Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Новые печали

В ту ночь Йегуда-Лейб заснул скрючившись там, где свалился, – у входа в проулок. Блюма крепко спала по соседству с внучкой Ребе на возвышении в центре жабинской Большой синагоги. И даже Темный Вестник, который привык бодрствовать тысячелетиями, дотащился до кладбища и там провалился в сон, устроившись в пустой могиле и разогнав перед тем притаившихся в ней бесенят и гоблинов.

Но на другом конце леса, в притихшем Тупике, Исер Фрумкин лежал в своей постели под теплым одеялом и не мог сомкнуть глаз.

Пятнышко лунного света. Йегуда-Лейб, такой маленький и беззащитный. Лужа крови. Мертвый человек.

Только бы забыть, только бы выкинуть из головы!

Но сколько он ни ворочался, сколько ни пытался покрепче зажмурить глаза, все равно видел одно и то же: Авимелех валится на спину, ноги в сапогах распластались по истоптанному подтаявшему снегу, кровь вытекает. А в глазах – осознание. Понимание.

У Исера в локте еще отдавался гудящий звон сковородки. Чтобы отогнать ужасное видение, заглушить дрожь в руке, он щипал себя.

Он не хотел причинить зла этому человеку. Он просто хотел помочь.

Хоть бы перестать об этом думать, вспомнить о чем-то приятном, чтобы спокойно заснуть и немного отдохнуть!

Запахи приготовлений к шабату – теплого хлеба, жарящегося мяса… Пламя свечей… Сияние…

Исер заставил себя дышать ровнее, медленнее. Постепенно мышцы расслабились.

Вскоре он задремал.

Но за окном прихожей стояло дерево, и на ветру’ его голые ветви постукивали сучками-пальцами по оконному стеклу. А из спальни казалось, что это звякают шпоры.

Исер распахнул настежь дверь и уставился в пустоту.

Никого. Лишь тень дерева на стене колышется, покачивается в лунном свете.

Никого там нет.

Только дальше, где лестница спускается в отцовскую лавку, – темнота, густая, как пыль в углу. И ничего не разглядеть.

Он вернулся в комнату, дрожащими пальцами нащупал спички, чиркнул по коробку, чтобы посмотреть, что таится за темнотой.

Ну конечно же, ничего и никого. Ни в комнате, ни на лестнице, ни даже в отцовской мясной лавке внизу.

И все же он не верил своим глазам.

Воздух неподвижен, но свеча мигает, и плахи танцует на блестящих чистых лезвиях отцовских ножей.

Вообще-то Исер ясно ощутил это еще до того, как поднялся обратно: он не найдет покоя, покуда не сделает что-нибудь. Важное.

Но что? Что он может сделать?

На глазах выступили колючие слезы.

– Прости, – прошептал он неведомо кому. – Прости меня.

Нет, этого недостаточно.

Пламя свечи затрепетало, потревоженное его внезапным движением. На узкой лестнице тени обступили Исера со всех сторон, и Авимелех был тут, виден удивительно ясно, на вздыбленном вороном коне, черный тулуп во весь лестничный пролет, темные глаза сверкают над кустистой бородой.

Исер закричал, попятился, упал, уронил свечу, и она погасла, оставив тонкое перышко дымка.

Тени. Везде тени.

Нет, так не пойдет. Нужно что-то сделать.

Исер вскочил на ноги, выбежал из дома и снова запряг бедного измученного ослика.

Почти два часа добирался он до страшного места и продрог уже до костей.

Это оно, то самое место.

Но где же тело?

Непонятно было, что произошло. Свежевыпавший снег все запутал, все прикрыл. Лужи крови едва розовеют. Следы ног, копыт, колес расплылись, наполнились снегом. Вот тут свалился Авимелех, вот сюда оттащили тело, перевернули, подняли. А что потом с ним сделали?

И снова глаза Исера наполнились слезами. Его долгое путешествие по ночному лесу питалось надеждой достойно похоронить убитого – хоть он толком не знал, как это сделает. А теперь оказалось, что это просто-напросто невозможно.

Тяжело вздохнув, Исер выпрыгнул из двуколки, чтобы повернуть ослика обратно в сторону Тупика. А что еще оставалось?

