Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Переправа

Йегуда-Лейб рывком распахнул дверь. На звук его голоса мать отвернулась от очага и выпрямилась.

– Мама?

Шуламис стояла неподвижно, страх окутывал ее плечи тяжелой шалью.

– Я слышала, что сегодня произошло.

Она не успела отругать сына – Йегуда-Лейб спешил задать свой вопрос и выпалил:

– Мама, кто такой Авимелех?

Шуламис застыла на месте.

Йегуда-Лейб не знал, чего он ожидал, но уж точно не этого.

Трещал огонь, кипела вода для картошки, однако же маленький домик погрузился в безмолвие; казалось, ужасное имя поглотило все звуки.

– Где ты о нем услышал?

Йегуда-Лейб сглотнул.

– Янкель-сплетник сказал, что видел Авимелеха в Жабинске, а другие тогда…

В Жабинске?

– Да. А Моше-Давид Фрумкин сказал…

– Моше-Давид? Он знает?

– Да. Я подслушал, как он говорил, что Авимелех объявится и в Тупике, потому что…

– Знаешь, это не шутка, – рассердилась Шуламис. – Кто тебя подучил?

Она захрустела пальцами, это был плохой признак.

– Никто, – удивился Йегуда-Лейб. – Моше-Давид сказал, что Авимелех не сегодня-завтра появится в Тупике, потому что…

– Не сегодня-завтра?!

У мальчика сжалось сердце.

– Мама, ты меня пугаешь.

Шуламис шагнула вперед, чтобы обнять сына – то ли утешить, то ли предостеречь, он так и не понял.

И тут в дверь постучали.

Шуламис застыла на месте.

Тишина – и снова стук в дверь.

– Спрячься под кроватью, – прошептала Шуламис, – и, что бы ни случилось, ни звука, понял?

Йегуда-Лейб широко раскрыл глаза.

– Да, мама.

Миг – и он исчез.

Шуламис чуть успокоилась. Когда постучали снова, она наконец открыла.

– О! – выдохнула она. – Это вы, ребе!

– Извини за беспокойство, – ласково произнес раввин.

– Ну что вы, – отозвалась Шуламис. – Входите, пожалуйста.

– Спасибо. Я просто подумал, что ты должна знать: Авимелех в Жабинске и нынче вечером может быть у нас.

– Да, – ответила Шуламис. – Я слышала.

– Он опять проигрался. И полагает, что может поправить дела, сдавая мальчиков в солдаты.

Шуламис тяжело вздохнула.

Наступила тишина. Долгая, глухая, не нарушаемая ничем.

– Прости, что принес дурную весть, – мягко проговорил раввин.

– Спасибо вам, – ответила Шуламис и тихо повторила: – Спасибо.

– Не за что, – отозвался раввин. – Береги себя.

– Постараюсь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Дверь бесшумно закрылась.

Йегуда-Лейб вылез из-под кровати.

Мамино лицо застыло, как маска мертвеца.

– Сынок…

– Да, мама?

– Тебе придется уйти.

– Что? – у Йегуды-Лейба задрожал подбородок, он стиснул зубы. – Почему?

Шуламис едва заметно покачала головой.

– Он придет.

– Я буду сражаться!

Шуламис невесело рассмеялась.

– Не с ним.

– Я справлюсь!

Он сорвался на крик и едва не расплакался – такой беспомощный и напуганный.

– Ты даже не попытаешься его остановить?

Шуламис отвернулась, вытирая глаза.

– Я бы дала себя на кусочки разрезать, только это не поможет.

Она медленно зашагала по комнате, вынимая вещи из шкафа и буфета: потертую котомку, запасную шапку, миску, кружку, чистую рубаху, несколько картофелин.

– Если доберешься до Жабинска, сумеешь от него скрыться. Постарайся уйти как можно дальше.

Йегуда-Лейб сглотнул.

– Хорошо.

Шуламис пристроила сыну на плечи котомку, заботливо застегнула на нем пальто.

– Мама!

– Что? – не поднимая глаз, спросила Шуламис.

– Кто такой Авимелех?

Шуламис вздохнула.

– Очень скверный человек. Порой он обижает людей ненамеренно, но чаще все-таки по злому умыслу. – Ее голос дрожал. – Если ты хочешь быть хорошим мальчиком… если ты хочешь остаться моим сыном, держись от него подальше.

– Хорошо.

– Не попади в беду.

Шуламис пыталась говорить спокойно, но щека у нее дергалась.

