Текст книги "Мятежник. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

– О’Хара, – тихо позвал он.

Я остановился.

Планкетт, осунувшийся, тощий, бледный как саван покойника, молча показал мне на место рядом с собой. Я нахмурился, но всё‑таки уселся на покрытую росой траву.

Некоторое время мы просто молчали, сидя рядом и глядя на светлеющий горизонт. Шелестела листва, яблони в цвету казались целиком белыми, словно покрытые снегом.

– Я был против тебя. С самого начала, – сказал Планкетт вдруг.

– Бывает, – пожал я плечами.

Зла на него я не держал. Я и сам даже не пытался это исправить. Хотя мог бы.

– И по большей части неправильно, – понуро сказал Планкетт. – Это… Это трудно признавать.

Я промолчал.

– Восстание должно было пойти по‑другому, – продолжил он. – Красиво. Благородно. Я думал об этом годами. Представлял каждую деталь.

– Ожидание и реальность чаще всего не совпадают, – сказал я.

– Ну… Так и получилось, – слабо улыбнулся он. – А тут ещё ты, со своими грязными методами. Взрывами, стрельбой.

Обычно это звучало от него как упрёк. Но не в этот раз.

– Знаешь, что самое неприятное? Сработали именно они, – вздохнул Планкетт. – И поэтому мы сейчас здесь, а не в тюрьме или у расстрельного столба.

Он закашлялся, долго, лающе, в лёгких у него что‑то хрипело и булькало. Я сидел и ждал, затаив дыхание.

– Проклятье… – выдохнул он, утирая губы платком. – Не думал, что скажу это тебе… Но… Извини. Я порой был не прав.

Я кивнул. Иногда это самое сложное – признать свою неправоту.

– И ты меня извини. Я порой тоже перегибал, – тихо ответил я.

Он протянул мне сухую тонкую ладонь, и я осторожно пожал её. Помолчали ещё немного, глядя на розовеющее небо.

– Иди, – сказал вдруг Планкетт. – Посты сами себя не проверят.

Я посмотрел на него, понимая, что ему уже недолго осталось харкать кровью.

– Иди, это приказ члена Военного совета, – усмехнулся он.

– Говорят, смена климата помогает… И собачье мясо… – проговорил я, поднимаясь и отряхивая мокрые от росы брюки.

– Пошёл ты, О’Хара, – фыркнул он. – Мне уже ничего не поможет, я это понимаю. Так хоть умру на родной земле.

Я ничего не ответил. Джозеф Планкетт уже снова смотрел на рассвет, закутавшись поплотнее в шинель. С видом человека, который сделал последнее важное дело перед смертью. Я ушёл.

Следующим вечером, когда мы ужинали в амбаре одного из сочувствующих фермеров, к нам прибежал посыльный от Дейли. Значит, случилось что‑то неординарное, и я напрягся, увидев на пороге запыхавшегося подростка и брошенный перед амбаром велосипед.

– Мистер О’Хара… Я от мистера Дейли… Срочно… На словах, – выдохнул он, ошалевшим взглядом разглядывая амбар и наш скромный ужин.

– Говори, – нахмурился я.

– Он говорит, это правда, то есть, он проверил это через двух разных людей, один из Корка, другой швейцарец, точно правда… – торопливо забормотал посыльный.

– Да что же⁈ – рыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение вместе с ледяным комком страха.

– Немцы взяли Верден, – сказал он.

Я замер, но остальные в амбаре, кажется, даже не поняли, что в этом такого, продолжая ужинать, перешучиваться и разговаривать.

– Взяли? – переспросил я.

– Так сказал мистер Дейли, – кивнул посыльный. – Прорвали фронт, французы отступают. Говорят, уже неделю как.

Я тихо выдохнул. Ну вот и всё. Бабочка в Дублине взмахнула крылом, в Лотарингии прорвали фронт, и вся история двадцатого века теперь пойдёт по‑новому.

Глава 20

Верден, крохотная деревушка на просторах Франции, ставшая символом бесчеловечной бойни на истощение, теперь принадлежала кайзеру. Одна из самых страшных битв в истории человечества закончилась раньше, чем должна была, и совсем не так, как в той истории, откуда явился я. Верден должен был выстоять.