Он уже готов был забраться в повозку и пуститься в безрадостный путь домой, но напоследок взглянул через плечо на роковое место – и заметил какой-то бугорок на розоватом снегу. Подошел, нагнулся и вытащил тяжелую от застывшей крови тряпку. Красный шерстяной шарф Йегуды-Лейба.

Вот так и получилось, что с первыми рассветными лучами Исер Фрумкин, продрогший до костей, стоял на кладбище в Тупике над неглубокой ямкой, которую ему с трудом удалось вырыть.

Он бережно сложил шарф и положил в ямку.

– Прости, – сдавленно прошептал Исер Фрумкин и, не зная, куда деть руки, засунул их в карманы.

Что это? Пальцы нащупали что-то холодное, маленький кружочек металла.

Ну да, конечно. Монета, которую дал ему Йегуда-Лейб. Странная монета, он таких не видал: на одной стороне – открытый глаз, на другой – закрытый.

Нельзя ее себе оставлять, неправильно.

Исер осторожно нагнулся и положил тусклую стертую монету на красный шарф, закрытым глазом вверх. Все верно, так и надо.

Смотреть на это – пропитанный кровью шарф, навеки закрытый глаз – было тяжело, и Исер лихорадочно закидал могилку землей.

Все. Готово.

Больше ничего сделать нельзя.

Не оглядываясь, Исер Фрумкин спустился с холма и отправился домой – спать.

Всходило солнце.

*

Скрип тяжелой двери. Журчание голосов.

Утреннее солнце.

Закрытые веки Блюмы наполнились теплым янтарным светом, но когда она наконец заставила себя открыть глаза, то немедленно об этом пожалела.

Большая синагога в Жабинске ничем не походила на уютный молельный дом в центре Тупика. Крашеные деревянные стены их маленькой синагоги словно впитали в себя тепло дыхания всех молящихся, а здешние стены холодно блестели отполированным камнем и резным металлом.

Блюма вздрогнула и привстала.

Она одна. Скамейка, на которой заснула Рохл, пуста.

Одна, но не совсем.

Острая ложка больно давила в бок.

Поморщившись, Блюма вытащила ложку из кармана юбки. Сжала черенок, провела пальцем по гладкой выпуклости, по острым краям. Почти залюбовалась.

Блюма глубоко зевнула. Как же она устала! Эту усталость не мог смыть никакой ночной сон. До чего же хочется оказаться дома – там, где пахнет свежевыпеченным хлебом, где можно заснуть на своей кровати, где тело давно промяло уютную ложбинку.

Но теперь ей не укрыться в кровати. И под кроватью тоже. Смерть легко ее там отыщет.

Блюма понимала: как бы далеко она ни убежала. Смерть всегда будет идти по пятам.

Смерть всегда возвращается.

Блюма тяжело задышала, пальцы у нее дрожали.

Она не желала снова увидеть темную незнакомку. Ни за что!

Ей удалось убежать, избавившись от своего лица, но что толку? Темная Вестница снова появилась, окликая ее по имени:

– Блюююююмааа…

Лилит упоминала кого-то в Дальнем Краю, кто мог бы помочь. Кто же это был?

Блюма вдруг осознала, что солнце давно взошло, а синагога все еще пуста, и никто не пришел на утреннюю молитву. Между тем сегодня, как никогда, синагога должна быть битком набита.

Где же все?

Тихонько, словно боясь потревожить глухую тишину молитвенного дома, Блюма выскользнула за дверь.

Повсюду были люди. А ведь обычно в такой ранний час на улице людей негусто – только молящиеся идут в синагогу.

Поначалу Блюма решила, что толпа собралась из-за свадьбы, но вскоре стало ясно – дело в чем-то другом.

Что-то случилось ночью. Что-то нехорошее.

Со всех уголков, неуклонно, как вода под горку, бежали жители городка. В одно и то же место. Блюму сразу же подхватило потоком. К тому времени, как поток выплеснулся на широкую улицу, куда все стремились, она уже не раз услышала эти слова – «Ребе», «упал», «очень серьезно», и по тону нетрудно было догадаться, что произошло.

Но она все равно не была готова к зрелищу, которое перед ней открылось.

