Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Нечисть

Блюма даже не заметила, как это случилось: она шла далеко позади Лилит, в окружении кошек, – и вдруг очутилась одна рядом с демоницей.

– Блюма, – тихо произнесла Лилит, не глядя на девочку.

Та растерялась. Разве она говорила, как ее зовут?

– Ты когда-нибудь была на свадьбе?

Блюма замешкалась с ответом, хотя могла бы просто сказать «нет».

– Думаю, тебе будет интересно, – продолжала Лилит. – Это весьма сильное колдовство.

– Колдовство?

– Двое не могут соединиться и при этом остаться собой без толики колдовства. Конечно, в наши дни это редко получается – обычно кто-нибудь из двоих теряет себя, но если все сделано правильно…

Лилит умолкла, она наклонилась, отыскивая дорогу по лунной тени.

Когда она вновь заговорила, то даже не дала себе труда обернуться.

– А что у тебя в кармане?

Блюма смешалась. Тяжелая и неподвижная ложка оттягивала карман юбки.

– П-простите, – пробормотала она.

Лилит впервые взглянула на Блюму в упор, и у той земля ушла из-под ног.

– За что?

Блюма не знала, что ответить.

Не сводя с нее немигающих глаз, Лилит подошла по снегу поближе, протянула тонкую руку и запустила пальцы в карман.

Блюма даже дышать забыла.

Лилит, улыбаясь, извлекла из Блюминого кармана ложку. Было что-то завораживающее и гармоничное в том, как демоница держала ложку: казалось, пальцы и ложка одинаково отражают лунный свет.

– Красиво, – задумчиво сказала она.

Может, это и есть ответ? Теперь ложка отстанет от Блюмы и перейдет к Лилит.

Блюму одновременно радовало, что ложка в руках у Лилит, и удручало, что сама она осталась без ложки. Что-то темное, непонятное поднималось у нее в груди. Ревность?

– Не терплю, когда холодное железо касается кожи, – сказала Лилит, – но это совсем другое – разом металл и не металл.

Она подняла ложку повыше, чтобы хорошенько рассмотреть, и брови у нее поползли вверх.

– Отражение, – сказала Блюма.

– Да, – кивнула Лилит и поднесла ложку, как зеркальце, к Блюминому лицу. – А ты что видишь?

Сперва ложка показала то, чего Блюма и ожидала, – пустынное кладбище, залитое лунным светом, но вскоре появилась и она сама, окруженная кошками.

У Блюмы кровь застыла в жилах.

В ложке отражался еще кто-то.

Старуха в черном, сгорбленная, скрюченная, с пустым взглядом, маячила у нее за спиной. И тянулась, чтобы схватить ее за волосы.

Блюма резко обернулась.

Никого кроме кошек.

Краем глаза она успела заметить, как ее отражение вздрагивает и поворачивается. Но она уже убедилась, что позади никого нет. Или там кто-то невидимый.

– Необычная вещь… – Лилит забрала ложку. – Древняя. Полагаю, это вообще не ложка.

Блюме стало не по себе.

– Почему вы так думаете?

Лилит посмотрела девочке прямо в лицо.

– Подозреваю, что…

Она поглядела по сторонам, остановила взгляд на маленьком гладком камешке на могильной плите, нагнулась за ним и, легко выпрямившись, подошла к Блюме.

– Смотри, – прошептала Лилит ей на ухо.

Она осторожно вложила ледяную ложку Блюме в руку, поместила в ложку камешек и обхватила девочку руками.

Копна темных волос касалась Блюминой щеки, и она ощутила себя маленьким камешком, угнездившимся в чаше холодных рук Лилит.

Ловко и уверенно Лилит перевернула ложку камешком вниз – а потом крутанула обратно. Блюма почувствовала, как ложка в ее руках дернулась, но такого результата все-таки не ожидала.

Камешек исчез – его не было ни в ложке, ни на белом снегу.