Но не выстоял.

Не потому, что кайзеровские войска вдруг проявили невероятную храбрость. А только потому, что мы, сидя в полях Килдэра, оттянули на себя значительную часть британских войск с континента. Ту часть, которой и не хватило Западному фронту. Самую малость не хватило, может, даже пары батальонов. Наше восстание позволило кайзеру победить под Верденом, и пусть во всём мире только я осознаю важность и невозможность этой победы, для нас это тоже хороший сигнал. Чем хуже для Англии, тем лучше для нас.

И в то же время, чем дороже мы обходимся короне, тем быстрее ей захочется покончить с нами одним решительным ударом, быстро и жестоко. Терпение у империи не бесконечное, и мы исчерпали его запас уже давным‑давно.

– Значит, сейчас на нас навалятся всерьёз, – задумчиво произнёс я, когда посыльный вскочил на велосипед и уехал.

– А до этого было в шутку? – хмыкнул Шеймус.

– До этого было с расчётом на то, что мы сдадимся. Теперь будет на уничтожение, – сказал я. – Значит, надо действовать на упреждение.

Коллинз поднял голову от своих бумаг, прищурился, глядя на меня. Этот здоровяк с тяжёлой челюстью и хмурым взглядом оказался настоящим талантом в плане оперативной работы. Пока я воевал, Коллинз плёл паутину из осведомителей. Железнодорожные клерки, горничные в отелях, телеграфистки и телефонистки, официанты, даже проститутки и бродяги, сочувствующие делу Республики, снабжали нас информацией, порой даже не зная конечных адресатов.

– Предлагаешь открыть сезон охоты? – спросил он.

– Жечь колонны, конечно, хорошо, – сказал я. – Но мы рубим щупальца кракену, вместо того, чтобы отрубить ему башку.

– Какому кракену? Какую башку? – не понял один из наших сапёров.

– Английское руководство, болван, – проворчал его напарник. – Мистер О’Хара имеет в виду генералов и прочих важных шишек, так ведь?

– Точно так, – сказал я. – Офицеры. Судьи. Полицейские. Чиновники.

Я, помнится, уже предлагал развернуть революционный террор, и в тот момент моё предложение поддержки не встретило. Посмотрим, что скажут теперь.

– Среди них достаточно много ирландцев, – осторожно заметил Шеймус.

Я задумчиво кивнул, в этом тоже своя правда есть. Хотя после стольких дней восстания иллюзий по поводу британских хозяев не должно остаться ни у кого. Честный человек таким хозяевам служить не будет.

– Пусть увольняются, – сказал я. – Или хотя бы саботируют свою работу. Если они ирландцы, а не западные британцы.

На том и порешили.

Составлением списка целей занялся Коллинз, в этом вопросе доверять ему можно было абсолютно. Я бы точно наломал дров, а вот он добавлял только тех, кто реально причинял вред Ирландии. Особо ретивый контрразведчик, выбивающий признания пытками, перебежчик из старых добровольцев, знающий в лицо практически каждого, судья, отправляющий на виселицу, даже не рассматривая дело, за одну только ирландскую фамилию, и так далее.

Работали аккуратно и тихо, парами или тройками, в штатском, проникая обратно в разорённый Дублин, опутанный сетью блокпостов и стиснутый в лапах оккупационного режима. Подходили к целям, делали дело и растворялись в толпе раньше, чем падало тело. Никаких криков о свободе или мести, на этом я акцентировал внимание особо. Пусть лучше гадают, чем запускают новый маховик репрессий.

Контрразведчика, к моему удивлению, отработали первым. Этот садист каждое воскресенье ходил в одну и ту же церковь одним и тем же маршрутом, в сопровождении одного только денщика, так что убрать его не составило никакого труда, прямо на крыльце собора. Шесть пуль прямо через свёрнутую газету, и англичанин делится опытом с чертями в аду.

Через неделю в Дублине застрелили судью, прямо на пороге суда, затем разобрались с перебежчиком. Мольбы о пощаде ещё долго стояли у меня в ушах, умирал он долго и мучительно. Сборщика налогов, который, по сути, грабил фермеров и простых рабочих, застрелили в его экипаже, в голову. Практически каждый день в Дублине лилась кровь, хотя англичане делали всё для поддержания хотя бы видимости порядка.

