Текст книги "Путь домой"
Автор книги: Гавриэль Савит
Жанры:
Детская фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
На войну
– Нет, надо выступать немедленно, – сказал Йегуда-Лейб.
Колонны Армии мертвецов остановились у самого откоса – там, где начинался спуск в долину, к Башне. Повсюду царила суматоха – солдаты ставили палатки, чистили пушки, точили и полировали клинки.
Главнокомандующий, как всегда храня молчание, ехал между Йегудой-Лейбом и Бегемотом, а они продолжали переругиваться.
– Быстрее – не значит лучше, – убеждал демон. – Надо подготовиться, все разведать…
– Тогда мы теряем преимущество внезапности.
Бегемот покачал головой:
– Стены Башни крепки и высоки. Если мы не найдем слабых мест, еще не известно, удастся ли нам их разрушить.
– Нам не нужно их рушить, нам нужно туда войти.
– В любом случае, мне нужно развернуть артиллерию на холме.
– Если можешь это сделать, пока мы на марше, то конечно.
– Что за спешка? – закатил глаза Бегемот.
Йегуда-Лейб вздохнул. Башня Смерти была видна с любой точки, нависала над долиной, закрывала полнеба, он ее не только видел – ощущал: мышцы напряглись, ладони зудели. Там отец.
Галопом подскакал часовой.
– Ваше превосходительство, – поклонился он, – среди деревьев замечена Лилит со своими кошками. И еще к Башне приближается девочка.
У Йегуды-Лейба екнуло сердце.
– Лилит? – переспросил Бегемот. – Что ей здесь нужно?
Йегуда-Лейб проигнорировал его и обратился напрямую к Думе:
– Пора выступать.
Дума был погружен в размышления. С широкой груди генерала на Йегуду-Лейба смотрел его собственный зоркий глаз в окровавленных бинтах.
Наконец Дума кивнул.
– Будет исполнено, – со вздохом отозвался Бегемот и поскакал отдавать приказ.
Дело двинулось.
*
Весть о наступлении прокатилась по лагерю. Солдаты были заняты последними приготовлениями. Сам Дума решил облачиться для такого случая в доспехи японского самурая с жутковатым рогатым шлемом, и теперь его караул спешно закреплял многочисленные пластины. Артиллеристы Бегемота запрягали полуразложившихся коней, которым предстояло тащить тяжелые орудия, пехотинцы проверяли и перепроверяли ружья, мушкеты и аркебузы. Порох засыпан. Ружье заряжено.
Направляясь к своей лошадке, Йегуда-Лейб заметил Бегемота. Тот украдкой, оглядываясь, входил в свою маленькую палатку. Вроде бы ничего такого, но в свете факелов внутри палатки Йегуда-Лейб разглядел еще одно лицо: Маммон. Один глаз подбит, руки связаны за спиной.
Он совсем забыл о Маммоне. Когда все закончится, надо будет договориться, чтобы его отпустили.
Но странно: почему он в палатке Бегемота?
Мысль мелькнула и исчезла; Йегуда-Лейб вскочил в седло.
Снегопад почти прекратился, и сквозь снежный покров отчетливо проступали очертания рельефа. Не понадобились даже фонари, чтобы развернуть на холме все части Армии мертвецов, и, скача вдоль артиллерийских позиций, Йегуда-Лейб ощущал во тьме целую армаду – колесницы и ружья, лошадей и солдат, копьеносцев и мечников, лучников и всех остальных – как свои собственные, невероятно длинные руки.
Громадная тень рядом с ним – Дума обнажил свой длинный меч и кивнул.
Йегуда-Лейб чуть не задохнулся от злости – жуткой давней злости. Нечестно, что его снова обошли! Несправедливо! Это он должен был отдать приказ!
Все поплыло перед оставшимся глазом, а из другого глаза на доспехах Думы даже выкатилась одинокая слеза.
– Я иду! – прошептал Йегуда-Лейб и с воплем пришпорил лошадь.
Трубы трубят. Дума скачет рядом, из-под копыт его вороного коня вылетают комья снега. У Йегуды-Лейба в сердце горит огонь, он кричит во все горло, скачет вниз по склону. Вот уже ровная полоса, теперь коням легче; он подхлестнул свою лошадку, и та рванула, словно у нее выросли крылья.
Скачущий рядом с ним Дума внезапно развернулся, будто решил отступить.
Творилось что-то неладное.
Йегуда-Лейб и Дума были уже внизу, в долине, а вся Армия мертвецов, выстроившаяся для боя, – все еще на холме. По приказу лишь они вдвоем ринулись вперед.
