Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

– Ничего, – пожал плечами Исер. – За ним – ничего.

– Так не бывает, – покачала головой девушка.

– Бывает, – сказал Исер. – Там река и перевоз, но на другом берегу нет дороги, одни болота.

– Очень жаль, – огорченно вздохнула девушка.

– Почему? – спросил Исер.

– Жаль, что жабинцы никогда в ту сторону не ходят.

– Ты что, сбежала? – хмыкнул Исер.

– Ну немножко.

– Как можно немножко сбежать?

– Если ты по большей части не здесь, то можно, – улыбнулась девушка.

– И что же заставило тебя сбежать? – улыбнулся в ответ Исер.

– О, все и ничего, – сказала Рохл, внучка Ребе.

В тот же миг Исер вспомнил слова Ребе.

Все и ничего.

Но как такое может быть? Все Ребе, о которых Иссур хоть когда-то слышал, были глубокими стариками.

И все же слова Жабинского Ребе звучали у Исера в ушах: кто бы это ни был.

Когда он опомнился, девушка уже повернулась, чтобы уйти.

– Подожди! – закричал Исер вслед той, что предстояло стать его Ребе. – Подожди!

*

ДАНТАЛИОН

Пророческий промысел

Зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 390

…и в эти дни пара глаз острых и пара губ сжатых придут в самую дальнюю землю, дойдут до самой обители Смерти, и грозить им будет страшная опасность.

Со всех сторон налетят на них хищники-, корыстолюбивое алчущее чудовище, чье оружие – страсть живых к обладанию, гробовое воинствующее молчание, чье оружие – страх запутавшегося мужчины, и яростная ожесточившаяся королева, чье оружие – присвоенный праведный гнев женщины.

И если поддадутся они соблазнам искусителей, то утратят себя навеки, сойдут с предначертанного пути, падут во тьму бурлящую подземную, где будут служить лишь своим поработителям.

Но если пройдут они через все ловушки хищников невредимыми, то сообща смогут справиться с любой задачей – проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть.

И тогда им – Блюме, девочке без имени и без лица, и Йегуде-Лейбу, неустрашимому льву из колена Иудина, – предстоит сделать выбор: обрушить ли великую Башню Смерти или предпочесть путь домой.

Ибо смерть Смерти – это конец концов: ни одна рана не исцелится, ни одна несправедливость не исправится, когда перестанет вращаться Великое Колесо.

Однако же если глаза острые научатся не только резать, но и скреплять, если губы сжатые научатся жить полной жизнью, – тогда они вместе, рука об руку…

На этом обрывается страница 390.

*

Когда Мотке повел лодку к другому берегу реки, на заснеженный Тупик пролился дождь. Йегуда-Лейб тихо сидел у борта, наблюдая, как капля за каплей ударяют по поверхности воды.

Как же быстро они сливаются с водой.

Сидящая рядом Блюма вытащила из кармана сложенный листок Данталиона и начала читать, но на середине реки буквы стали расплываться.

Когда она сообразила, что происходит, дождь уже полностью размыл страницу.

Едва лодка коснулась причала, как Йегуда-Лейб и Блюма выпрыгнули на берег, захлюпали по грязи. Йегуда-Лейб обернулся поблагодарить перевозчика, но тот исчез – его не было ни в лодке, ни на причале. Лишь поравнявшись с его хибаркой на крутом берегу, они увидели, что Мотке, мертвецки пьяный и вонючий, храпит у печки.

Но как он ухитрился проскользнуть мимо них?

Блюма взглянула на противоположный берег – одни деревья, никаких признаков жизни. Никого.

– Спасибо, – пробормотала она, и Йегуда-Лейб повторил: – Спасибо.

Сумерки окутывали Тупик, час был поздний, погода быстро портилась, и на грязных улицах они никого не встретили. Проходя по местечку, Блюма и Йегуда-Лейб замечали перемены. Вот эта ветхая телега сломалась окончательно, а вот этот сарай наконец починили. В окнах мелькали знакомые лица – у кого-то прибавилось морщин, у кого-то голова совсем побелела.