А пустая ложка не стала легче.

– Никогда раньше, – сказала Лилит, – мне не встречалась ложка, которая бы ела сама.

Она отодвинулась, ложка осталась у Блюмы.

– Ты очень теплая.

– Правда? – удивилась Блюма.

Ей вовсе так не казалось.

– Твои руки, все тело гораздо теплее, чем у меня. И сестры-лилины давным-давно уже не такие теплые.

Сердце у Блюмы учащенно билось.

– Ты еще жива.

Блюме стало страшно.

– А разве нет? – подняла брови Лилит.

Отвернулась и пошла дальше.

*

– И что за толк для меня, – пожал плечами Маммон, – болтаться на жабинском кладбище с прорвой докучных бесов и бесенят?

Маммон сидел на широченном троне, занимая лишь малую его часть. Он болтал ногами, не доставая до пола, и у него были три пары очков – одни на носу, другие под подбородком, третьи на лысине, которые он быстро менял, разглядывая свои новые приобретения.

Йегуду-Лейба – новейшее из этих приобретений ткнули туда же, усадив на краешек столика у возвышения. Дворецкий в бархатных штанах принес ему питье, похожее на густое теплое молоко.

У мальчика заурчало в животе. Когда он в последний раз что-то ел или пил? В горле внезапно пересохло. Вдобавок пахло питье необыкновенно приятно. Один глоток ведь его не убьет? Один маленький глоточек?

Однако тепловатый напиток оказался противным и затхлым на вкус, как зацветшая вода в пруду, – ни голод утолить, ни горло промочить.

Тем не менее он то и дело отпивал по глоточку, уж больно соблазнительным был запах.

Мало-помалу у него начала кружиться голова.

Что происходит? Где он? Что это за напиток?

– Но, милорд, ведь вы поедете не ради кладбищенской нечисти, – сказал дворецкий. – Просто подумайте, чего можно будет добиться, заполучив Ребе! Если удастся его соблазнить, ваша алчность распространится на всех его последователей. Может, заодно и богатствами из страны живых разживетесь. А захотите – оставите его себе, как ценный товар. Излишне говорить, сколь многие жаждут залучить к себе Ребе. Как вы думаете, какую цену он запросит?

Маммон вяло отмахнулся – глупости, мол, какие.

Он был занят кожаным мешочком, еще недавно ерзавшим по столику. Оказывается, в нем сидел крошечный англичанин во фраке и цилиндре. Как он там очутился – и вдобавок как ухитрился уменьшиться до размеров куриной ножки – оставалось неясным.

Но джентльмен был ужасно возмущен.

Он негодовал, когда Маммон выбил цилиндр у него из рук и рассеянно надел себе на большой палец как наперсток; негодовал, когда Маммон пришпилил его к столу, как пойманную бабочку; негодовал, когда Маммон деловито измерял обхват головы и размер от макушки до ботинок; он негодовал все яростней, когда мотался над оскаленной пастью Маммона, – тот держал его за ногу, а потом закинул в рот и зачавкал.

Покончив с этим, Маммон вновь обратил внимание на дворецкого.

– Естественно, нечисть не повод для поездки, – сказал он с жующим ртом. – Но чтобы пробиться к Жабинскому Ребе, придется пробираться через весь кладбищенский сброд. А в день свадьбы бежать, что ли, с ними наперегонки? Ты же знаешь, я не любитель бегать, да и проигрывать в гонках не люблю.

Дворецкий покивал.

– О да, милорд.

– Фу, мерзость, – скривился жующий Маммон.

Жабинский Ребе… Он считался великим чудотворцем, Йегуда-Лейб много раз о нем слышал. Если выбраться из Тупика и пройти через лес – может, Ребе поможет ему вернуть к жизни затухающий огонек отца?

Вот только Йегуда-Лейб вовсе не в Тупике.

А где?

Что произошло?