Толпа запрудила улицу, люди стояли плечом к плечу, заполонив все пространство. Они входили в дом Ребе, тесно набивались в гостиную на первом этаже, поднимались по лестнице к порогу спальни, где лежал их Ребе. И повсюду толпились хасиды. Они раскачивались в молитве, лихорадочно листали Книгу Псалмов, вымаливая полное и скорейшее выздоровление; их бороды были мокры от слез.

Блюма проталкивалась и протискивалась сквозь толпу и скоро оказалась неподалеку от входа. Тут-то она его и заметила. Все-все смотрели на дом Ребе, и только он повернулся в другую сторону и, скрестив руки на груди, пристально глядел на дом неподалеку, на темные окна над броской вывеской лавки, битком набитой разнообразным товаром. Это был Йегуда-Лейб – бледный, с заострившимся лицом, такой же, как в их последнюю встречу.

Он тоже заметил ее – еще до того, как она подошла. С минуту они стояли, глядя друг на друга, а в ушах звучала разноголосица псалмов, которые нараспев читали хасиды.

– Йегуда-Лейб, – в конце концов выдавила из себя Блюма.

– Блюма, – отозвался Йегуда-Лейб. – Это ты… Что случилось с твоим лицом?

Они выбрались из толпы и, чтобы никто их не услышал, зашли за угол.

– Если я тебе расскажу, ты мне не поверишь, – ответила Блюма.

– Кажется, поверю, – сказал Йегуда-Лейб.

Блюма вздохнула. Может, и поверит, но ведь поверить – не значит понять.

– Я его обменяла, можно так сказать.

– На что?

– На то, что у меня больше нет лица. Такого, какое люди бы узнавали.

Она ожидала насмешек, но Йегуда-Лейб не рассмеялся, а нахмурился, словно оценивая выгоду такой сделки, и затем кивнул.

– А ты? – спросила Блюма. – Что случилось с тобой?

– Я и сам не слишком понимаю, – с отсутствующим видом ответил Йегуда-Лейб.

– У тебя волосы отросли.

– Да? – Он ощупал затылок. – Похоже, я очень долго спал.

Ответ показался Блюме вполне разумным, хотя она прекрасно помнила, что прошли только день и ночь с того момента, как они с Йегудой-Лейбом стояли на пороге дома ее родителей. Но она уже поняла, что в Дальнем Краю время то сжимается, то растягивается. День может пройти за минуту, а минута – растянуться в вечность.

– Там был демон, – начал Йегуда-Лейб, но Блюма резко его оборвала:

– Мне не нравится это слово!

Эта фраза Лилит сорвалась с Блюминых губ раньше, чем она успела подумать – а так ли это?

Йегуда-Лейб пожал плечами:

– Может, мы встречали демонов разного толка.

– Может, – согласилась Блюма.

Впрочем, Йегуда-Лейб был озабочен чем-то другим. Его ясные зоркие глаза подернулись туманом, он будто пытался разглядеть нечто далекое-далекое.

– Знаешь, – сказал он, – я встретил своего отца.

– Отца? Я думала, он давно умер.

Йегуда-Лейб решительно покачал головой.

– Вовсе нет. Вовсе не давно. – И тихо добавил: – И не умрет.

– А какой он?

– Страшный. Грозный – и ласковый. Близкий – и чужой. Не знаю. У меня было мало времени.

– Жалко, – пробормотала Блюма.

Йегуда-Лейб глянул прямо на нее – и никакого тумана в глазах.

– Почему?

– Ну ты наверняка хотел побыть с ним подольше, а не получилось.

Он отвел глаза и закусил губу.

– Блюма, я хочу вернуться.

– Куда? В Тупик?

– Нет, – ответил Йегуда-Лейб.

Блюма хотела было спросить, куда же, собственно, он собирается вернуться. Но они оба это знали.

– Почему?

– Потому что он беспощаден и хочет всех запугать, – сказал Йегуда-Лейб.

– Кто? Твой отец?

– Нет. Темный Вестник.

– Я ее знаю.

Они говорили о Смерти разными словами, но оба этого не заметили. Ведь всем известно: кто идет темной долиной Смерти, видит лишь то лицо, что перед ним.

– Да?

– Она меня пыталась поймать в Тупике.

У Йегуды-Лейба вытянулось лицо.

– Ничего себе!

