Текст книги "Мятежник. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

Он дотянул, несмотря на все трудности. И до следующего, и до утра после. Три дня метался в горячке, а на пятый день Шеймус очнулся и сразу потребовал виски. Доктор, которого я запугал до икоты, грозя всевозможными карами, если Шеймус умрёт, клятвенно пообещал, что он выкарабкается, хотя левая рука уже не будет слушаться, как раньше.

– Ну ты и придурок, Майкл, – слабо улыбнулся Шеймус. – Под пули полез… Командир не должен…

– Сам ты придурок. Командир не должен, а друг должен, – хмуро отрезал я.

Сам погибай, а товарища выручай. У меня эта истина была выбита на подкорке.

Шеймус хотел возразить что‑то, но увидел мой взгляд и только махнул рукой. Иди, мол, отсюда. Я потрепал его по здоровому плечу и пошёл, дел у меня и в самом деле накопилось много.

Мы расположились на руинах заброшенного хутора, и единственный более‑менее уцелевший дом использовался теперь как лазарет. Я вышел наружу, подставил лицо солнечным лучам, постоял немного, глядя на мой отряд и происходящее вокруг. Костров не разводили, чтобы не выдать себя дымом, да и погода уже позволяла обходиться без них. Наоборот, парни спасались от жары в тени высокого ясеня. Прошёлся к постам караульных, проверил, всё ли у них в порядке.

Коллинз сидел на пеньке, разложив перед собой бумаги и записки, с которыми пытался играть лёгкий ветерок. Вид у парня был крайне озадаченный. Он систематизировал всю приходящую информацию по одному, только ему ведомому способу, сличал между собой, отсеивал правду от лжи, а слухи от фактов, и теперь он, пожалуй, был одним из самых информированных людей на всём острове. Сведения стекались отовсюду, из всех провинций.

Я подошёл к нему и уселся на деревянную чурку, заглядывая в его бумаги. От меня у него секретов не было, я был командиром отряда, он стал фактически начальником штаба.

– Ну, как он? – не отрывая взгляда от очередной записки, спросил Мик.

– Жить будет, – сказал я.

– Хорошо. А то на тебе совсем лица не было, – сказал Коллинз.

У меня осталось не так‑то много близких людей. Шеймус был одним из них.

– Любопытно как… – пробормотал он после недолгой паузы. – Чем больше они зверствуют, тем больше к нам идёт народу. Я раньше про такое только в книжках читал, а тут, гляди‑ка…

– Всегда так, – хмыкнул я.

По всему острову разгоралось то, что в учебниках истории назовут освободительной борьбой ирландского народа.

Карательная операция, развёрнутая англичанами, чтобы стать добивающим ударом, обернулась против них самих, прочёсывая остров, сжигая фермы и вешая мальчишек, генерал Максвелл добился того, чего не добились десятилетия агитации и пропаганды. Весь остров, от малых детей до глубоких стариков, поднялся против англичан.

Известия стекались отовсюду, и все говорили об одном и том же. Как крестьяне вилами и косами разогнали отряд полиции. Как бастуют докеры в портах, и грузооборот встал намертво. Как очередная компания деревенских мальчишек самовольно ушла партизанить в лес, даже не зная, кто командует ИРА, зато зная, что хороший англичанин – это мёртвый англичанин.

Те, кто ещё вчера запирал перед нами ставни, теперь выходили к дороге и совали нам в руки узелки с хлебом. Те, кто ворчал, что бунт – это грех, теперь молились за здоровье Пирса и остальных лидеров. Священники в своих проповедях благословляли на борьбу, читали с амвона имена расстрелянных и замученных. Каждая казнь на площади уже не внушала страх, а лишь укрепляла ненависть.

Генерал Максвелл воевал как умел, как привык это делать. Но он привык воевать с регулярными армиями, а не с народом. Это его и погубит. Уже погубило.

Глава 22

На следующий день по лагерю прошёл слух, что подлодки вернулись. Их, мол, видели то тут, то там, и что едва ли не каждый рыбак с побережья божился, что лично видел силуэты немецких подлодок в заливе.

С одной стороны, это меня воодушевляло, ведь если Канарис снова пришёл с подарками, это здорово нам поможет. С другой стороны, я сильно сомневался, что он стал бы действовать так открыто. Но потом я пришёл к выводу, что выйти со мной на связь он может только таким дурацким образом, с помощью слухов и сплетен. Главное, что он дал о себе знать нам, а от британских кораблей он как‑нибудь скроется.