В чем дело?
Йегуда-Лейб повернул лошадь, подскакал к Думе.
– Что такое? Что происходит?
В глазах Думы – тревога и недоумение.
Он и сам не знает.
И тут, словно внезапный колокольный звон, они услышали…
Мерзкое хихиканье.
*
Йегуда-Лейб сразу все понял.
Маммон.
Он стоял рядом с Бегемотом на вершине холма и скалил острые зубки; на побитом солью лице – ликующая улыбка.
– Спасибо, Бегемот, никогда я еще не владел целой армией, и скажу тебе – прекраснейшее чувство!
– Мы же договаривались! – завопил в ярости Йегуда-Лейб.
– Договаривались? – рассмеялся Маммон. – Ты моя собственность, и ты на меня напал!
– Но ты же… – захлебывался Йегуда-Лейб. – Ты же…
– Ой, да ладно! – закатил глаза Маммон.
– Ну ты и гад!
– А ты дурак. С чего бы мне брать тебя в партнеры? Ты затеваешь войну, в которой нельзя выиграть, борешься с врагом, которого нельзя победить. И все для того, чтобы украсть еще раз то, что однажды уже стянул у меня. Думаешь, я полный идиот?
– Именно, – прошипел Йегуда-Лейб. – Мертвый идиот!
– Ну удачи тебе! – издевательски отозвался Маммон. – Но как опытный игрок замечу: шансы явно не в твою пользу.
– Ты предатель! Как вообще можно иметь с тобой дело?
– Если честно, сам не понимаю, – осклабился Маммон. – И все же всегда находятся желающие заключить со мной сделку.
Бегемот, стоящий рядом с Маммоном, нервно шмыгнул носом.
Йегуда-Лейб издал яростный вопль и пришпорил лошадь, чтобы погнать ее вверх по склону. Он видел только одно – глумливую коварную улыбочку на физиономии Маммона и хотел только одного – дубасить его, пока эта улыбка не исчезнет.
Но сильная рука остановила его.
Темные глаза Думы странно блеснули. Он поглядел на Йегуду-Лейба, а затем опять повернулся к Башне.
Башня!
В конце концов, есть вещи поважнее, чем сведение счетов с Маммоном.
Дума взмахнул своим огромным мечом и устремил взгляд на армию наверху холма.
Послание было ясным. Их сделка остается в силе. Он задержит армию, чтобы дать Йегуде-Лейбу время проникнуть в Башню.
– Да? Точно? – прошептал Йегуда-Лейб.
Дума кивнул, рога на огромном шлеме опустились и поднялись, словно в салюте.
– Спасибо! – сказал Йегуда-Лейб. – Спасибо.
*
Йегуда-Лейб развернул лошадку, хорошенько пришпорил и помчался к Башне Смерти, а ветер пронзительно свистел в оба уха. Позади Маммон выкрикивал что-то злобное. Бегемот проорал какой-то приказ. Вспышки и грохот пушечных выстрелов прорезали тьму холодной ночи, но Йегуда-Лейб был одержим одной мыслью: Башня! Ему во что бы то ни стало нужно добраться до Башни.
Барабаны, трубы, вопли… Йегуда-Лейб обернулся через плечо и увидел, как вся Армия мертвецов несется вниз по заснеженному склону к генералу Думе – словно могучий водопад собирается погасить маленькую свечку.
Нельзя терять время.
Йегуда-Лейб взглянул вперед и похолодел. Лошадка несется во весь опор, а Башня ближе не становится.
И тут ему вспомнились слова Маммона: «В Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых».
Он зажмурился, постарался успокоиться.
Надо бежать не от Армии мертвецов – надо бежать навстречу Смерти.
Когда он снова открыл свой единственный глаз, Башня Смерти заметно приблизилась.
Но не только он знал, как перемещаться по Дальнему Краю. Офицеры Армии мертвецов заметили его маневр, отдали нужные приказы, и теперь мертвые кавалеристы и стрелки подбирались к Башне с обеих сторон.
Впрочем, у Йегуды-Лейба было одно преимущество: как только преследователи заметили его, их цель изменилась, и он рванул – и вырвался вперед.
Нужно сосредоточиться на Башне – только так он сможет их опередить.