Блюма пожала плечами и сунула руки в карманы.

– И что ты собираешься делать? – спросил Йегуда-Лейб. – Будешь и дальше убегать?

Она покачала головой:

– Сколько ни беги – от нее не убежать.

Он молча кивнул.

– А ты что будешь делать? – спросила Блюма.

– Хочу вернуть отца. Собираюсь сразиться с Темным Вестником. И победить.

Глаза у него сверкали. Никогда в жизни Блюма не видала такой решимости.

Она провела пальцем по гладкой выпуклости ложки в кармане.

– Хорошо. Тогда я пойду с тобой.

Йегуда-Лейб наморщил лоб, а потом твердо сказал:

– Договорились.

Его ответ застал Блюму врасплох. Она была готова спорить, объяснять, что никому по эту сторону кладбища еще не удавалось ускользнуть от Смерти, что она точно знает – в Дальнем Краю есть те, кто сможет прийти ей на помощь…

– Ты даже не пытаешься меня отговорить?

– А ты хочешь, чтобы я тебя отговорил? – спросил Йегуда-Лейб.

Блюма помотала головой.

– Тогда какой в этом смысл?

Тихо-тихо, в пустоте и одиночестве, что принесла ей ложка, вдруг замерцала теплая искорка.

Йегуда-Лейб еще не был готов уходить, его мысли были прикованы к темным окнам над лавкой. Однако в это время года дневного света хватало ненадолго, а ни ему, ни Блюме не хотелось отправляться в путь с наступлением темноты.

Он предложил встретиться у кованых ворот жабинского кладбища, но Блюма заартачилась – от этого места у нее мурашки ползли по коже.

– Нет! Там этих самых небось до сих пор полно.

Йегуда-Лейб в этом сомневался, но Блюма была непреклонна.

– Но как же нам вернуться? – спросил он.

– Есть еще одно кладбище, – с трудом выдавила Блюма.

Она объясняла Йегуде-Лейбу, как найти вход в узкую улочку, а живот свело от мысли: что, если Лилит все еще там?

– Но почему бы мне не пойти с тобой сейчас?

– Мне еще кое-что надо сделать, – покачал головой Йегуда-Лейб. – Одному. Встретимся там.

Блюма прикусила губу.

– Ты уверен, что мы сможем пройти?

– Пока нет. Дай мне час.

Блюма повернулась, чтобы уйти, – и замерла.

– Ну нет! – она стиснула зубы. – Нет…

– Что там?

Блюма повернулась к нему:

– Не гляди туда. Там, на крыше…

– Кошка?

– Да.

– Она тут уже давно сидит.

– За мной следят, – еле слышно шепнула Блюма.

Ох как некстати. Блюма часто задышала.

– Ну нет! – повторяла она. – Нет… Что же мне делать?

– Все в порядке, – мягко сказал Йегуда-Лейб. – Думаешь, тебе грозит опасность?

– Вряд ли. Если б они решились напасть, их было бы больше.

– Это хорошо, – кивнул Йегуда-Лейб. – Сумеешь оторваться?

– Попробую, – пробормотала Блюма.

– Ну давай. Встречаемся через час.

– Через час, – повторила Блюма.

– Иди.

*

На улице было серо и промозгло, когда Йегуда-Лейб за спинами истово молящихся хасидов пробрался ко входу в лавку. Чистейшие стекла больших витрин сверкали, но свет почти не проникал внутрь, и в лавке царил полумрак.

Йегуда-Лейб подергал ручку, и дверь неожиданно легко поддалась. Он шагнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь, и во внезапной тишине звон дверного колокольчика показался ему оглушительным.

– Есть тут кто? – произнес Йегуда-Лейб самым громким шепотом.

Молчание.

Он тихонько двинулся дальше. По всему было видно, лавка процветает. Половицы и прилавки не новые, но мебель в отличном состоянии, все блестит и сверкает, ни пылинки, ни соринки. Товар тоже хорошего качества: добротные костюмы и модные платья, ароматный кофе и отборные сорта чая, сухофрукты в огромных банках, сахар, крупы и мука в мешках и бочонках, самые лучшие инструменты и хозяйственный инвентарь, которые только можно купить за деньги – лезвия ножей так и сверкают. Никогда раньше он не видел столько новых вещей в одном месте: тут и нарядные зонтики, и удобные детские коляски. Полки ломятся от книг, журналов и газет.