– Не попаду, – кивнул Йегуда-Лейб.

Мать распахнула дверь и отступила назад.

– Ты справишься одна? – спросил Йегуда-Лейб.

И она, вздохнув, ответила:

– Справлюсь.

Оба они понимали, что это неправда.

Снаружи мягкими хлопьями валил снег – впервые в этом году.

Йегуда-Лейб глубоко вздохнул, шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.

Шуламис стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она оторвалась от окна.

Ее взгляд упал на стул возле двери. Сегодня – именно сегодня – она не напомнила сыну про теплый красный шарф.

*

Лишь дойдя до кладбища на склоне холма, Йегуда-Лейб сообразил, что прятаться в лесу предстоит ночью. Он не вполне верил в то, о чем болтали в местечке: в нечистую силу, живущую среди деревьев, в напасти и злоключения, подстерегающие путника в лесу, в цепкие пальцы и острые клацающие зубы. И все же проверять, правда ли это, он предпочел бы при свете дня.

Сквозь завесу падающего снега низко склоненные деревья и покосившиеся надгробия были похожи на рот с кривыми зубами.

Нет, безопаснее все же не соваться ночью в лес и мимо кладбища не ходить. Он где-нибудь спрячется, а утром двинется в Жабинск.

Местечко медленно готовилось ко сну, Тупик закрывал глаза и засыпал. Весь мир замер, не спали лишь Йегуда-Лейб и бесшумно падающий снег.

Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.

На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.

– Ты же замерз.

– Угу.

Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.

– Так иди домой.

– Поверь, я бы с радостью, – и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.

Блюма только вздохнула.

– А ты-то почему не спишь?

– Жду, – ответила Блюма.

Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать – бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.

– Чего?

Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:

– Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?

Йегуда-Лейб вздохнул.

– Он начал первым. Я никогда первым не бью.

– Кто бы сомневался! – Блюма закатила глаза.

Помолчали.

– Но он это заслужил? – спросила наконец Блюма.

– Ясное дело.

Блюма рассмеялась.

– Ты так и не сказала, чего ждешь.

– Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.

– Ты не спрашивала.

– И куда же ты идешь?

– Понятия не имею. Куда подальше.

Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.

– Мне больше нельзя здесь оставаться.

Блюма подняла бровь.

– А мама твоя об этом знает?

Йегуда-Лейб кивнул.

– Она сама меня отослала.

У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.

Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.

– Ты чего?

– Погоди.

Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.

– Бери!

– Чего это?

– Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.

Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?

– Спасибо!

Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.

– Ну до свиданья.

– До свиданья. Не лезь на рожон.

Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?

– Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, – сказал он.

– Я тоже надеюсь, – вздохнула Блюма.

И она, увы, дождалась.

*

Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных плечах лежал снег. Она толкнула дверь и ступила через порог. В пекарне на первом этаже стонала и ворочалась во сне мать Блюмы – прямо там, где ее сморило.

Не сумев разбудить невестку, Блюмина бабушка разочарованно прищелкнула языком и, громко топая, пошла к лестнице.

Наверх, как всегда.

Наверх, мимо внучки – та дремала, не раздевшись, на неразобранной постели.

Наверх, все выше и выше.

Она устала, она была вконец измотана. Никогда в жизни она так не уставала. Единственное, чего ей хотелось, – лечь и отдохнуть.

С трудом поднявшись по лестнице, старуха обнаружила, что в ее комнате кто-то побывал. Она снова прищелкнула языком, выражая презрение уже ко всему миру.

Устало передернув плечами, она стряхнула остатки снега на пол. Согнувшись, тяжело дыша, проковыляла к окошку и задула две догоравшие на подоконнике свечи.

В полумраке стала готовиться ко сну – уж на это она имела полное право.

И тут на другом берегу реки, у переправы, зазвонил колокол.

*

Если вы после долгого путешествия добрались до Тупика и собираетесь назавтра двинуться дальше, то вы можете лишь вернуться тем же путем. Другой берег грязной речушки, поначалу топкий, переходит в настоящее непроходимое болото, а вниз по течению из-за стремнин и каменистых порогов не могут пройти ни плот, ни лодка, ни баржа. Тупик оправдывает свое название.

Что поразительно, на берегу все еще стоит покосившаяся каменная лачуга, оставшаяся от тех времен, когда тут была переправа. По давней уставной грамоте евреи Тупика имеют право жить и торговать в местечке на берегу реки, пока они держат перевозчика на переправе. Помещик, даровавший грамоту, умер сотни лет назад, а его потомки давно об этом забыли, однако жителям Тупика – как и любому еврею – было нелегко отказаться от древнего соглашения.