Я ожидал, что по всему острову прокатится новая волна карательных рейдов, но британцы сумели меня удивить. Рейдами они, конечно, ответили, но случилось кое‑что ещё. Англичане перестали ходить в одиночку. Потом перестали ходить пешком. Потом стали выезжать из своих казарм и штабов только большими колоннами, с кучей охраны, прикрывшись бронёй.

А потом и колонны почти перестали выезжать.

Англичане всё сильнее укреплялись в пунктах постоянной дислокации. Закладывали окна кирпичом, закутывали казармы и заборы в колючую проволоку, обкладывались мешками с песком. Прятались, как улитки в раковине. Если раньше британский офицер мог вальяжно прогуливаться по набережной Лиффи с тросточкой в руках, полагая себя хозяином мира, то теперь он сидел за забором, боясь высунуть нос наружу. Выходили только большие и медленные конвои. Которые из‑за своих размеров и неповоротливости становились прекрасной мишенью для засады.

Они сами загнали себя в угол, сами сели в осаду, понимая, что опасность может подстерегать их абсолютно везде. Город принадлежал им только в светлое время суток, и то не весь, а ночью город, несмотря на комендантский час, принадлежал нам. Этого я и хотел добиться.

Кларк и его люди тоже включились в работу, с удвоенным энтузиазмом неся отмщение за тех, кто не дожил до этого дня, а мы работали больше в полях, за пределами города. Британцы сами заперлись в своих лагерях, и мы теперь вновь стали хозяевами острова, свободно передвигаясь почти везде.

Собственно, только поэтому мы и нашли этот чёртов лагерь.

Мы что‑то такое уже подозревали. Да и Коллинз получал какие‑то обрывочные сведения, на уровне слухов. Что англичане свозят пленных куда‑то в одно место, в район военного лагеря Куррах, и не только пленных, но и вообще всех, кого подозревали в сотрудничестве с повстанцами. Большой военный лагерь на окраине Килдэра англичане поставили чуть ли не в Средние века, во всяком случае, так говорили местные. Что даже старики не помнят, когда его там основали.

Посмотреть на Куррах я решил своими глазами, взял с собой Шеймуса и ещё пару человек в сопровождение.

И то, что я увидел там, лёжа в высокой траве на склоне холма, заставило всё моё нутро сжаться в ледяной комок.

Высокие заборы с колючкой, вышки, прожекторы, длинные дощатые бараки, грязь, сидящие на корточках измождённые скелеты в обрывках зелёной формы. Не хватало только надписи «Arbeit macht frei» над воротами. Концентрационный лагерь, как он есть. Собственно, англичане их и придумали, ещё в англо‑бурскую, и пусть до немецкой машины по уничтожению людей этот лагерь не дотягивал, условия тут всё равно были нечеловеческими.

И теперь я смотрел на это, чувствуя, как чья‑то когтистая лапа сжимает сердце, и я ничего не могу с этим поделать. Не сейчас, не вчетвером.

За проволочным ограждением ходили люди. Тени людей, худые, в лохмотьях, с пустыми взглядами, разительно отличающиеся от лощёных сытых рож на вышках и у ворот. Заключённых тут было несколько сотен, по примерным подсчётам, а бараки могли бы вместить добрую тысячу. Их выводили на работы, простейшие, но тяжёлые, копать, таскать, дробить камень, и охрана не стеснялась ни в выражениях, ни в применении физического воздействия.

– Сволочи… – прошипел рядом Шеймус, кривясь от отвращения.

– Запоминай всё, – тихо сказал я. – Вышки, пулемёты, маршруты караула. Мы их вытащим, клянусь тебе, вытащим.

Подготовка заняла четыре дня в самом бешеном темпе. Хотелось покончить с этим как можно скорее, но я понимал, что спешка может привести к тому, что мы сами окажемся гостями этого славного местечка.