Целый год они отступали от Смерти, и этот год оставил на всем свой отпечаток.

Упорно шел дождь, так же упорно подступала темнота, и в домах один за другим начали зажигаться огни.

Они быстро сообразили, что это за ночь.

В каждом окне горела ханукия, восемь крепких стройных свечей лили теплый свет в окружающую тьму, а рядом с ними – девятая, помощница. Йегуда-Лейб подумал, что эта одинокая свеча, от которой зажигают прочие свечи, похожа на пастушью собаку, она собирает все восемь вместе и охраняет.

Дом за домом, окно за окном, свет лился на улицу, и чем дольше Блюма и Йегуда-Лейб шли, тем нестерпимее становилось ожидание. Хотелось поскорее дойти, увидеть яркий свет, льющийся из родного окна, оказаться наконец дома.

Но в доме, где жила Шуламис, было темно.

И все же Йегуда-Лейб нетерпеливо распахнул дверь, протопал грязными башмаками по пыльным половицам и позвал мать.

Но ее там не было. Не было и большинства ее вещей. В доме давно никто не жил.

Прошел целый год, а Смерть двигается быстрее часовой стрелки.

Блюма пыталась сдержать слезы, по крайней мере, не расплакаться раньше Йегуды-Лейба, но не выдержала: ведь он так рвался домой, так надеялся!

– Вот, – Йегуда-Лейб снял с верхней полки старую заржавевшую ханукию. – Маме не понравилось бы, что мы мешкаем.

Хорошенько порыскав, он нашел среди всяческого хлама девять разномастных огарков и вставил их в тяжелый подсвечник. Тихо проговорил благословение и зажег свечи.

Они стояли в пустой комнате пыльного серого домика, смотрели, как пламя свечей дрожит, мерцает и прыгает, слушали, как бьют по крыше капли дождя. И наконец Йегуда-Лейб сказал:

– Ну все. Пойдем.

Голос у Блюмы дрожал, хотя она старалась говорить спокойно:

– Точно?

Йегуда-Лейб грустно улыбнулся.

Чего еще было ждать?

– Да, – ответил он.

И оставив на окне горящие свечи, они снова вышли под дождь.

Через пару минут они уже были у дома Блюмы; сладкий запах свежеиспеченного хлеба обещанием плыл по улице.

Блюма направилась к двери, но Йегуда-Лейб продолжал взбираться на холм.

Он что-то увидел.

На маленьком кладбище появилось новое надгробие. Йегуде-Лейбу не нужно было уметь читать, чтобы понять, кто там лежит.

– Ужасно грустно! – сказала Блюма, идя за ним.

– И мне, – кивнул он.

Сколько они простояли, глядя на ханукальные свечи в мамином доме, столько же они теперь простояли под дождем у ее могилы.

– Я все равно не смог бы остаться, – сказал Йегуда-Лейб, прерывая долгое молчание. – Уж Моше-Давид Фрумкин об этом бы позаботился.

– Наверно, – согласилась Блюма. – Но все равно неплохо было бы поздороваться.

– И попрощаться, – сказал Йегуда-Лейб.

– И попрощаться, – повторила Блюма.

– Не хочу возвращаться в Жабинск, – сказал Йегуда-Лейб, – но боюсь, что придется. Начну оттуда, а потом, может, кто-то подвезет до Касриловки. А там уже ходит поезд.

– А дальше?

Йегуда-Лейб пожал плечами.

– Не знаю.

– Нет, так не пойдет, – покачала головой Блюма. – Меня не волнует направление, но мы же должны определиться, куда идти.

Брови Йегуды-Лейба от удивления поднялись так, что съехала повязка на пустом глазу.

– Мы?

– Мы, – кивнула Блюма.

– А твои мать и отец? – спросил Йегуда-Лейб.