В те дни перевозчиком был забулдыга по имени Мотке, по слухам, никогда не мывшийся. В его обязанности входило сидеть у переправы и ждать, не раздастся ли с другого берега сигнал. Если бы вдруг зазвонил колокол, Мотке должен был залезть в привязанную на берегу лодку и, держась за цепь, тянущуюся к другому берегу, перебраться туда и вернуться с пассажиром.

Но колокол не звонил никогда. Почти невозможно было представить, что кто-то случайно окажется на том берегу, пробравшись по бездорожью, преодолев мили и мили болот.

То-то и удивительно: едва Йегуда-Лейб задумался, где бы ему приткнуться и урвать пару часов сна, как услыхал колокольный звон с дальнего берега.

*

– Мотке!

Перевозчик похрапывал, из его рта вылетали легкие клубочки пара.

– Мотке! – потряс его Йегуда-Лейб, и тот начал просыпаться.

– Хрррыхм?

Это не было слово. Йегуда-Лейб ни разу не слышал от Мотке того, что можно было бы безоговорочно счесть словом.

Тупик спал и, казалось, даже не дышал во сне, такая вокруг стояла тишь. Снег перестал, облака рассеялись, в небе засияли звезды, воздух словно застыл.

И в эту глухую тишину вторгся звон колокола.

Динь-дили-дон, динь-дили-дон, динь-дили-дон.

Мотке разинул рот.

– Коло? – спросил он. – Коло?

Йегуда-Лейб кивнул.

Мотке вскочил на ноги и бросился к лодке, оскользаясь на гладких камнях. Йегуда-Лейб слышал, как трескается тонкий лед, как лязгает тяжелая цепь, как волны ударяют в борт лодки, идущей наперерез течению. В холодном свете звезд были ясно различимы движения перевозчика: рывок вперед, потом на себя, вперед – на себя…

И только когда Мотке добрался до другого берега, Йегуда-Лейб заметил там темную фигуру.

Незнакомец не спеша ступил в лодку. Они с Мотке обменялись несколькими словами – неразборчивыми из-за шума воды. И вот уже Мотке плывет обратно.

Темная фигура приближалась, и Йегуда-Лейб забеспокоился.

Лодка ударилась о причал. Лязгнула цепь, когда Мотке приладил ее на место. Опять невнятные голоса. А потом шаги по снегу.

Чужак медленно карабкался на крутой берег. Его одежда была черной – чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Широкие поля сдвинутой на лоб шляпы почти скрывали лицо. Ступал темный незнакомец тяжело, медленно, устало. Он поднялся по склону и остановился в паре шагов от мальчика.

Огонь в лачуге Мотке мигал, и вспышки теплого света прорезали холодную синюю мглу. Йегуда-Лейб пытался разглядеть лицо незнакомца под полями шляпы.

– Йегуда-Лейб, – губы незнакомца дрогнули в усмешке, – рад тебя видеть.

– А-А-Авимелех?

У мальчика стучали зубы.

– Нет, – покачал головой незнакомец.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Я Вестник. Я много где бываю и со многими разговариваю.

– А кто вам сказал мое имя?

– Я никогда не повторяю того, что мне говорят.

Йегуда-Лейб прищурился.

– А вы точно не Авимелех?

Темный Вестник кивнул.

– Побереги силы, незачем задавать один вопрос дважды. Я никогда не лгу.

У Йегуды-Лейба пересохло во рту.

– Так что, ты ведь не откажешься проводить меня в местечко? – сказал незнакомец. – У меня дел не перечесть, а компанию на своем пути я встречаю нечасто.

Похоже, он не привык к отказам.

– Ладно, – кивнул Йегуда-Лейб.

Темный незнакомец улыбнулся, и они двинулись по главной дороге.

– Куда вам нужно? – спросил Йегуда-Лейб.

– Есть одно дело в Тупике, а после я отправлюсь в Жабинск. На свадьбу приглашены все – все без исключения.

– Внучка Ребе, – сказал Йегуда-Лейб.

– Да, – подтвердил незнакомец. – Все дела да дела, никаких сил уже. Я заслужил передышку, и веселая свадьба – как раз то, что мне нужно. Но вот вопрос поважнее, Йегуда-Лейб: куда ты направишься, покинув Тупик?