При виде витрины со сластями в ярких коробках в животе у него заурчало, но он решительно прошел мимо.

Тут он заметил под дверью в заднюю комнату полосу яркого света.

Осторожно открыл дверь.

Сначала ему показалось, что комната пуста: теплый свет лампы льется на крепкий стол, заваленный приходно-расходными книгами, в углу чугунная печурка, дверца приоткрыта, из печи так и пышет жаром, стул отодвинут от стола, на спинке висит пиджак, а в глубине – лестница в квартиру над лавкой.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб шагнул в комнату и направился к лестнице, но, обогнув стол, застыл на месте: на полу, перед раскрытой пастью большого сейфа, сидел человек и трудился в поте лица. Галстук развязан, рукава закатаны, а вокруг валяются пачки банкнот.

Услышав шум, человек тут же оторвался от лихорадочных подсчетов, сунул руку в сейф, вытащил зловещего вида пистолет и направил его мальчику в лицо.

– Все мое! – завопил он, брызгая слюной. – Все мое! Ничего не получишь!

Широко раскрытые глаза налиты кровью; ясно, что готов в любую минуту спустить курок.

– Да мне ничего не нужно! – выпалил Йегуда-Лейб. – Я ничего не хочу!

Безумный лавочник расхохотался, словно не мог поверить, и стал свободной рукой запихивать пачки банкнот в карманы.

– Ну уж конечно, ничего тебе не нужно! А зачем тогда пришел?

Что на это скажешь?

– Я…

Правду говорить нельзя, это уж точно.

– Принес вам кое-что.

– Что принес?

– Образцы, бесплатные.

Лавочник оживился и опустил пистолет.

– Бесплатные? – с жадностью сказал он.

Йегуда-Лейб кивнул.

– Ну хорошо, – лавочник засунул пистолет обратно в сейф. – Оставь, я потом посмотрю.

И он принялся разворачивать и расправлять рассованные по карманам банкноты, попутно их пересчитывая. Казалось, ничто другое в мире его не волновало. Потрескавшиеся губы дрожали, он что-то бормотал себе под нос.

Йегуда-Лейб медленно выдохнул, осторожно протиснулся к лестнице и стал подниматься на второй этаж, но, выйдя в полутемный коридор, снова насторожился.

В роскошной хрустальной люстре догорала последняя свеча. Высокая молодая женщина в вечернем платье из бледно-голубого шелка стояла под люстрой и пыталась в неверном свете разглядеть свое отражение в зеркале. Заслышав шаги Йегуды-Лейба, она резко обернулась; глаза ее были налиты кровью, как и у человека внизу.

– Этого хватит? – спросила она встревоженно. – Хватит или нет?

На руках у нее были тонкие белые перчатки, а на каждом пальце красовалось по кольцу или по два. Руки от запястья до локтя украшены золотыми и серебряными браслетами, шея увешана бусами и медальонами, нитками жемчуга и цепочками. На голове сразу три диадемы. Лицо нарумянено, черные потеки у глаз говорят о том, что она недавно плакала.

Глаза умоляюще глядели на Йегуду-Лейба.

– Думаешь, хватит?

Йегуда-Лейб решительно мотнул головой.

– Еще раз посмотритесь.

Подействовало. Прошелестел шелк, молодая женщина отвернулась, снова уставилась в зеркало и чуть слышно всхлипнула. Йегуда-Лейб был мгновенно забыт.

Он тихо отворил следующую дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной.

В очаге потрескивал огонь. Кто-то сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел на пламя.

Медленно, на цыпочках Йегуда-Лейб пробрался вдоль стены, пока не смог рассмотреть маленького человечка, устроившегося в кресле.

Сердце лихорадочно заколотилось.

Очки треснуты, лнцо покрыто красными пятнами ожогов, но ошибиться невозможно. Это он.

Йегуда-Лейб тихо кашлянул:

– Милорд…

Человечек обернулся к нему, и глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем.

– Ты? – сказал Маммон.

*

Задолго до этого и далеко отсюда Янкев Пастернак, рядовой Томского полка десятой пехотной дивизии императорской армии, встретил свой последний час.