– Они есть друг у друга, – сказала Блюма.

– Ты не хочешь жить с ними?

Блюма нахмурилась.

– Просто времени осталось не так уж много, покуда… ну покуда мы снова не встретимся. Хочу посмотреть, что еще в мире есть. И я уже привыкла, что ты шагаешь рядом.

В первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб узнал о смерти матери, он позволил себе расплакаться.

Блюма легонько ткнула его в бок, пытаясь одновременно улыбаться и сохранять серьезность, и ей это отчасти удалось.

– Спасибо, – сказал Йегуда-Лейб.

Блюма оглянулась на свой дом.

– Знаешь, я бы для начала все же посидела и обсохла, – сказала она. – И может, даже съела пару булочек.

– Я тоже, – согласился Йегуда-Лейб.

– Отлично. Идем?

И Блюма побежала вниз с холма, к родительскому дому, где в окне ярко сияли ханукальные свечи.

Благодарности

Я многим обязан Кэтрин Дрейтон и Клер Фридман за то, что помогли мне заложить фундамент, и Эрин Кларк и Рут Ноулз за то, что помогли мне достроить этот дом. Благодарю также Карен Шерман, Эми Шрёдер, Арти Беннетта и Элисон Колани.

Моя благодарность – членам ортодоксальной общины в Энн-Арборе, и особенно Цви Гительману.

Эта книга была по большей части написана в Нью-Хейвене (Коннектикут), и я признателен Марку Оппенгеймеру из Йельского университета и его студентам (особенно восьми из них), а также Сиду, Ребекке, Элли, Кларе, Анне и Д. У. Оппенгеймерам, прихожанам синагог Beth El-Keser Israel и Westville Shul в Нью-Хейвене и Ховарду Ратнеру.

Спасибо обитателям многих кладбищ, прежде всего Фэрвью в Энн-Арборе, Гроув-Стрит в Нью-Хейвене и кладбища при церкви в исландском городе Торлакс-хёфне.

Внимательные читатели, вероятно, заметили на этих страницах любовные отсылки к Индиане Джонсу и книгам Джона Рональда Руэла Толкина; спасибо всем, кто привнес в мою жизнь эти замечательные истории.

Хочу поблагодарить Анаис Митчелл и Рэйчел Чавкни за вдохновлявший меня мюзикл «Hadestown» и Криса Салливана, незабываемого в роли Гермеса.

Упомяну и другие источники вдохновения: «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, «Гершеля и ханукальных гоблинов» Эрика Киммеля с иллюстрациями Трины Шарт Хайман, музыку «Klezmatics», Дэниэла Кана и «Painted Bird», Джоуи Вейзенберга и «Hadar Ensemble». А еще – Ребе Нахмана из Брацлава и Людмирскую деву.

Дом, в котором я писал эту книгу, принадлежал Джеку Паулишену и его жене Мишель. К концу моего пребывания там Джек умер. Память о нем не нуждается в моем вкладе, и все же я не могу об этом не сказать.

Этот дом стал первым жилищем моей чудесной дочки, умницы и красавицы Лили Мейтал, которая спит наверху, пока я пишу эти строки. Она открыла что-то совершенно новое в моей душе, и я каждый день радуюсь, что мне повезло быть ее отцом. Лили, я тебя бесконечно люблю.

Когда мы пытались увеличить нашу семью, нас поддерживали и помогали нам Мелиса Скотт, персонал родильного отделения больницы Йельского университета в Нью-Хейвене, а также акушерки университетской больницы в Рейкьявике. Я безмерно всем вам признателен.

И самое главное: моя благодарность жене Ливии и любовь к ней безмерна. Не будь Ливия так скромна, я бы рассказал гораздо подробнее, как важна ее забота и поддержка для меня и того, что я делаю, и вы бы наверняка поняли, почему я считаю себя счастливейшим человеком на свете. Но чтобы не смущать ее, я просто скажу: спасибо, Ливия. Я тебя люблю.