Воздух разорвал дикий рев. Йегуда-Лейб обернулся – преследователей прибавилось. Огромная фаланга серых кошек высыпала в долину, впереди разъяренная женщина в белом одеянии, и все они неслись к Башне – к нему. Боевые кошки стремительно летели по снегу, и Йегуду-Лейба охватил ужас; на мгновенье он потерял голову – бежать, бежать! – когтистые лапы уже рядом, копыта стучат, холодные мертвые пальцы тянутся сдернуть его с лошади…
А потом зажмурился, заставил себя успокоиться и сосредоточиться на главной цели.
Башня.
Башня и только Башня.
Хоть и с трудом, Йегуде-Лейбу все же удалось сосредоточиться. Но когда он снова открыл единственный глаз, то обнаружил, что потерял связь с Башней – ту самую, что привела его в Дальний Край.
Они были повсюду – демоны и мертвецы, боевые кошки и всадники. Они бросались друг на друга, царапались, кусались, размахивали мечами и стреляли. Они были повсюду, они окружали его со всех сторон.
Ужас снова завладел его сердцем, но лошадка уворачивалась от нападающих, галопом и прыжками преодолевала все препятствия, двигалась вперед и только вперед.
Две армии сдерживали друг друга.
Только бы не упустить из виду свою цель.
Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб весь обратился в зрение, он не отрывал взгляда от огромной Башни перед собой, чтобы окружающие его кошмары растворились во тьме.
Смерть. Его цель – Смерть.
И никто не сможет остановить его.
*
Издалека геометрия Башни Смерти казалась простой: каждая плоская грань переходила в другую, а та в следующую и следующую, и так до бесконечности. Но вблизи каждая грань и сама казалась бесконечной.
Йегуда-Лейб соскочил с испуганной, взмыленной лошади, та рванулась, взбрыкнула и ускакала обратно на поле битвы.
Он остался один, но битва кипела рядом, скоро все они будут тут; его преследователей сдерживало пока то, что они сражались друг с другом.
При взгляде на башню рябило в глазах, и, когда он подошел совсем близко, стало ясно почему: уходящие в небо стены были сложены из хорошо подогнанных друг к другу надгробных плит и табличек.
Йегуда-Лейб ругнулся про себя. Он мог разглядеть буквы на могильных камнях, понимал, что это буквы, но он так и не научился читать. Наверняка на одной из этих плит написано «Вход», «Вам сюда» или что-то в этом роде, но что толку?
Он медленно пошел вдоль стены, обводя пальцем имена умерших и надеясь найти хоть что-нибудь знакомое.
– Йегуда-Лейб.
Он даже подпрыгнул от неожиданности. Совсем близко, в нескольких шагах, стояла девочка и глядела на него.
– Ох, – грустно сказала она, – что случилось с твоим глазом?
Йегуда-Лейб тронул пальцем повязку.
– Я его обменял.
– На что? – нахмурилась девочка без имени и без лица.
Йегуда-Лейб оглянулся через плечо на битву, кипящую вокруг них.
– Некогда объяснять. Времени совсем мало.
– Так давай не будем его терять.
И она повернулась к стене с выгравированными именами.
– Мы знакомы? – в замешательстве спросил Йегуда-Лейб.
Девочка-без-имени даже не обернулась.
– Ну да, надеюсь, что знакомы, – вздохнула она.
Йегуда-Лейб удивленно покачал головой. Он чувствовал ее присутствие рядом, даже когда не глядел на нее; ее движения, манера говорить – все казалось знакомым. Делалось тепло – словно он оказался дома.
– Ты?
Но Девочка-без-имени была поглощена другим.
– Имена, – сказала она. – Нужно в них разобраться, чтобы попасть внутрь.
Йегуда-Лейб кивнул.
– Угу. Но я так и не научился читать.
– Я прочту.
Йегуда-Лейб ткнул пальцем в одно из надгробий:
– Что тут написано?
Девочка-без-имени прищурилась, стараясь разобрать выцветшие буквы.
– Хаим, сын Гершеля и Гинды.
– А тут?
– Фрума, дочь Ципоры и Менахема.
И тут ночь расколол скорбный вопль.
Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени быстро обернулись.
Кто-то пал на поле брани. Кто-то важный.
Лилит.
Вот ее тело, пронзенное копьем, поникшее, безжизненное.
Она мертва.
– Нет, – выдохнула Девочка-без-имени.
И тут произошло нечто странное. В мгновение ока одна из серых боевых кошек превратилась в высокую стройную женщину, и по мере того, как она шла сквозь строй лилин, серый цвет становился белоснежным.