Он глотнул из чашки с теплым молоком. Ну и гадость – смесь тины с навозом.

– Это еще не считая расходов на достойную свиту, – недовольно сказал Маммон, лениво дожевывая англичанина, – на то, чтобы доставить меня в Жабинск. Говорю тебе, я не появлюсь на людях без соответствующего антуража.

– Конечно, милорд. Но разве впечатляющее зрелище само по себе не является наградой? Разве это не важно – побыть на виду?

Маммон вздохнул.

– Дурак ты, набитый дурак. Появиться в полном блеске выгодно, кто бы спорил, но без серьезного барыша, уравновешивающего расходы, вряд ли стоит тратить на это силы. Остаюсь дома, вот мое последнее слово.

– Как скажете, милорд, – отозвался дворецкий.

Маммон шумно откашлялся.

– Ну что там у нас еще?

Дворецкий кинул взгляд на столик. Там оставался один Йегуда-Лейб.

– Мальчишка. И огонек в бутылке.

– Отлично, давай их сюда, – ответил Маммон, выковыривая косточки из зубов.

– Вы предпочитаете видеть их вместе или порознь? Маммон закатил глаза и демонстративно застонал. – До чего же ты глуп все-таки! Если разделить вора и украденное, комплект будет неполным. Разве перед тем, как выпить, я прошу тебя отделить вино от бокала?

– Нет, милорд, – ответил дворецкий, и голос его звучал очень, очень устало. – Конечно, нет.

– Конечно, нет, – передразнил его Маммон и жестом подозвал Йегуду-Лейба.

Дворецкий повел его вверх по ступенькам. У Йегуды-Лейба кружилась голова, он спотыкался. Лестница оказалась круче, чем виделось снизу, и расстояние между ступенями увеличивалось с каждым шагом.

Йегуду-Лейба грубо швырнули на мраморный стол. У него все расплывалось перед глазами, но глазки-бусинки целились в него сквозь туман как пара пистолетов.

– Отлично, – произнес Маммон, облизнул острые зубки, все еще розоватые после англичанина, и оглядел Йегуду-Лейба от картуза до носков башмаков, потом еще раз, медленно, от башмаков до картуза.

Йегуда-Лейб судорожно сглотнул. Точно так же Маммон готовился измерять маленького англичанина.

Сердце у него колотилось. Неужели и его удел – попасть демону в глотку?

Маммон старательно измерял крошечным кронциркулем ногти Йегуды-Лейба, но вдруг резко вскинул голову; глаза его сузились, он нахмурился и начал прислушиваться.

– Дворецкий! Ты слышишь?

Тот вскинул брови.

– Слышу что, милорд?

– Барабанную дробь. Бум-бум, бум-бум.

Йегуда-Лейб быстро опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с Маммоном.

Дворецкий покачал головой.

– Ничего не слышу, милорд.

– Неважно, – и Маммон вернулся к своему кронциркулю.

И вновь остановился.

– Хм! Странно.

– О чем вы, милорд?

– Увеличение незначительное, но… – Маммон поменял очки и вгляделся в кронциркуль. – Ноготь длиннее, чем был минуту назад.

Глаза у него расширились.

– Длиннее? – удивился дворецкий. – Я не понимаю.

Зато Маммон понял. Он ухмыльнулся.

– Дворецкий!

– Слушаю, милорд.

– Планы меняются.

– Неужели? – удивился дворецкий.

Маммон осклабился, показав столько зубов, сколько Йегуда-Лейб еще не видел.

– О да! – сказал Маммон. – Мальчишка живой.

*

Часто повторяют, что ночь темнее всего перед рассветом. Это полное вранье. Темнее всего в самую полночь.

Вот что правда: если всплываешь из глубины, труднее всего дышать, когда ты почти у поверхности, а кладбище труднее всего выносить, когда приближаешься к миру живых.

Жабинск был уже близко, и демоны кишмя кишели.