Йегуда-Лейб только вздохнул.

– Будь моя воля, я бы навечно остался в Тупике.

– Люди не живут вечно, – покачал головой незнакомец.

– Тогда на всю жизнь.

– Но почему именно в Тупике?

Этот вопрос Йегуда-Лейб весь вечер задавал себе сам.

– Потому что это мой дом. Я его чувствую.

– Что это значит?

Йегуда-Лейб и сам не вполне понимал, что хочет сказать.

– Тупик… Я его чувствую – как люди ходят по улице, чувствую улицы, дома, грязь, воду в реке – затылком чую. Понимаете?

Темный Вестник с минуту молча разглядывал мальчика.

– У тебя зоркий глаз, – сказал он наконец.

И они пошли дальше.

– Ты когда-нибудь видел овчарок, Йегуда-Лейб? – вновь заговорил незнакомец.

– Нет.

– Я очень люблю этих собак. Они пасут и охраняют овец, загоняют их в овчарню. И делают это очень просто – охотятся на них.

– Как это?

– Да просто охотятся. Гоняются за овцами, преследуют их, угрожающе смотрят. Но не убивают.

– Если не убивают, разве это можно назвать охотой? – изумился мальчик.

Незнакомец улыбнулся.

– Представь себе!

Йегуда-Лейб недоверчиво хмыкнул.

– Я о чем толкую: ты мог бы вступить в царскую армию.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

– Война – дело опасное, спору нет, – продолжал незнакомец. – Человек рискует потерять не только жизнь. Но мне кажется, ты сам скоро поймешь: это занятие вполне отвечает твоим способностям.

– Нет, – отрезал Йегуда-Лейб. – Ни за что!

– Ты уверен?

– Армия – она… – Йегуда-Лейб мучительно искал подходящее слово, – она изменит меня?

– Как и все остальное.

– Я не хочу меняться.

– Боюсь, это неизбежно. Если ты хочешь жить.

Темный Вестник остановился.

Йегуда-Лейб поднял глаза – они стояли у пекарни Залмана.

Незнакомец тяжело вздохнул.

– Спасибо, что проводил меня, Йегуда-Лейб. Дальше я знаю дорогу.

– Ладно.

– Осталось еще одно. Сослужи мне службу, паромщик отказался взять с меня деньги.

– Ну да, ему платит община.

– Он мне так и сказал.

Йегуда-Лейб с трудом мог представить, что Мотке способен сказать нечто осмысленное.

– Для меня это дело чести, – объяснил темный незнакомец. – Я не оставляю долгов.

– Какой долг? – удивился Йегуда-Лейб. – Перевоз бесплатный для всех.

– Если перевозчику платят, я должен внести свою лепту.

– Правда не должны.

– Однако же я настаиваю, – твердо сказал незнакомец.

На длинной узкой ладони лежали две потертые монетки.

– Возьми.

Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Он только подержит монеты, недолго, а потом вернет.

И мальчик осторожно взял у незнакомца одну монету, потом другую.

– Молодец, – сказал тот.

Монетки были странные: одинакового достоинства, тяжелые, холодные, старые, тусклые. На одной стороне – открытый глаз, на другой – плотно закрытый.

– До встречи, Йегуда-Лейб, – попрощался Темный Вестник.

Мальчик поднял глаза, но незнакомца уже не было.

*

Внезапно дверь Блюминого дома распахнулась, как от толчка.

На дворе бушевал ветер.

Кто-то переступил через порог.

Порыв ветра перелетел через улицу и захлопнул дверь. Фейгуш, спящая напротив входной двери, вздрогнула, застонала и перевернулась на другой бок. Она опять не проснулась.

Но в доме она была не одна.

На втором этаже Блюма проснулась от стука хлопнувшей входной двери.

Бобеле, подумала она. Бабушка вернулась!

Кто-то ступил на лестницу, под ногами заскрипели доски, и Блюма с кровати увидела сгорбленную фигуру, поднимавшуюся по ступенькам. Она ужасно обрадовалась – но радость тут же улетучилась.

Это была не бабушка.

Блюма застыла, она не могла выговорить ни слова. Кто это?

По лестнице медленно поднималась темная незнакомка. Ее одежда была черной – чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз; плотная черная шаль почти полностью скрывала лицо, виден был только рот.

Она ступала тяжело, медленно и устало, а дойдя до второго этажа, остановилась в нескольких шагах от Блюминой кровати. Посмотрела вверх, на ступеньки, ведущие на чердак, вздохнула и скрюченной рукой извлекла из складок одеяния нечто блеснувшее в холодном лунном свете.