Это случилось в начале ноября, в накрытой туманом траншее под Севастополем. Гарнизон расположился в городе, и томские выступили перед рассветом, заняв позиции под покровом темноты. Пастернак нервничал, но он всегда нервничал перед боем – своего рода подготовка, как проверка предохранителя.

Траншея была узкая, такая узкая, что Пастернак сомневался, хватит ли в ней места для маневра; она наполнилась до краев, как жестяная кружка, едким потом шести тысяч нервничавших солдат.

Пастернак проверял и перепроверял ружье – засыпан ли порох, хорошо ли оно заряжено, прочно ли закреплен штык. Люди вокруг болтали о пустяках, шептались обо всем и ни о чем, лишь бы не поддаться страху, но рядовой Пастернак молчал и все проверял и перепроверял. Засыпан. Заряжено. Закреплен.

На рассвете пришел наконец приказ наступать.

Вдали все церкви Севастополя яростно зазвонили в колокола, чтобы вселить в солдат отвагу.

Вперед!

Увы, Пастернак был прав: траншея слишком узкая, а впереди англичане уже выставили пикеты. Враги открыли огонь, и Пастернаку не выбраться из траншеи. Вокруг уже лежат трупы.

Туман слишком густой. Видно только, как ружейный огонь то там, то здесь разрывает тьму.

Нервы на пределе. Теперь он готов убивать всех и вся.

В последний миг Пастернаку показалось, что он видит мчащегося сквозь туман британского солдата в черном мундире, чернее тьмы, что скоро спрячется в глубине и его глаз. Но прежде чем он успел вглядеться, ружейная пуля прозвенела колоколом, взорвалась под каской.

Глаза его закрылись.

И это был конец рядового Янкева Пастернака.

Но сам он про это не знал. Он лишь сознавал, что очнулся после битвы в месиве мертвых тел, в пустой траншее.

Было тихо. Голова болела невыносимо. Воздух остро пах горелым порохом, и где-то неподалеку – непонятно, где именно – еще погромыхивали взрывы, слышались людские стоны и жалобы.

Пастернак умер с воспаленными нервами, таким он и очнулся: в боевой готовности, в панике и с жаждой крови.

Он один на поле битвы. Надо отыскать остальных!

И он побрел сквозь туман, с ружьем наизготовку, и был готов убить всякого, кто встретится на пути.

Таким он и попал в Дальний Край.

– Солдат!

Пастернак обернулся, вскинул ружье и увидал в тумане офицера на коне.

– Что ты здесь делаешь? Прячешься?

Рядовой попытался ответить четко и ясно, но слова не шли с языка. Он словно забыл, как это делается.

– А ты часом не дезертир?

В ответ на такое оскорбительное предположение Пастернаку удалось выдавить из себя:

– Никак нет!

– Ну тогда тебе туда. Сборный пункт за холмом.

Офицер резко развернул коня, пришпорил.

– Что стоишь, солдат, чего ждешь?

Шум битвы – грохот пушек, ржание коней – слышался все отчетливее и громче.

Но была тут какая-то странность.

Пастернак никогда раньше не видел этого офицера. Узкие зрачки. Кокарда на фуражке не из обычной ленты, а из насквозь пропитанного кровью бинта. Да еще конь под ним худой и задохлый, с боков торчат выбеленные ребра.

Из какой армии офицер? Из какой армии сам Янкев? Такие важные, такие срочные вопросы.

Но когда нервы на взводе, невозможно думать здраво.

– Шевелись! – взревел офицер с лисьими глазами. – Живо!

И Пастернак стал карабкаться вверх, к месту сбора за холмом.

Так рядовой Янкев Пастернак оказался в полку Магога в составе 779-й дивизии Армии мертвецов под командованием генерала Думы, чье имя означает молчание.

А через много-много лет после своей смерти рядовой Пастернак очутился у ворот кладбища в Жабинске. На нем была все та же порыжевшая шинель и каска с шишаком, что и в день, когда он умер, и из раны все так же сочилась бурая кровь.

С ним были еще два мертвых солдата. Этот маленький отряд лазутчиков получил особое задание.

Отыскать и во что бы то ни стало доставить девочку по имени Блюма.