Один вяло и медленно приближался сзади – громадная темная тень с человеческими очертаниями, в три раза выше самого высокого дерева, которое Блюме доводилось видеть; он широко шагал на длинных ногах и таращился на нее глазами, похожими на тусклые звезды.

Сгорбленная старушка с волосатыми подергивающимися пауками вместо рук при виде Лилит отступила на обочину, опустила глаза и сделала реверанс, но как только Лилит прошла, уставилась на Блюму своими блестящими, совершенно черными глазами. Блюме показалось, что старуха прячет усмешку.

Их становилось все больше и больше: стая гогочущих крылатых тварей; громадная змея, медленно скользящая по снегу; человек весь в язвах и нарывах, чья кожа трескалась и сочилась гноем при любом движении. И каждый оборачивался, чтобы взглянуть на Блюму.

Ей было очень неуютно. На что они таращатся?

Вокруг толпилось все больше и больше бесов – чешуя и когти, ропот и шепот. От страха у нее подкашивались ноги.

Несколько раз Блюме показалось, что ее дергают за волосы, и она провела рукой по голове – убедиться, что померещилось.

Все-все смотрят на нее. Почему они на нее смотрят?

Дело объяснялось просто: нервничая все сильнее, она прокусила губу до крови. А запах теплой крови привлекает демонов.

Шум все нарастал; там, где толпа была пореже, мелкие гоблины выли, орали, предлагали свои товары.

– Налетай! – вопили они. – Покупай!

Ни Лилит, ни лилины ни на миг не замедляли шагу, но Блюма ничего не могла поделать – вопли сами влетали в уши.

– Сюда! Продаю запах горных скал после долгого летнего дождя!

– Мелодия без начала и конца!

– А у меня крепкий сон!

– Налетай!

– Покупай!

Блюма замешкалась, но тонкий голосок одной из лилии шепнул ей в самое ухо:

– Не обращай внимания. Они слишком глупы для честной торговли. Да и чем им торговать? Одни воспоминания да враки.

– Воспоминания? – удивилась Блюма. – Как можно продавать воспоминания?

– Запросто, – фыркнула серая. – Подбираешь, когда они падают, а потом обмениваешь на что-нибудь ценное. В Дальнем Краю ненужные воспоминания – словно осенние листья, мертвецы легко их сбрасывают.

Блюма нервно ощупала плечи, одернула юбку: не обронила ли она что-нибудь?

– Да такие воспоминания и хранятся плохо, – добавила другая лилина. – Они успевают перезреть, пока попадут гоблинам в руки и дойдут до рынка, и быстро увядают.

– Тогда кому они нужны? – спросила Блюма.

– Ну демоны отчаянно хватаются за все, что добавит им сходства с людьми. Чем лучше скроешь свою истинную природу, чем приличнее выглядишь – тем проще заманивать людей в ловушку.

Блюма поежилась. Прямо перед ней на белом снегу розовели босые пятки Лилит.

Разнообразные демоны роились все гуще. Как река, вышедшая из берегов, устремились они на маленькое жабинское кладбище.

Если бы Блюма шла одна, ее унесло бы общим потоком, но путешествие с Лилит и ее сестрами имело свои преимущества: Лилит все знали и не без оснований опасались. Толпа расступалась, чтобы дать ей пройти.

Впрочем, из-за крови на губах Блюмы взгляды нечисти все чаще останавливались на ней.

Вскоре демоны начали перешептываться.

– Лилит! Госпожа Лилит! – воззвал демон с прилизанными волосами, окруженный гурьбой хихикающих спутников.

Лилит неторопливо оглянулась.

– Пропустите его.

Серые кошки расступились и впустили в круг вкрадчивого демона.

– Чего тебе, Велиал? – спросила Лилит, даже не взглянув на него.

– Должен сказать, вам этот наряд очень идет. Новый, да?