Блюма не могла разглядеть, что это.

Шаг за шагом незнакомка одолевала лестницу.

Кто это? Что происходит? Что у нее в руке?

Над головой Блюмы приоткрылась и захлопнулась бабушкина дверь. Блюма быстро спустила босые ноги с кровати и бесшумно двинулась за темной незнакомкой по неровным ступенькам.

*

Она слышала голоса.

– Двора-Лея, дочь Гинды…

Голос незнакомки звучал хрипло и грубо.

– Явилась наконец! – отозвалась Блюмина бабушка.

– Что?

За окном взвыл ветер.

– Я весь день бродила, готовилась к встрече с тобой. Я ходила по лесу, я сидела и дрожала, снег на плечи собирала, словно это золото, размышляла, повторяла: в любое время, – а ты все не появлялась. И вот я вернулась домой, из последних сил приготовилась ко сну, а тут ты и явилась.

– Не я выбираю время встречи, Двора-Лея.

– Перестань, уже сорок лет никто не зовет меня Дворой-Лией.

– Это твое имя.

– Мне все равно, забирай его себе, если хочешь.

– Боюсь, не получится, Двора-Лея.

– Что ты сделала с моей кошкой?

– Мне нет дела до твоей кошки.

– Так я и поверила.

– Я никогда не лгу, – сказала темная незнакомка.

– Попробовать, что ли, поверить?

Незнакомка вздохнула.

– Мне совершенно безразлично, во что ты веришь, Двора-Лея. Я пришла оказать тебе услугу.

– Неужто? Услугу?

– Ты пожалеешь, если откажешься. Поверь мне!

– Тебе вроде безразлично, во что я верю?

Половицы скрипнули – кто-то переступил с ноги на ногу.

– Вот тебе мой совет: есть только одно начало, и лишь однажды наступает конец. Не жди награды или исключений за свою непочтительность.

Блюма наморщила брови. Конец? Что она имеет в виду? Конец чего?

Двора-Лея рассмеялась.

– Думаешь, стоит быть почтительной? А что я получу за почтительность?

– Жизнь, Двора-Лея, – сказала незнакомка, и слово упало тяжким грузом, сброшенным после долгого трудового дня. – Жизнь.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Нет, ну правда, ты хоть знаешь, о чем говоришь?!

Ответа не последовало. Ветер за окном набирал силу.

– Думаю, не знаешь, – вела свое Двора-Лея. – Послушай, а почему бы тебе самой не попробовать прожить жизнь, полную боли и страха, нужды и одиночества, предательств и разочарований? А потом возвращайся учить меня почтительности. Если посмеешь.

Обе долго молчали.

Наконец Темная Вестница заговорила:

– Мне не дано судить.

– Нет, конечно. Ты же просто вестница.

– Я обрезаю дерево, чтобы оно могло расти.

– Ой, ну что ты несешь! Ты это придумала, когда убивала садовника?

Сердце у Блюмы бешено заколотилось. Убивала?!

– Я не убиваю. Я забираю то, что без меня могло бы пропасть.

– Прямо как пес, как грязная псина!

Голос незнакомки медленно набирал силу:

– Желаешь бессмысленно тратить последние минуты жизни – твое право. Но глупо с твоей стороны злить меня.

Двора-Лея громко расхохоталась, но смех звучал вымученно и фальшиво.

– Над чем смеешься, Двора-Лея? – гремела незнакомка.

– Над тобой, кем бы ты ни была. Тебе хочется думать, что ты всего лишь садовница, вестница, что ты лишь подбираешь потерянное, но как доходит до дела, тебя, как любого другого, задевают людские насмешки.

Незнакомка молчала.

– Что бы я ни делала, я не выйду из этой комнаты на своих ногах, так ведь?

– Да, Двора-Лея, не выйдешь.

Блюма испугалась, что они услышат стук ее сердца.

– Вот и хорошо, – сказала Двора-Лея. – Чего еще от тебя ждать.

Услышав бабушкины шаркающие шаги, Блюма облегченно выдохнула.

Но тут что-то случилось.

Шарканье ног. Падающая мебель. Бабушка, похоже, в ярости, но ей не дают говорить. Что-то железное бьется о спинку кровати или об угол стола – и звенит, звенит. Яростные удары. Рвется простыня? Что-то хрипит и булькает.