Я стянул к Курраху все доступные силы, свой отряд, парней Дейли, часть ИГА, отряд Макдоны, больше сотни человек в сумме, и это создавало опасность, что генерал Максвелл прихлопнет нас одним ударом. Но дело того стоило.

Ударили глубокой ночью, в предрассветный час, когда даже самый бдительный часовой вынужден бороться со сном изо всех сил.

Сначала сняли дальние посты, без шума и пыли, нашлись среди нас бывалые охотники, которые могли подкрасться хоть к трепетной лани. Потом пулемёты вдарили по вышкам, лишая их возможности выкосить нас ответным огнём, и мы рванули к воротам.

– Сбивайте замок! – заорал я на бегу.

Ворота пришлось открывать зарядом взрывчатки, благо, у сапёров было всё готово.

Англичане даже не поняли, что произошло. Они привыкли, что они тут властвуют безраздельно, что пленные не могут даже ответить на злобный окрик. А теперь, когда из темноты на них выскочила вооружённая толпа, охранники растерялись. Часть пристрелили сразу же, часть заперли в одном из бараков, пригрозив спалить всё к чёртовой матери, чтобы они там сидели смирно. Кто‑то из охранников пытался отстреливаться, нескольких наших даже ранило в суматохе боя, но в целом англичане не смогли ничего противопоставить решительному натиску.

– Открывайте бараки! – приказал я.

Замки сбивали кувалдами и прикладами, вышибали двери, и оттуда, из темноты, пошатываясь, выходили люди, не верящие своим глазам. Худые, грязные, порой даже плачущие от избытка эмоций. Откуда‑то поблизости доносился истерический смех, и этот безумный хохот в темноте пугал даже больше, чем любые рыдания.

Один старик, вернее, даже не старик, а просто мужчина, резко постаревший от нечеловеческих условий лагеря, схватил меня за рукав.

– Я знал! Я знал, что вы придёте! – вновь и вновь бормотал он.

Среди освобождённых находились и знакомые лица, те, кого мы считали погибшими или пропавшими без вести. Некоторые сразу хватали трофейные винтовки и вставали в строй, трое ещё крепких мужчин направились к бараку, в котором мы заперли охрану.

Я не препятствовал. Заключённые поменялись местами со своими мучителями, и теперь жаждали расплатиться за всё. Даже если бы я попытался их остановить, меня бы просто не поняли. И даже если бы винтовок им не досталось, охрану лагеря порвали бы голыми руками.

Из лагеря выгребли всё, что могло пригодиться, оружие, боеприпасы, медикаменты, документацию. Даже униформу и обувь. Я лично проследил, чтобы из административного корпуса вынесли всё, приказы, списки, телеграммы, с Коллинзом потом ознакомимся на досуге. Что не смогли унести – сожгли. Зарево от горящих бараков видно было, наверное, даже из Дублина.

Уходили быстро, вновь разбиваясь на мелкие группы и растворяясь в предрассветных сумерках. Тех, кто не мог идти сам, тащили на себе. К рассвету от лагеря Куррах остались только пепелище и покорёженные ворота.

Дублинский замок, штаб британской королевской армии

Генерал Джон Гренфелл Максвелл плеснул в стакан виски. Шотландский, не местный. Местному он не доверял. Виски становился его постоянным спутником и лучшим другом, как только день заканчивался, настолько, что засыпал генерал теперь только после двух стаканов. Это его злило, даже больше, чем донесения от бестолковых идиотов, по какому‑то случайному совпадению дослужившихся до больших званий и ставших его подчинёнными.

За окном кровавым багрянцем по небу разливался закат. Город лежал внизу, обманчиво тихий, и эта тишина казалась генералу предвестником бури. Максвелл знал, что как только зайдёт солнце, улицы вновь будут наводнены бандитами и убийцами, охотящимися исключительно за британскими офицерами. Он и сам не покидал замок после заката. Даже кабинета не покидал, ночуя прямо на рабочем месте, объясняя это рабочей необходимостью, а не страхом за свою жизнь.