За спинами кошек кто-то из свиты Велиала прыснул.

– Да нет, всегдашний. Что тебе нужно?

– Ну просто непривычно видеть вас с эскортом. Мне казалось, у вас нет иерархии. В сестринстве лилии все равны, не так ли?

Лилит вздохнула.

– О чем ты, Велиал?

– О вашей маленькой служаночке, – ответил сладкоречивый демон.

Блюме показалось, что все глаза в мире устремлены на нее. Лицо у нее горело.

– Блюма? Она мне не служанка.

– Кто же тогда? – поинтересовался Велиал. – Добыча? Одна из ваших новых затей?

– А вот это тебя совершенно не касается.

– Ваша Блюма чудно пахнет. Если вы принимаете предложения…

– Хватит, Велиал, – оборвала его Лилит, и сестры моментально оттеснили подлипалу. – Девочка не на продажу.

– Вы меня удивляете, Лилит, – отозвался демон. – Всегда считал вас разумной женщиной – насколько такое явление вообще возможно.

Его спутники захихикали.

– Прощай, Велиал, – сказала Лилит.

Они двинулись вперед, но Блюма заметила, как демон наклонился к одному из спутников и что-то прошептал, показывая на нее длинным наманикюренным пальцем.

Скоро имя Блюмы, сорвавшееся с губ Велиала, повторяла уже вся группка его прихлебателей.

Нацеленные на нее пальцы, подавленные смешки… Никакого сомнения. Ее имя передавалось в толпе. Блюма безотчетно закусила кровоточащую губу.

*

Чем ближе они подходили к воротам жабинского кладбища, тем гуще становилась толпа, тем представительнее были демоны.

По краям роились бесчисленные гоблины и бесенята – оскаленные пасти, кожистые крылья, – но те, что в центре, приукрасили себя остатками человеческой жизни: кто бледными мерцающими воспоминаниями, а кто поношенными платьями, ветхими плащами и другими, более существенными вещами.

Вот демоница, на лице которой навеки застыла ухмылка до ушей; вот демон, который завладел грязным рваным носком и устроил аукцион, окружив себя оравой яростно торгующихся покупателей…

Постепенно сходство с людьми становилось все явственнее. Тут были демоны, которых Блюма легко могла бы принять за живых людей, если бы лунный свет не проходил сквозь их кожу, обнажая хищную, прожорливую сущность.

Скоро галдящий поток демонов уперся в преграду – огромный шатер из алого и черного шелка. Внутри происходило торжество для избранных – самых древних и могущественных демонов, и оттуда доносилась оживленная разноголосица и сладкозвучная музыка. Разгуливали демоны в роскошных одеяниях, и легкий ветерок разносил вокруг манящие запахи.

Излишне говорить, что ближайший к Жабинску выход с кладбища был полностью перекрыт. Нечего было и надеяться пробраться в город, минуя шатер.

Не приняв участия в праздновании, не пройдешь дальше.

Однако в шатер пропускали далеко не всякого, и вокруг бурлила обиженная, беспокойная толпа.

Лилит приостановилась, лилины и Блюма придвинулись к ней ближе.

– Госпожа Лилит! – слегка поклонился привратник, огромный саблезубый людоед в красно-черной ливрее. – Владыка Азазель сочтет за честь приветствовать вас в своем шатре.

– Я вовсе не намерена оказать ему эту честь.

– Вы уверены, миледи? Владыка Азазель позаботился обеспечить всевозможные удовольствия.

Из толпы выскочила серая кошка и вмиг превратилась в невысокую женщину в сером.

– У девочки идет кровь, – шепнула она.

Холодное, неподвижное лицо Лилит дрогнуло, и она взглянула на Блюму так, словно та была прорехой на новом дорогом платье.

– Совершенно уверена, – кивнула Лилит.

Привратник осклабился.

– Не соблаговолите ли вы в таком случае отойти в сторону, миледи?