Я поручил Коллинзу проверить всё, уточнить, где именно видели подлодки, и вскоре он пришёл ко мне с ответом. И даже не один, а с живым свидетелем, просоленным рыбаком, от которого за версту тянуло водорослями, рыбой и самым дешёвым табаком, таким же, какой курил Том Кларк.

– Это правда. Они вернулись, – сказал Коллинз.

– Ей Богу, мистер, я их сам видел, две, длинные такие, на сигары похожи, – разминая узловатыми артритными пальцами свою шапку, зачастил старый рыбак.

Он явно чувствовал себя неловко передо мной. Робел, как школьник у доски.

Я задумчиво почесал подбородок, прошёлся по амбару, в котором мы сейчас квартировали. Нужно выдвигаться к побережью, а это довольно опасно, побережье кишит британцами.

– Это всё, что известно? Пытались они выйти на связь? – спросил я.

– Нет, сэр. Да, сэр, – рыбак порылся в карманах своей штормовки, выудил оттуда клочок бумаги, отряхнул его от налипших крошек табака, протянул мне.

– С этого и надо было начинать, – проворчал я, забирая записку.

«Человеку, известному, как Майкл Джексон. Ждём в районе Грейстонс, Уиклоу. К.»

Записка была написана каллиграфическим почерком, аккуратным и мелким. Я повертел её в пальцах, рассмотрел со всех сторон. Больше ничего.

Канарис… Не так уж много людей знали о том, что лидер повстанцев Майкл О’Хара и публицист Майкл Джексон – один и тот же человек. Хотя я не удивлялся, что германская разведка в курсе. Скорее всего, британская тоже в курсе. Это беспокоило, но не слишком, шила всё равно в мешке не утаить. А вот то, что местом встречи было выбрано побережье Уиклоу, немного напрягало.

Деревня Килмаканог, родина Майкла О’Хары, находилась как раз в той стороне. Буквально в паре километров от указанного места.

– Это может быть провокацией, – заметил Коллинз. – За твою голову сассенах обещают пять сотен фунтов. За мою, кстати, всего двести.

С другой стороны, Канарис разумно не доверял нашему Военному совету, зная, что всё озвученное на совете может легко стать известно в британском штабе. А со мной он успел поговорить и составить обо мне впечатление как о человеке, который умеет хранить тайны.

Опять же, и Коллинз был прав. За лидерами восстания уже несколько недель шла охота, захватчики объявили награды за головы всех, кого считали хоть сколько‑нибудь значимой фигурой. По всем графствам развесили объявления с описанием примет, фотографиями, рассылали охотников, сулили большие деньги и помилование за донос. Деньги и впрямь большие, можно купить дом в Дублине, а то и не один.

Кого‑то это, может, и соблазняло. Но доносов почти не было. Народ, насмотревшись на виселицы и пепелища, готов был скорее укрыть повстанца, чем поверить англичанину.

Пойти, значит, сунуть голову в пасть голодному тигру. Не пойти… Тоже нельзя. Признание республики, оружие, боеприпасы, медикаменты, одним словом, помощь от кайзера, не поступят, если я спрячу голову в песок.

– Идём к Грейстонсу, – заключил я. – Но не всем отрядом. Малой группой. Мик, подбери надёжных парней, человек пять. Пойдём налегке.

– У нас все надёжные, – ответил Коллинз.

– Ты понял, о чём я, – сказал я.

К Шеймусу я зашёл попрощаться. Он уже не выглядел живым трупом, но всё ещё лежал, не вставая, рана едва затянулась, левая рука слушалась плохо. Это бесило его больше всего, физически сильный, самый сильный из нас всех, теперь был прикован к постели, как немощный старик.

– Возьми меня с собой, – завидев меня, потребовал он.

Слух о подлодках добрался до него раньше, чем пришёл я. Не надо быть большого ума, чтобы сложить два плюс два.

– Старина… Тебе врач не велел. Никаких нагрузок, помнишь? Да и много ли ты навоюешь с одной рукой? – сказал я, присаживаясь рядом на колченогий табурет.

– Я этому врачу шею сверну, клянусь тебе, – проворчал Маккормик. – А что навоюю, так я и с одной рукой с англичанами управлюсь не хуже других.

– Поэтому останешься здесь, за главного, – сказал я. – Мы только туда и обратно, за пару дней управимся. Лежи и лечись.