Стопка донесений на столе за его спиной росла и множилась с каждым днём, и генералу нужно было доложить наверх хоть что‑то хорошее, но ничего позитивного отыскать не удавалось. Лагерь Куррах сожгли, и теперь сотни мятежников расползлись по острову, как тараканы, вместе с захваченным оружием, боеприпасами и лагерной документацией. Убитые офицеры и гражданские из числа лоялистов. Каждую ночь убитых становилось всё больше, и среди солдат ползли нехорошие слухи про террор, который прекратится только тогда, когда последний британский солдат погрузится на корабль и отчалит от ирландского берега. Чиновники отказывались теперь выезжать без вооружённого конвоя, гарнизоны, которым он лично приказал предпринять все меры предосторожности, теперь походили на осаждённые крепости.

Ещё и эти взгляды местных… Прислуги, обычных горожан, даже некоторых солдат. Вслух никто ничего не осмеливался сказать, но генерал порой ловил жгучую ненависть во взглядах.

Это была не та война, которую Максвелл умел вести. Он бил дикарей в Египте и Судане, дрался с бурами. И пусть ирландцы – такие же дикари, дрались они отчаянно, даже генерал это признал. Здесь не было линии фронта в привычном понимании, это была неправильная война, нечестная. Он привык к врагу, которого видно, который носит форму со знаками различия, а здесь врагом мог оказаться любой молочник или газетчик. Здесь нельзя было выиграть сражение, потому что не было больше сражений, были только трупы его офицеров и дым над горизонтом.

Телефон на столе зазвонил внезапно, особый телефон, и от резкого звука у генерала пот выступил на спине. Прежде он не звонил ни разу.

Генерал провёл рукой по лицу, облизнул пересохшие губы. Неловким движением уронил полупустой стакан с подоконника, чертыхнулся. Снял трубку, вытирая мокрые от виски руки полами кителя.

– Генерал Максвелл, слушаю, – выдавил он.

В трубке что‑то потрескивало и шипело, длинная линия тянулась через всё Ирландское море, но голос он всё равно узнал без труда, пусть даже и слышал всего два раза в жизни, на торжественных приёмах. Генерал, сам того не осознавая, вытянулся по стойке смирно.

Голос говорил тихо и медленно, и это казалось страшнее, чем если бы с той стороны летели проклятия и оскорбления. Словно генерал разговаривал не с человеком, а с живой машиной, всесильнойи безжалостной, способной одним словом разрушить карьеру и жизнь.

Речь шла о престиже империи, о прорыве фронта, о падении Вердена и том, что ситуация требует немедленного разрешения. Батальоны нужны во Фландрии. Генерал внимательно ловил каждое слово, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот, его тошнило, голова кружилась от выпитого виски. Он молчал, не в силах выдавить ни слова, а его собеседник принял это за почтительность и готовность слушать приказы.

– Весь мир смотрит на вас, генерал. И я понимаю всю трудность вашего положения, но с этим восстанием необходимо покончить. Немедленно, – тихо произнёс голос. – Либо принять условия мятежников, что грозит непредсказуемыми последствиями для всего государства. Надеюсь, вы примете верное решение и поступите как джентльмен. Вы поняли меня, генерал?

– Так точно, – просипел Максвелл, и его взгляд наткнулся на револьвер «Уэбли», лежащий на столе рядом с документами.

Телефонная трубка щёлкнула и замолчала. Разговор окончен.

Ещё какое‑то время генерал стоял в пустом кабинете с трубкой в руке, затем прошёл к карте острова, утыканной флажками. Чужих флажков на ней было в разы больше, и он понимал – будет ещё хуже.

– Немедленно… – хмыкнул он себе под нос.

Поискал взглядом стакан, выругался, заметив осколки на полу. А затем приложился прямо к бутылке виски, глотая его, как воду, чтобы унять липкий страх, подтачивающий его изнутри.

Глава 21

Лето выдалось дождливым и прохладным, как, впрочем, почти всегда в этих местах. С одной стороны, это играло нам на руку, в плохую погоду гораздо проще остаться незамеченным, а с другой – я успел уже возненавидеть сырость и грязь. Не болота Фландрии, конечно, где парни в окопах воюют по колено в грязи, но тоже не сахар.