Одна из лилин позади Блюмы тихонько сказала:

– Девочка, спрячь губу. Прикуси.

Блюма послушалась, и ее рот наполнился теплой кровью с металлическим привкусом.

*

Ветхий, обшарпанный склеп был наполовину завален снегом. В обычную ночь любой, самый жалкий демон обошел бы его стороной, ища укрытие поудобнее, но нынче, при таком стечении нечистой силы, пришлось прогнать стайку бесплотных бесенят, прежде чем лилины уверились в том, что никто им не помешает.

За спиной у Блюмы было поваленное надгробие, а перед ней тесным полукругом выстроились Лилит и лилины.

– Ей нельзя тут оставаться, – сказала одна из лилин.

– Никак нельзя, – подтвердила другая.

– Согласна, – кивнула Лилит. – Но вот что с ней делать?

– Может, замаскировать ее?

Лилит покачала головой.

– Слишком много глаз. И мало времени.

– А если мы просто возьмем у нее то, что нам нужно, и оставим оболочку? – хмуро спросила одна из кошек.

Блюме не понравилось, с каким выражением та произнесла слово «оболочка».

– Нет, – отрезала Лилит, и глаза ее странно сверкнули. – Нет и нет.

По спине у Блюмы забегали мурашки. Между ней и толпой голодных демонов за дверью склепа стояли только лилины.

– Чем скорее мы от нее избавимся, – сказала кошка, – тем раньше займемся своими делами. Может, просто оставим ее тут?

– Можно, конечно, – отозвалась другая. – Но стоит ли? Все-таки живая девочка…

– Нет, – повторила Лилит. – Не стоит бросать ее на произвол судьбы. Девочку преследует некто могущественный.

Блюма вся сжалась. Это была правда.

– Какие остались возможности?

– Никаких не осталось.

Что же ей делать?

Лилит вздохнула.

– Может, и впрямь заберем нужное?

Блюме эта идея, мягко говоря, не понравилась.

И тут она вспомнила.

Ложка. Голодная ложка.

Внезапно Блюма поняла, что делать.

– Я знаю, – заявила она.

Все лилины медленно повернулись к ней.

– Что? – спросила Лилит.

– Говорю же. надо взять, что хотим, – встряла тощая, лохматая кошка.

Но Лилит явно была заинтригована, и Блюма сунула руку в карман юбки.

– И что? – повторила Лилит.

Блюма вынула ложку.

– Говори, что ты видишь, – потребовала Лилит.

Теперь Блюма знала, чего ожидать. Она увидела свое отражение, а следом из-под могильных камней появилась Темная Вестница: жаждущие губы, цепкие пальцы.

Блюма поднеси ложку ближе к глазам и увидела только собственное лицо. Свое лицо.

Она испуганно взглянула на Лилит.

– Нужна какая-то хитрость?

– Нет, просто вера в свои силы.

И Блюма уверенно взялась за ледяной черенок и, как раньше делала Лилит, повернула ложку, а вместе с ней и свое отражение.

Когда ложка завершила вращение, Блюму поразило то, что она увидела.

В ложке отражалась девочка. Просто девочка. Незнакомая.

Как только Блюма ответа глаза от отражения, черты этой девочки сразу же забылись.

Странная улыбка расплылась по лицу Лилит.

– Хорошо, – одобрила она. – Очень хорошо.

– Посмотрите на ее губы! – воскликнула одна из лилин. – Крови больше нет.

Свободной рукой Блюма провела по губам. И точно, губы были гладкие и прохладные.

Но что-то теплое капнуло ей на палец, и она в ужасе выронила ложку на грязный снег.

Струйка свежей крови.

Лилит быстро нагнулась и схватила ложку. Не успела Блюма опомниться, как ложка оказалась у той в кармане.

– Сестры! – объявила Лилит. – Придерживаемся плана.

Она распахнула дверь склепа, и ее подхватил ветер.