Все, как одна, лилины воинственно зарычали и снова бросились на солдат. Лилит, чей новый образ подходил ей, как хорошо пригнанный наряд, рванулась вперед, желая отомстить за собственную смерть, но сначала наклонилась к одной из кошек и тонким пальцем указала на девочку у подножия Башни.
Девочка-без-имени застыла на месте. Йегуда-Лейб хотел ее окликнуть, напомнить о надписях на Башне, но не сумел сообразить, каким именем назвать. Тогда он прикоснулся к ее плечу. От неожиданного тепла его руки она вздрогнула.
– Пора, – сказал он. – Наше время на исходе.
Быстрым шагом они двинулись вдоль стены. Йегуда-Лейб выбирал камень, а Девочка-без-имени читала имя за именем. За поворотом, на новой грани, стали появляться знакомые имена.
– Иехиэль-Цви.
Он уже слышал это имя раньше.
– Натан-Давид.
И это тоже.
И наконец:
– Авимелех.
Это имя он точно знал.
Йегуда-Лейб уверенно указал на очередой камень.
– Вот этот.
Девочка-без-имени наклонилась и прочла:
– Йегуда-Лейб, сын Авимелеха и Шуламис.
Он кивнул.
Нашли!
Его могильный камень.
Йегуда-Лейб обвел пальцами странные очертания букв, и камень легко и плавно повернулся, словно открылась дверь.
Увиденное потрясло их.
Снаружи Башни стояла морозная ясная ночь, лениво падали снежные хлопья. А внутри над густой зеленой травой сияло летнее солнце, и через открытый проем его лучи золотили глубокий снег снаружи. Йегуда-Лейб почувствовал, как тепло распространяется вокруг, и тут же сбросил котомку и снял тяжелое пальто.
Шарф, однако, он развязывать не стал.
Девочка-без-имени стояла неподвижно.
– Ты идешь? – спросил Йегуда-Лейб.
– Это не моя дверь, – нахмурилась она.
– А где твоя? – Йегуда-Лейб нагнулся и открыл котомку, чтобы засунуть туда пальто.
Она не успела ответить – вблизи раздались дикие крики и рык, замелькали лапы и копыта.
Две гибкие кошки вырвались вперед, они были уже почти у Башни, а за ними по пятам мчались всадники. Йегуда-Лейб одной рукой подхватил пальто, другой – котомку и юркнул в проем – открытую могильную плиту.
– Быстрее! – крикнул он. – Ищи свое имя.
Девочка-без-имени запаниковала: гигантские кошки были уже совсем рядом.
– Не могу! У меня нет имени!
– Как это?
Объяснять было некогда. Могильная плита уже поворачивалась, чтобы закрыться. Йегуда-Лейб в последний момент успел затолкать котомку в узкую щель, не давая двери захлопнуться.
Получилось! Дверь осталась приоткрытой – еле-еле, на ноготок.
Оказалось, что дверь держит не сама котомка. Когда Девочка-без-имени ухитрилась приоткрыть дверь и протиснуться внутрь, она увидала, что половина котомки осталась снаружи, а вторая – как ножом отрезанная – упала внутрь. То же самое случилось со всем содержимым: внутри оказались половина старой побитой кружки, половина сморщенной картофелины, половина запасной шапки.
И только одно не было разрезано дверью пополам – хала, завалявшаяся на самом дне котомки. Хала, которую Девочка-без-имени дала Йегуде-Лейбу.
Вернее, хала тоже была разрезана надвое. Однако тонкая верхняя корочка с белыми блестящими крупинками осталась цела, именно она застряла в двери и позволила Девочке-без-имени пробраться внутрь.
Соль на хлебе.
Вот так холодное железо, которое не было настоящим железом, кроваво-красная нить и соль помогли Йегуде-Лейбу и Девочке-без-имени попасть в дом Смерти.
*
Жабинский Ребе неподвижно лежал на постели, он не спал и не бодрствовал, а вокруг него парили, словно стая скворцов, молитвы хасидов.
В первую ночь хасиды молились два часа подряд, повторяя псалом за псалмом. Все они были страшно расстроены, обеспокоены, удручены.
Но молиться горячо, всем сердцем – тяжкий труд, а смертные легко поддаются усталости. Постепенно хасидов становилось все меньше, один за другим они расходились по домам – спать.
Но ушли не все.
Один, в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, остался. Он не молился уже много тысяч лет, но стоило губам произнести первые слова молитвы, как глаза его закрылись, и он уже не мог остановиться.
Когда стало светать, хасиды вернулись и обнаружили, что неизвестный в черном еще тут и молится об исцелении Ребе с неослабевающим жаром.