Поэтому плохую погоду мы старались пережидать под крышами, на отдалённых фермах, в коровниках, на сеновалах. Сейчас мы третий день уже стояли на ферме рыжеусого Эдриана Армстронга, которого я знал ещё по Дублину. Он вместе с сыном привозил в город картошку и газеты. Был он упрямым мосластым ирландцем, сочувствующим нашему делу, но только сочувствующим. Браться за оружие он отказывался, ведь тогда некому будет кормить семью, а вот его сын присоединился к партизанам и теперь воевал вместе с отрядом Коннолли.

Сам Эдриан тоже всю жизнь ждал этой войны. И вот наконец дождался. Мы сидели с ним за одним столом, и он теребил в пальцах потухшую трубку, задумчиво глядя в окно, за которым барабанил мелкий противный дождь. И рассказывал такое, от чего у меня кишки сворачивались в ледяной узел.

– В Нейсе вешают теперь каждый день, – глухо сказал он. – Поставили столы у церкви, согнали народ, и вешают. Офицерик, писарь, да поп. Выводят человека, зачитывают приговор, а через пять минут человек уже на верёвке болтается. Суд, называется. По законам военного времени.

– Суд, говоришь, – хмыкнул я.

Мне вдруг вспомнились все те истории про советских партизан. Их тоже вешали после «суда», фиксируя казни на фотоплёнку. Когда не получается поймать партизан, регулярная армия начинает вешать всех подряд, обязательно соблюдая видимость законности. Непременно с протоколами суда, печатями и подписями, чтобы в донесениях наверх можно было сказать, что они не расстреляли двадцать мирных жителей, а привели приговор в исполнение по решению военного трибунала. По факту разницы никакой, но бумажки и протоколы позволяют считать себя джентльменом, а не убийцей.

– Я сам видел, – пожал плечами Эдриан. – Кузнеца судили, из Блессингтона, О’Тула, ты его должен знать, он вашим ребятам лошадей подковывал. Кто‑то донёс, видать. Завели его, зачитали по бумажке, спросили, признаёт ли он вину. Он молчал. Ну его и вздёрнули, мол, раз молчит, значит виновен. Прямо на фонарном столбе, и тело снимать запретили.

Я мрачнел с каждым словом фермера, кулаки сами собой сжимались в бессильной злобе. Я обнаружил это, когда почувствовал, как ногти впились в ладонь.

– У Донахью сынка забрали, младшего, Билли который, – продолжил фермер. – Он сопляк совсем, а взяли за то, что с мушкетом навстречу солдатам вышел. Там и пороха‑то не было, ан нет, пришили ему нападение на представителя власти, мать его на коленях перед тем майором ползала, умоляла. Увели куда‑то парнишку, и ни слуху ни духу, а он даже в ИРА не состоял, так только, с записками иногда бегал.

Он посмотрел мне в лицо. Без злости, с одним только немым вопросом во взгляде.

– Ищут они вас, мистер О’Хара, – вздохнул он. – Командиров ищут. Стариков пытают, баб… Уже целыми ротами деревни прочёсывают, в каждый погреб заглядывают. Сказывали, генерал неделю сроку дал, чтобы вас извести.

Я молча кивнул. Максвеллу, видимо, засадили особенно глубоко после того, как восстание из Дублина перекинулось на весь остальной остров. И теперь он действовал, как умел, как привык действовать в Африке. Не можешь изловить партизана – лови тех, кто помогает партизанам, жги деревни, чтобы партизанам негде было искать помощи. Запугай население. Максвелл, похоже, совсем отчаялся.

– Спасибо, что рассказал, – тихо произнёс я.

– Так я не за спасибо… Я для того, чтобы вы их прогнали, – сказал фермер. – Чтобы никто безнаказанным не остался.

– Не останется, – отрезал я, и он кивнул.

В чём‑то он, конечно, был прав. Но я понимал ещё кое‑что. Что‑то такое, за что меня перестали бы уважать, если бы я произнёс это вслух. Каждая виселица, каждый замученный англичанами житель работали на нас лучше, чем годы агитации и самые красноречивые проповеди. Генерал сам толкнул сомневающихся в наши объятия. Равнодушных превратил в сомневающихся, сомневающихся – в наших союзников. На место каждого повешенного вставали его братья, сыновья и родственники.