*

Блюма выскочила наружу.

Лилит нигде не было видно. Белые хлопья плясали в ночном небе, но где Лилит, а где обычный снег, понять было невозможно.

Блюма пала духом. Лилит унесла ложку, а с ней и Блюмино лицо.

Девочка ненавидела ложку – и мечтала ее вернуть, нуждалась в ней – и хотела, чтоб ее никогда не было.

Блюма обернулась, чтобы спросить, куда делась Лилит, но лилины словно растворились, рассеялись по кладбищу. У них были свои дела.

Она тяжело вздохнула.

Стаи неугомонных бесов, не допущенных на праздник Азазеля, носились вокруг. Повсюду вспыхивали перебранки и драки, и Блюма испугалась, что ее ненароком придавят к могильному камню.

Но ее, похоже, никто не замечал.

Точнее говоря, никто из бесов не помнил о ней дольше мгновения; они интересовались ею лишь когда смотрели прямо на нее, но стоило им отвести взгляд – и она мгновенно улетучивалась из памяти.

Мало-помалу Блюма начала задумываться, как далеко простирается эта неожиданная невидимость.

Может, она и без помощи Лилит скроется от погони?

А может, ей это уже удалось?

Блюма подошла к великану, стерегущему вход в шатер. Если она ошибается, то страшно рискует. Но если она права…

– Это закрытая вечеринка, – привратник преградил девочке дорогу.

– Да, – пробормотала Блюма, – я знаю.

Людоед ощерился, показав два огромных клыка.

– Тебе непонятно? Это закрытая вечеринка, и тебя на нее не приглашали.

– Я знаю, – повторила Блюма.

Надо, чтобы он отвел глаза.

– Но его тоже не приглашали, – Блюма показала куда-то вбок, – а вы его пускаете.

Привратник снисходительно улыбнулся и повернул голову посмотреть, что там. Блюма уловила миг, когда он ее забыл, и быстренько шмыгнула в шатер.

Свет внутри был очень странный. Голубая луна причудливо просвечивала сквозь красно-черные шелка. В глубине Блюма заметила кованые кладбищенские ворота, не дающие нечисти проникнуть в Жабинск. Два ливрейных гоблина стояли на страже у ворот, якобы для защиты пирующих демонов от случайных контактов с холодным железом, а на самом деле, чтобы Азазель смог на рассвете первым войти в Жабинск.

Время от времени раздавался голос людоеда, хлопал полог, и в шатре появлялись новые лица: Узза Падший в безупречном напудренном парике, каждый волосок которого был вырван у короля или королевы какой-нибудь страны; Повелительница Хаоса Аграт в облегающем вечернем платье, усеянном, как блестками, моргающими глазами.

Эти богатые и могущественные демоны были непохожи на рядовых бесов – отвратительных склизких тварей, что ползали и пресмыкались снаружи. Впрочем, и внутри шатра, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить необычно широкие ноздри, неправдоподобное обилие морщин, слишком большие уши или чересчур выпученные глаза.

В насыщенном ароматами воздухе неуместно и пугающе прозвучал знакомый отрывистый смешок. Блюма узнала Велиала – вкрадчивого демона.

Она шла по роскошному алому ковру, расстеленному среди могильных плит, и голос Велиала становился все отчетливее, как будто ветром приносило слишком сладкий и оттого неприятный запах.

– Разумеется, нет, – говорил он группке столпившихся возле него подобострастных демонов. – Не думаете же вы, что владыка Азазель настолько бестактен, чтобы вовремя прийти на собственный праздник?

– Конечно, нет, – поддакнул один из демонов. – Что за нелепая идея!

– Возможно, он, как и весь сброд снаружи, выслеживает Блюму, – продолжал Велиал. – Даже не знаю, кого мне больше жаль – Лилит или бедных глупеньких бесов, которые хотят с ней тягаться.

Компания захихикала.