От издательства

Чтобы не отвлекать читателя сносками, мы решили вынести в конец книги небольшой алфавитный словарик упоминаемых в книге понятий иудаизма – для тех, кто в таких пояснениях нуждается.

На страницах 170–171 три произносимых Ребе фразы на иврите мы оставили без перевода, как и в оригинале; наверняка автор поступил так не случайно: эти слова непонятны и слышащим их героям книги. Тем не менее раскроем их здесь:

1) Вэзорах бахойшэх ойрэхо, ваафэйлосхо кацохоройим. – Свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень. (Исайя 58:10)

2) Мэйсим бал йихйу, рэфоим бал йокуму. – Мертвые не оживут; рефаимы не встанут. (Исайя 26:14)

3) Эйнэхо лэнойхах йабиту, вэаф’апэхо йайширу нэгдэхо. – Глаза твои пусть прямо смотрят, и ресницы твои да направлены будут прямо пред тобою. (Притчи 4:25)

Источник цитаты на 172-й странице («Она – древо жизни для тех, кто ей привержен…») – Притчи 3:18.

И, наконец, упомянутый на 358-й странице Лев из колена Иудина: Лев был символом библейского Иуды (Йегуды), Лейб на идише означает «лев», Йегуда-Лейб носит оба эти имени.

Бадхен – свадебный шут.

Гилгуд – переселение души умершего в живое тело, иногда многократное.

Ешива – религиозное учебное заведение, где мужчины изучают и толкуют Тору и другие священные тексты.

Йом Кипур – один из самых важных праздников в иудаизме. Судный день, день искупления и прощения В Йом Кипур подводятся итоги уходящего года и определяется судьба на год предстоящий.

Кадиш – поминальная молитва; читается ежедневно в течение одиннадцати месяцев после смерти и затем ежегодно в годовщину смерти.

Китл – просторное белое одеяние для молитвы в торжественных случаях.

Миньян – достаточное число молящихся; для многих молитв должно собраться не менее десяти взрослых мужчин.

Рефаим – мертвые предки, обитатели подземного мира.

Талес – молитвенное облачение, прямоугольное покрывало с кистями по углам.

Таханун – исповедь в совершенных грехах и мольба об их прощении.

Ханука – восьмидневный праздник в память освобождения и освящения Храма, символизирующий победу света над тьмой.

Ханукия – светильник, который зажигают на Хануку; каждый день в память о чуде в ханукию добавляется одна свеча.

Хевра кадиша – погребальное братство в еврейских общинах. Хасиды, или «благочестивые», стремятся совместить живое религиозное чувство с радостным и праведным отношением к жизни; для них важна духовная связь с Ребе – посредником между верующими и Богом.

Хула – балдахин, под которым совершается свадебная церемония; в широком смысле – само бракосочетание.

Шива – семидневный траур после погребения, время скорби.

Выходные данные

Гавриэль Савит

ПУТЬ ДОМОЙ

Литературно-художественное издание

Для среднего и старшего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

Перевод с английского Галины Гимон и Ольги Бухиной

Литературный редактор Софья Кобринская

Оформление обложки Ляли Булановой

Корректор Алёна Щербакова

Верстка Софьи Митиной

Ведущий редактор Ольга Патрушева

Выпускающий редактор Анна Штерн

Главный редактор Борух Горин

Подписано в печать 20.05.2024. Формат 60×84 ¹/₁₆.

Усл.−печ. л. 21,39. Тираж 1800 экз. Заказ № 4114

ООО «Издательский дом „Книжники“»

127018, Россия, Москва, ул. Образцова, 19, стр. 1, оф. 21

+7 (499) 754-50-05; id@knizhniki.ru

Интернет-магазин: www.knizhniki.ru

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Ульяновский Дом печати»

432980, Россия, Ульяновск, ул. Гончарова, 14

www.uldp.ru, 8 (8422) 41-12-12, 41-12-22