Он молился весь день, окруженный толпой хасидов, которые приходили и уходили. Он не останавливался ни на минуту – не присел, не поел, не отдохнул.
Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?
Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.
По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.
Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы – пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.
Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.
– Тебе не здесь нужно быть.
Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.
– Нет, – сказал Ребе. – Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.
Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:
– Уходи!
И тут же рухнул на подушки.
Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.
В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.
Ребе был мертв.
Гилгул
Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.
Ты останавливаешься, чтобы блаженно погреться в солнечных лучах, вдыхаешь нежный запах травы, и тебе отчаянно хочется пройтись по ней босиком. Ты наклоняешься расшнуровать ботинки, как это делали все, кто пришел сюда до тебя, и будут делать все, кто придет после. Трава под ногами теплая, земля мягкая, податливая. Тихо, слышен лишь легкий шелест ветерка.
Ты сейчас один, хотя одновременно с тобой сюда вошли сотни, тысячи людей. Даже Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени, вошедшие в одну и ту же дверь в одно и то же время, оказались тут порознь.
Так уж устроена смерть.
Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.
*
Девочка-без-имени сбросила ботинки, стянула чулки, сделала пару шагов по траве и глубоко вздохнула.
Казалось, она целую вечность не видела солнца.
Ей очень хотелось прислониться к теплой стене, чтобы солнечные лучи струились по телу, припекали ее к камню.
Но картина была чересчур уж умиротворяющей. Не за этим она сюда пришла, и негоже отдыхать, пока дело не сделано. Нужно или вернуть себе имя и лицо, или полностью отказаться от себя.
И еще минуту назад она точно знала, что выберет.
Со всех сторон возвышались знакомые пестрые стены из надгробий, имена и даты на них стерлись за давностью лет.
Проход был совсем узкий, Девочка-без-имени могла вытянуть руки и коснуться камня кончиками пальцев, но, несмотря на бесконечную высоту каменных стен, солнце всегда стояло прямо над головой – теней не было.
Еще больше ее удивила первая же развилка.
Перед ней были две совершенно одинаковые тропинки, теплые и солнечные. По какой пойти?
Она заглянула в правый проход, потом в левый – те же повороты и ответвления, та же густая зеленая трава, тот же золотистый солнечный свет.
Девочка-без-имени задумчиво кусала губы.
Как же выбрать?
*
Йегуда-Лейб сбросил башмаки, стянул носки, сделал пару шагов по траве и глубоко вздохнул.
Казалось, он не видел солнца целую вечность.
Ему очень хотелось лежать на траве и греться в солнечных лучах, пока трава не прорастет сквозь него, а сам он не сольется с мягкой землей.
Но где-то здесь Ангел Смерти удерживает отца, и Йегуде-Лейбу не успокоиться, пока он не заберет его обратно.
И мальчик зашагал между высокими стенами; он шел вперед, пока не дошел до первой развилки.
Он долго смотрел на одну тропинку, потом на другую. Никакой разницы.
Как же выбрать?
Вздохнув, он сунул руки в карманы.
Что это там? Что-то холодное, железное…
Йегуда-Лейб покрутил монету в пальцах: странная какая – тяжелая, тусклая, потертая. На одной стороне – открытый глаз, на другой – закрытый.
Он вспомнил, как давным-давно – совсем недавно – повстречал Темного Вестника у перевоза в Тупике. Вспомнил, как по доброй воле взял из его рук эту монету.
Знай он тогда то, что знает сейчас, провел бы незнакомца в местечко? Отпустил бы с миром?
Он сердито сжал монету в кулаке.
И почувствовал, как в крепко сжатой ладони что-то шевелится.
Разжал пальцы: монета танцевала на ребре, крутилась как волчок. А глаз на монете, казалось, одновременно был и открыт, и закрыт.
Внезапно Йегуда-Лейб ясно понял, что нужно сделать.
Отдавать глаз Думе было ужасно больно и противно; он прятал пустую глазницу под повязкой и ради других, и ради самого себя. Но когда он сорвал повязку, в пустой глаз хлынули солнечные лучи, наполнили его теплым ярким светом.
Откинув голову назад, Йегуда-Лейб забросил крутящуюся монету в пустую глазницу – и все вокруг мгновенно изменилось.
Живым глазом он видел перед собой множащиеся возможности, ветвящиеся пути, бесконечные в своем разнообразии, открывающиеся все дальше и дальше – каждая развилка ведет к следующей, выбор сменяется выбором, лабиринт, где один неверный шаг может привести к непоправимым последствиям.