– Господин Велиал, – встрял в разговор маленький нахальный бесенок, – а до вас дошел слух?

Велиал язвительно улыбнулся.

– До меня доходят все слухи.

Демоны вокруг него понимающе ухмыльнулись.

– Говорят, – продолжал нахальный бесенок, – на кладбище прибыл сам владыка Маммон.

Теперь засмеялся один Велиал. Короткий смешок похож был на укол ледяного ножа.

– Если владыка Маммон изволит почтить нас своим присутствием, уж будь уверен, мы об этом узнаем.

Эта колкость была встречена дружным смехом.

Блюма с трудом пробралась в тесную группку, окружающую Велиала, и тут же поняла: зря она это сделала. Один за другим демоны обращали внимание на Блюму – на ее затрапезную одежду, растрепанные волосы.

Впрочем, эти демоны не отличались от тех, что снаружи. Стоило им отвести от девочки глаза, как она в тот же миг становилась невидимкой.

– К тому же я не могу представить, что здесь может понадобиться Маммону. У Азазеля явное преимущество, а Маммон не склонен вступать в игру, если нет шанса победить.

– Но это правда, милорд, – возразил один из подлипал. – Его недавно видели рядом с кладбищем. В кресле на колесиках.

– Ха! Я верю, что некто видел кого-то напоминающего Маммона, но в последнее время тот если и выезжает из Сокровищницы, то в карете размером с дворец, запряженной слонами. Ему, увы, недостает изысканности и вкуса.

Не успели эти презрительные слова слететь с уст Велиала, как людоед-привратник зычным голосом провозгласил:

– Владыка Маммон, вечно алчущий!

– Не может быть…

Бледное лицо Велиала побагровело.

По шатру прокатился шепоток. Маммона не ждали, а он был могущественным и влиятельным демоном.

Вскоре вся толпа ринулась к человечку в инвалидной коляске. Каждый демон добивался его внимания.

– Нет и еще раз нет! – раздался сквозь шум слабый тенорок. – Я буду счастлив рассмотреть все ваши предложения, но не здесь и не сейчас. Я тут проездом.

Блюма протискивалась, проталкивалась сквозь чудовищно плотную толпу.

– Нет-нет, – говорил голос, – я не могу остаться. Вы должны навестить меня в Сокровищнице. Повторяю, я тут проездом.

Маммон был мал ростом и больше всего напоминал сморщенный желтый лимон. Зубы и очки блестели в рассеянном лунном свете, но Блюма едва их замечала. Ее глаза были прикованы к креслу, в котором восседал Маммон.

Сначала ей показалось, что оно искусно сплетено из ивовых прутьев, потом – что вырезано из кости, так тонок и изящен был узор. Лишь увидев неестественное положение рук, толкающих коляску, она поняла.

Коляска была сделана из ногтей.

Ногти, прорвавшие ткань рукавиц, были тщательно изогнуты в форме сиденья, подлокотников и осей. Чтобы отрастить ногти такой длины, наверняка требовались долгие годы, даже десятилетия.

Блюма не могла поверить, что десять изогнутых ногтей, превратившихся в коляску, успели вырасти у стоявшего за ней мальчика.

И тут она его узнала.

Йегуда-Лейб.

Они виделись только вчера (а это и вправду было вчера?), и он за короткое время как-то умудрился похудеть, побледнеть, осунуться, волосы стали длиннее, глаза запали. Он озирался вокруг – явно что-то искал.

Блюма быстро опустила голову – у нее уже вошло в привычку прятаться от любопытных глаз, чтобы оставаться невидимкой. И устыдилась: Йегуде-Лейбу сейчас хуже, чем ей, а она прибегает к своим уловкам, вместо того чтобы броситься на помощь.

Она вновь подняла глаза, и вина и страх в ее душе расцвели пышным цветом.

Потому что зоркие голубые глаза Йегуды-Лейба смотрели прямо на нее.