Я как раз обдумывал, как бы нам получше использовать эту новость, как вдруг снаружи громко и резко ухнул филин.

Только филины днём не ухают.

Это был условный сигнал часового, который следил за подходами к ферме Армстронгов. Я вскочил на ноги сразу же, хватая винтовку, в этот же момент в двери ввалился Коннор, один из самых младших бойцов в моём отряде. Семнадцать лет, краснолицый мальчишка с пушком под носом, но уже успевший отправить в ад не одного сассенах.

– Солдаты! Много! По дороге, на грузовиках и пешком! – выпалил он.

– Много это сколько? – проворчал я, навьючивая на себя подсумок.

– Рота, может, больше, я не считал! – огрызнулся он.

Рота солдат это серьёзно. Против моих двух десятков, при том, что патронов у нас совсем немного. Я сам вдалбливал своим людям, что вступать в открытый бой против превосходящих сил противника запрещено, любой боевой устав это говорил. Засаду организовать не получится, не успеем. Вступать в бой – самоубийство. Значит, надо уходить. Мы и так слишком долго торчали здесь, почти три дня, и этого, похоже, хватило, чтобы нас вычислили.

Вот только есть один небольшой нюанс. Не так‑то просто незаметно уйти с открытой фермы, когда рота британцев уже спускается сюда с холма.

– Уходим! К лесу! – проревел я, вылетая во двор. – Вдоль изгороди к лощине, за ней лес, пошли! Шеймус!

– Я! – отозвался здоровяк.

– Возьми пулемётчика, прикройте отход от амбара, я прикрою отсюда, из‑за дома! – приказал я. – Никакого геройства, понял?

– Когда это я геройствовал, – осклабился друг, а потом побежал к амбару, на ходу подзывая к себе бойцов.

В ушах гулко стучал мой собственный пульс, тревожным набатом, и потом всё завертелось стремительно и страшно, как это бывает в бою.

Я едва успел разместить людей. Двоих – за каменную поилку, ещё один за пустую телегу, сам я за углом дома. И из‑за гребня холма показались британцы.

Шли они цепью, в полный рост, уверенно и нагло. Видимо, знали о своём преимуществе, не ждали сопротивления. Они уже привыкли, что когда рота подходит к ферме или деревне, их встречают с поднятыми руками и неподдельным ужасом в глазах.

Я дал им подойти метров на двести, а затем взмахнул рукой, и слитный залп грянул, как громовой раскат, несколько британцев упали, будто просто споткнулись, остальные тут же залегли в траву. На секунду повисла зловещая тишина, а затем британцы открыли ответный огонь.

Вразнобой, но много. Пули зажужжали над нашими головами, одна выбила каменную пыль из стены над моей головой, мы начали палить в ответ. Кое‑какое преимущество у нас было, англичане пока что были как на ладони перед нами. А мы, наоборот, залегли в укрытия, прикрывая отход основной части отряда.

Майкл Коллинз очутился рядом внезапно, вжался в стену дома. С маузером в руке, к которому был привинчен деревянный приклад‑кобура.

– Ещё немного, и нас обойдут. И окружат, – сказал он.

– Знаю. Поэтому мы тут не будем задерживаться, – сказал я.

Откуда‑то слева по нам заработал пулемёт, судя по звуку, «льюис», и мы вынуждены были вжаться в свои укрытия, уповая только на косоглазие пулемётчика. Британские пули щёлкали по камню, взрывали фонтанчики грязи во дворе, но пока никого не настигли. Впрочем, долго это не продлится. Как только нас окружат, это будет конец.

– Дин! Брайан! Заткните его! Гранатами! – проорал я.

Один из них, кто порасторопнее, дождался паузы между очередями, привстал и швырнул гранату. Бросок вышел славный, громыхнуло как раз у пулемётного гнезда. «Льюис» замолк.

– Отходим! Пошли, пошли! – скомандовал я, пользуясь этой заминкой.

Люди от дома сорвались с места, побежали в указанном направлении, а я молил всех богов, чтобы англичане не оказались слишком умными и не организовали засаду там, у лощины. От амбара тоже потянулись люди, я видел это краем глаза, пока стрелял по сассенах, как по тарелочкам в тире.