Он выругался на гэльском, я коротко усмехнулся и тронул его за здоровое плечо.

– Давай там только не геройствуй один, – сказал он, хватая меня за руку. – А то кто тебя прикроет, пока я здесь?

– Не буду, – пообещал я.

Выдвинулись тем же вечером. Я, Мик и ещё шестеро парней, в том числе, оба сапёра, Дин и Брайан. Рыбак повёл нас тайными тропками, в обход основных дорог, через холмы и лощины. К моему родному Уиклоу, откуда молодой клепальщик Майкл сбежал на заработки в столицу.

Будь я начальником МИ‑5, охотящимся за лидерами повстанцев, непременно оставил бы в Килмаканоге засаду. Или вообще вычислил семьи лидеров и взял их в заложники, как только бы представилась возможность. Отличный рычаг давления. Да, не по‑джентльменски, но эта война давно уже перешла все рамки дозволенного. Да и джентльмены ведут себя по‑джентльменски только с равными себе, а мы для англичан, как ни крути, унтерменши.

Шли к побережью двое суток, отлёживаясь днём в схронах и двигаясь ночью, при свете луны, благо, летние ночи были светлые. И за эти двое суток я лично сумел убедиться в том, о чём знал только из донесений Коллинза.

Остров горел.

То, что началось как выступление горстки храбрецов под началом поэта, теперь стало всенародным и всеобъемлющим восстанием, охватив всю Ирландию, как лесной пожар. На это изначально надеялись Пирс и остальные, но только карательные рейды британской армии смогли убедить селян взяться за оружие.

В одной деревне мы увидели сожжённый участок Королевской ирландской полиции, в другой на телеграфном столбе висел трёхцветный флаг Республики, наспех сшитый из чего попало, из юбок с оборками и шторы. На перекрёстках виднелись остовы грузовиков и остатки сожжённых армейских колонн, мосты были разобраны, дороги перекопаны.

Народ больше не боялся. Даже больше того, народ почувствовал вкус крови. Тем сложнее будет потом вернуться к нормальной жизни, если она вообще будет возможна.

Максвелл сам толкнул крестьян в наши объятия. Когда человеку нечего терять, он перестаёт бояться.

На окраине одной из деревень нас догнал отряд добровольцев под началом местного школьного учителя, с дедовскими мушкетами и косами, перекованными в пики, в руках. Кто‑то был вооружён трофейным английским оружием, но таких было немного. Они даже не знали, кто командует ИРА и в чём смысл Республики, они просто шли драться с оккупантами, потому что не видели другого выхода. Их командир попросил у меня хоть какого‑нибудь приказа, и я отправил их к Килбрайду, на подмогу отряду Дейли. Весь остров теперь так и воевал, децентрализованно, почти без связи с командованием и соседями. На одном энтузиазме и злости, и этого хватало.

К берегу Ирландского залива вышли на третью ночь.

Рыбак провёл нас к деревушке, и нас в ней ждали. Но не германцы.

Едва мы показались на окраине деревни, как из крайнего дома выскочил священник в сутане и замахал на нас руками.

– Назад, ради Бога, назад! – зашипел он, отгоняя нас прочь, как воробьёв с грядки. – Тут солдаты в деревне! Целая рота! В деревне и на берегу!

Нас два раза упрашивать не пришлось, отошли назад вместе со священником, который представился как отец Диармайд.

Мы засели за каменной оградой, и святой отец начал перечислять последние новости свистящим шёпотом.

– С утра пришли, заняли дом старосты, допрашивали его. Потом половина ушла к берегу, в дюны. Кого‑то они ждут на берегу, – зачастил священник. – Готов поспорить, это вас ждут.

Мы с Коллинзом переглянулись, и я понял, что мы подумали об одном и том же. Крот. Кто‑то слил британцам и место, и время нашего прибытия. Либо штаб течёт, либо они перехватили кого‑то из рыбаков, либо просто догадались и всё так совпало. Но жизнь отучила меня верить в счастливые совпадения. В любом случае, сейчас это всё уже неважно. Важно то, что путь к берегу закрыт, что там нас ждёт ловушка, уже готовая захлопнуться. Главное, чтобы со стороны холмов теперь нас не погнали туда, как лис во время охоты.

– Сколько до условленного места? – спросил я нашего проводника.

– Полмили отсюда, – неуверенно проблеял тот. – Там лодка в камнях спрятана. Но это если через деревню…

– Другие дороги есть? – спросил я.