Снова скрежет железа по чему-то твердому – посуда или, может, кости?

Снаружи ветер набирает силу, летит все быстрее и быстрее, словно хочет поскорее кого-то унести.

И внезапно – мертвая тишина. Безмолвие.

У Блюмы на глаза навернулись слезы.

И тут она услышала шаги.

Кто-то подходит к двери. Сейчас выйдет!

Блюма слетела вниз по ступенькам – как можно тише, бросилась на пол и забилась под кровать. Слишком поздно она сообразила, что перед этим лежала на кровати. Вдруг темная незнакомка ее видела? И догадается заглянуть…

Слишком поздно.

Незнакомка уже спускалась. Тяжело дыша, остановилась на площадке.

Блюма зажала рукой рот, перестала дышать. Сердце колотилось о ребра.

Она не издаст ни звука!

– Неприятно, – бормочет незнакомка, – именно что неприятно. И несправедливо.

Башмаки простучали по полу. Шаг, еще шаг… Блюма в ужасе поняла: незнакомка подошла вплотную. Уже подходит к изголовью. Останавливается.

Блюма запаниковала, в глазах у нее потемнело. Башмаки почти касались ее лица. Если она сейчас же не вдохнет…

Послышался плеск, потом звяканье. Похоже на…

Да, темная незнакомка решила умыться.

Блюма ведь сама принесла воду.

Внезапно плеск прекратился. Какое-то движение. Незнакомка насторожилась.

Блюме нестерпимо хотелось вдохнуть. Чтобы удержаться, она до боли прикусила губу. Ведь Темная Вестница стоит рядом и ловит каждый звук.

– Кто здесь? – спросила та хриплым шепотом.

Молчание. Скрип половиц.

Ветер снаружи поутих.

Блюма задыхалась.

Вдруг – вопль, вой, промельк серого меха, из темноты выпрыгнула бабушкина беззубая кошка, и как раз вовремя: Блюма, не в силах больше сдерживаться, с шумом вдохнула. Незнакомка выругалась и едва удержалась на ногах, и в этот миг то, что она мыла, с лязгом упало на пол.

Гораздо позже, оглядываясь назад, девочка спросит себя: почему я так поступила? Предчувствовала ли, к чему это приведет?

Дело же было так. Блюма протянула руку и прижала упавшую железяку: та еще подпрыгивала и дребезжала, а это могло привлечь внимание. Но при этом Блюмина рука высунулась из-под кровати. Ее могли увидеть.

Блюма замерла.

Мало-помалу темная незнакомка пришла в себя.

– Ненавижу кошек! – тихо пробормотала она.

Стряхнула воду с пальцев, отвернулась и пошла к лестнице.

Устало и медленно стала спускаться.

Входная дверь распахнулась, как от толчка, потом со стуком захлопнулась.

Ушла.

Все, конец.

Блюма тихонько потянула железяку к себе под кровать. И удивилась. Она думала, это нож или кинжал – словом, какое-то оружие, но нет. Темная Вестница забыла ложку.

Ложка оказалась очень странная – неестественно холодная, прямо ледяная. Влага, оставшаяся после мытья, на глазах превращалась в крошечные колючие кристаллики инея.

Удивительное дело! Снаружи, конечно, стоял мороз, но благодаря хлебной печи их дом был едва ли не самым теплым в Тупике. Именно из-за тепла на верхних этажах Блюмина бабушка продолжала жить на чердаке, даже когда ее стали подводить ноги. А сейчас Блюма внезапно осознала: больше нельзя сказать, что ее бобеле живет на чердаке. Больше нельзя сказать, что она вообще живет.

Блюма швырнула ложку об стену, свернулась калачиком и зарыдала.

Когда она снова подняла голову, то заметила еще одну странность орудия Темной Вестницы.

Без слоя инея ложка казалась совершенно обычной, и, несмотря на мелкие вмятинки и царапины, отражение можно было разглядеть отчетливо. Но отражение это было медленное, запаздывающее, словно оно долго пробиралось через что-то густое и вязкое.

И девочка, которую увидела в ложке Блюма, все еще лежала съежившись и плакала, как она сама минуту назад.

Блюма утерла слезы и подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть своего плачущего двойника. Через минуту Блюма из ложки подняла голову и заметила ее, потом утерла слезы и подалась вперед, как и сама Блюма минуту назад.

Вот так и получилось, что Блюма, лежа под кроватью, провалилась в горестный сон под внимательным взглядом своих собственных немигающих глаз.