И тут всё пошло наперекосяк.

«Льюис» застрекотал снова, чуть в другом месте, видимо, кто‑то из англичан подхватил пулемёт и отполз чуть подальше. Длинная неумелая очередь хлестнула по двору наискосок, как раз в тот момент, когда через двор бежали люди Шеймуса. Один из них споткнулся, упал навзничь, другой поскользнулся на грязи и упал, так, что все пули прошли над его головой.

А потом я увидел, как Шеймус, бежавший последним и прикрывавший отход своих парней, неловко дёрнулся и рухнул в грязь.

– Шеймус! – заорал я.

Ноги сами понесли меня к нему, я рванул с места, как спринтер, всей душой надеясь, что Шеймус жив. Я проскочил через весь двор под свист пуль, рухнул в грязь рядом с ним.

Он ещё дышал. Тяжело, с хрипом, но дышал, по кителю расползалось тёмное кровавое пятно. Пуля прошила его навылет, под ключицей, и кровь мелкими толчками выходила из раны.

– Уходи, твою мать… – рыкнул он. – Придурок, зачем…

– Заткнись, – оборвал его я.

Я взвалил его на себя, рывком, неловко, он застонал. Тащить его через весь двор под огнём было чистым безумием, но я потащил. Бросить друга я не мог, кого угодно, но не Шеймуса.

Нас выручили вернувшиеся от изгороди парни. Двое храбрецов принялись лупить по британцам частым огнём, вынуждая их прижаться к укрытиям. Сапёр швырнул последнюю гранату, гулко бабахнуло, но эффект был скорее психологический, осколками почти никого не посекло.

Я доволок Шеймуса до изгороди, перевалил его кулём, перескочил сам вниз, к спасительной лощине, где пули уже не свистели.

– Доктора сюда! – проорал я. – Где чёртов доктор⁈

Наш доктор уже добежал почти до самого леса, и возвращать его пришлось пинками, но он вернулся, бледный, перепуганный до смерти. Руки у него, однако, не дрожали, увидев раненого Шеймуса и моё взбешённое лицо, он деловито принялся за работу. Китель и рубаху разрезали, доктор глянул на рану, чертыхнулся сквозь зубы.

– Лёгкое задето, – заключил он. – Здесь я ничего не сделаю. Перевязать и нести, аккуратно.

Заткнули рану чистым полотном, наскоро перевязали, соорудили из винтовок и шинели некое подобие носилок, уложили Шеймуса, потащили к лесу. Он ничего не говорил, хоть и был в сознании, только морщился и скалил зубы. Нужно было спешить.

Британцы, хоть и потеряли нас из виду, всё равно не бросили идею преследования, и теперь, заняв саму ферму, обходили лощину с флангов. Хотели отрезать нам путь к бегству.

– В лес, в лес, живее, парни! – подбадривал я людей.

Шли быстро, спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой траве. Уходили лощиной, потом ручьём, чтобы сбить собак со следа, если за нами вдруг пустят собак. Шеймуса несли по очереди, меняясь каждые несколько минут, потому что тащить этого гиганта вверх по глинистым склонам было трудно даже самым сильным из нас. Позади, над фермой Армстронгов, поднялся столб чёрного дыма, британцы, упустив добычу, теперь вымещали злобу на ферме.

Эдриана Армстронга я больше не видел. Уже потом, недели через две, до меня дошёл слух, что он встретил захватчиков в дверях собственной фермы, разрядил двустволку в двоих англичан по очереди, а оставшиеся забили его прикладами. Избитого до полусмерти даже не стали судить, просто пристрелили и бросили под стеной горящего дома. Его имя добавилось к длинному списку тех, за кого нужно отомстить.

В тот день мы потеряли убитыми двоих, ещё двоих ранило. Одного легко, царапнуло по скальпу, а вот Шеймуса записали в тяжёлые. Британцы потеряли гораздо больше, но легче от этого не становилось. Да, мы оторвались, растворились в лесу, как и подобает партизанам, но в голове у меня крутилась только одна мысль – лишь бы Шеймус выжил. Лишь бы дотянул до следующего утра.