Рыбак заколебался, и священник ответил раньше.

– Есть. Старая контрабандистская тропа, – сказал он. – Я проведу, я её с малолетства знаю.

Я взглянул на святого отца по‑новому. Впрочем, грехи молодости у каждого свои собственные.

– Дин, Брайан, Эйден. Нужно пошуметь у деревни, пощупать британца за вымя, – сказал я. – Пошуметь и отойти, не более. Отвлечь.

– Сделаем, – закивали парни.

Отец Диармайд повёл нас через скалы, и чёрная сутана укрывала его от чужих взглядов не хуже маскхалата.

– Осторожнее, ради Бога, – сказал он. – Здесь местные‑то ноги ломают, бывает.

В темноте идти по скользким острым камням приходилось медленно и аккуратно, как по минному полю, рискуя свалиться вниз по склону и сломать не только ногу, но и шею. Вскоре со стороны деревни послышались первые выстрелы, сперва реже, потом британцы ответили настоящей канонадой. Гулко бахнула граната где‑то за гребнем холма. Наши проводники даже бровью не повели, весь остров уже успел привыкнуть к пальбе и взрывам.

Но мы всё‑таки пошли чуть быстрее, и вскоре скалы перед нами расступились, открывая крохотную бухточку, зажатую между скал и незаметную ни с берега, ни с моря. Тут же виднелся грот, явно искусственного происхождения, в котором можно было укрыть не вполне законные товары на какое‑то время. Прибой мерно накатывал на берег, море равнодушно облизывало острые серые камни.

Рыбак скользнул внутрь грота, вышел, поставил зажжённый фонарь на камень. Так, чтобы его было видно с моря, но не с берега. Через несколько минут тусклый огонёк блеснул где‑то далеко в темноте.

– Ждут, получается, не ушли ещё, – пробормотал наш проводник. – Пожалуйте, мистер Джексон.

Подлодок в темноте видно не было, но крохотный огонёк покачивался на волнах, и мы с Коллинзом вытащили лодку на воду. Будь это британской многоходовкой, нас бы давно уже взяли.

Мы поплыли вдвоём с Коллинзом, остальные остались на берегу, прикрывать. Обманчиво спокойное море на самом деле оказалось довольно бурным, и мне пришлось налечь на вёсла изо всех сил, чтобы нас не относило обратно к берегу. Мик и вовсе позеленел, хватаясь за борта утлой лодчонки. Мы плыли на огонёк, точно мотыльки на пламя, и вскоре стало можно различить тёмные силуэты немецких подводных лодок. Снова две, в надводном положении, в некотором отдалении друг от друга.

– Hey! Wer ist das im boot? – тихо окликнули нас.

– О’Хара, –ответил я.

– Sie können festmachen, – ответили с подлодки.

Я воспринял это как разрешение, чисто по интонации, потому что слов я не понял.Подобрался поближе, со второго раза поймал брошенный конец верёвки. Деревянный борт лодки мягко ткнулся в стальную обшивку, прижался, словно поросёнок к свиноматке. В этот раз мы оба поднялись на борт,оставаться в лодке Мик наотрез отказался, и мы по очереди спустились в тёмную утробу немецкой подлодки, где было душно и тесно, а желтый тусклый свет электрических ламп бил по глазам.

Канарис ждал нас в кают‑компании, всё такой же подтянутый и нарочито бодрый. Обменялись рукопожатиями, я представил ему Коллинза. На столике уже стояли стаканы и бутылка коньяка. Матрос в серой робе торопливо поставил на стол ещё один стакан и удалился.

– Рад видеть вас в добром здравии, – сказал Канарис. – Честно говоря, мы уже собирались уходить.

– Взаимно, герр капитан‑лейтенант, – сказал я. – Мы были довольно далеко от побережья, а поезда больше не ходят.

– Да, это точно, – одними губами улыбнулся разведчик. – Прошу к столу.

Сели, Канарис откупорил бутылку и разлил трофейный коньяк по стаканам, по чуть‑чуть.

– Честно говоря, я предпочёл бы виски, – тихо сказал Коллинз по‑гэльски.

– К сожалению, виски у нас нет, – улыбнулся подводник. – И нет, я не знаю вашего языка. Догадался. Можете прихватить с собой в следующий раз, с удовольствием попробую.

Я немного напрягся, но виду не подал. Выпили, я чуть посмаковал напиток. Пожалуй, только ради этого можно было прибыть сюда.

– Мне доложили, что на берегу несколько оживлённо, – сказал разведчик. – Ваших рук дело?

– Отчасти. В деревне засели британские солдаты, понадобилось их немного отвлечь, – сказал я.

– Шайзе… Это было нежелательно, – вздохнул он. – Ладно, как‑нибудь разберёмся. Значит, времени у нас немного, потому перейду сразу к делу. Берлин принял решение.

Он выждал драматическую паузу, наблюдая за нашей реакций.

– Германская империя, равно как и её союзники из числа Центральных Держав, готовы официально признать независимость Ирландской Республики. Документ готовится. Это вопрос, может быть, нескольких дней.

Я помолчал, переваривая эту информацию. Вот и оно, то, ради чего всё затевалось. Мы больше не будем бунтовщиками, мы будем независимым государством, пусть даже не для всего мира. Но дальше – больше. Империи придётся с нами считаться.

– И что Берлин потребует взамен? – спросил я.

Канарис улыбнулся, на этот раз вполне искренне.

– До чего же приятно, чёрт возьми, работать с понимающими людьми, – сказал он и отпил ещё немного коньяку. – Взамен… Берлин просит вас просто продолжать своё дело. То, что вы уже делаете и так. Продолжайте связывать Британию по рукам и ногам. Каждый солдат, вынужденный торчать здесь, это солдат, отсутствующий во Фландрии.

– Плевали мы на Фландрию, – проворчал Мик.

– Ошибаетесь, герр Коллинз, – сказал Канарис. – Чем сильнее будет шататься Британия, тем лучше для вас. И чем сокрушительнее будет её поражение на континенте, тем сильнее она зашатается. Неужели вы не мечтали освободить, например, Шотландию? Или Уэльс? Эти земли не принадлежали англичанам. Они оккупированы.

Я усмехнулся. В нашем лице кайзер нашёл для себя неплохой инструмент, чтобы расчленить ослабленного соперника. И даже не делал из этого тайны. А может быть, Канарис, зная мою нелюбовь к витиеватым дипломатическим уловкам, говорил сейчас максимально прямо.

Это не дружба. Это временный союз, неравный, но мы оба помогали друг другу достичь своих целей. Я отлично знал цену этому союзу.

И всё‑таки внутри шевелился мерзкий червячок сомнения, потому что я понимал, что помогаю сейчас выиграть войну кайзеру, который в реальной истории проиграл. Я не знал, каким станет мир после этой победы. Кайзеррейх, европейский гегемон в мире, где страны Антанты проиграют…

Или отказаться и надеяться только на себя, но тогда жаждущая реванша Англия бросит сюда все силы после того, как на континенте установится шаткий мир. И тогда уже у нас не будет ни шанса.

– По рукам, герр капитан‑лейтенант, – сказал я, поднимая стакан. – За Республику.

– За Республику, – сказал Канарис, и мы втроём чокнулись и выпили.

Дублинский замок, штаб Британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл пил. Беспробудно, по‑скотски, кидаясь табакерками и пресс‑папье в денщика и штабных офицеров, которые пытались попасть к нему на приём.

Он пил, только чтобы не чувствовать той горечи и пустоты, которая бывает в момент осознания безвозвратной потери. А Ирландия была потеряна, и во многом благодаря ему. Когда он трезвел – горечь возвращалась, и вместе с похмельем это было невыносимо.

Теперь же все запасы виски кончились, денщик и все остальные наотрез отказывались приносить выпивку, даже под угрозой разжалования. Генералу было худо.

На столе перед ним, в окружении пустых бутылок, лежала телеграмма из Лондона, которую он прочитал уже четырежды. Практически выучил наизусть. Слова в ней были обтекаемые, дипломатичные, про необходимость мирного урегулирования и изменившиеся обстоятельства, что генерала ждут в столице с отчётом, но между строк яснее ясного читалось – ты проиграл. Джон Гренфелл Максвелл с треском проиграл, и теперь Британия вынуждена идти на уступки дикарям‑мятежникам, договариваться с теми, кто должен висеть на виселице.

Он, генерал, не знавший поражений, кавалер орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, лично получавший награды из рук короля, побит голодранцами с вилами и косами.

Генерал перевёл мутный взор на лежащий на столе револьвер. Долго смотрел на него, вытер мокрые губы тыльной стороной ладони, затем взял револьвер в руку. Впервые за долгое время рука не дрожала.

В пустом кабинете грянул выстрел.