Но глазу Смерти открывалась другая, ничуть не страшная картина.
Уже не лабиринт, но калейдоскоп возможностей. Единственный путь, выдающий себя за разные. Куда бы ты ни повернул, пункт назначения один и тот же.
Выбор в любом случае будет правильным, так что выбирать бессмысленно.
Направление куда менее важно, чем принято думать.
Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб пустился в путь.
*
Глубоко вздохнув, Девочка-без-имени пустилась в путь.
Она понятия не имела, куда идти, но что толку стоять на месте?
Нужно сделать выбор.
Разветвляющиеся тропы стали попадаться все чаще – развилка за развилкой, выбор за выбором. Девочка-без-имени хотела добраться до центра сада-лабиринта, но каменистые дорожки кружились и изгибались; она запаниковала и очень скоро окончательно запуталась.
За очередным поворотом перед ней открылся длинный проход. Из всех тропинок в саду только эта шла к центру прямо и уверенно. Но Девочка-без-имени радовалась недолго: с каждым шагом проход сужался. Мало-помалу сжимались каменные стены. Мало-помалу тускнел свет. Стены сходились так близко, что даже щедрые солнечные лучи не могли пробиться сквозь густеющий мрак.
Все дальше и дальше пробиралась Девочка-без-имени по сужающемуся проходу. Вскоре стало так тесно, что она то и дело задевала за стены.
Может, зря она сюда свернула? Позади, там, откуда она пришла, проход расширялся, и туда легко проникало солнце. Может, все-таки повернуть назад?
Но впереди, за сгустившимся мраком, она видела яркий свет. Туда, туда, центр сада там!
Теперь Девочка-без-имени пробиралась боком. Чем дальше, тем уже делался проход. Каменные стены так сблизились, что скоро не пролезет голова.
И вот она уже не может протиснуться дальше, как ни пытается.
Внезапно Девочка-без-имени почувствовала: в кармане что-то шевелится. Она громко и пронзительно вскрикнула, и эхо раскатилось по всему саду расходящихся тропок.
Уфф… Это всего лишь ложка.
Завертелась в кармане юбки.
Девочка-без-имени осторожно вытянула ложку из кармана.
С ложкой творилось что-то странное.
Если раньше, вне Башни Смерти, отражение в ложке медлило, запаздывало, то здесь оно забегало вперед, и когда девочка поднесла ложку к глазам, ее отражение уже давно угнездилось там.
Но это еще не самое удивительное.
Как в зеркале, она увидела за собой не темный сужающийся проход, а притаившийся в траве маленький деревянный домик, ветхий, выбеленный солнцем.
Она не могла поверить своим глазам. Обернулась – и да, домик был там.
Солнечные лучи упали ей на лицо. Холодный, давящий проход исчез. Да и каменные стены тоже исчезли. Осталось только одно – уютно угнездившийся в траве маленький деревянный домик в центре мира.
И дверь была приоткрыта.
*
Так с одним холодным железным и одним живым глазом Йегуда-Лейб пробрался в дом Смерти.
И увидел то, что увидел.
Ведь обитель Смерти милосердно показывается каждому в понятном ему образе.
Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.
Живым глазом Йегуда-Лейб видел разлитый повсюду яркий солнечный свет.
Но глазу Смерти представлялась совсем другая картина: все наполняла густая, почти осязаемая тьма.
Обоими глазами он видел: каждая поверхность – стол, полка над очагом, пол, стул – заставлена мерцающими свечами всех сортов. Свечи восковые и стеариновые, парафиновые и сальные, тонкие и толстые, короткие и длинные, простые и фигурные, ароматические и поминальные… В некоторых горит один фитиль, а в некоторых – несколько. Одни стоят в блюдечках, другие – в канделябрах и подсвечниках, третьи – в ямках, вырытых в утоптанном земляном полу. Кое-где свечи почти соприкасаются, и капли стекающего с них воска слипаются вместе. От одних поднимается яркое пламя вышиной с саму свечу, у других оно съежилось, и почерневший фитиль едва тлеет.
Бесчисленное множество свечей!
Йегуда-Лейб разглядывал свечу за свечой; вскоре он понял, что внутри куда больше огней, чем может вместить этот маленький домишко.
И все же они были тут.
Живому глазу Йегуды-Лейба горящие свечи представлялись странными, лишними: огонь в очаге горел куда ярче, чем все они вместе, а через окно лился яркий солнечный свет.
Но глазом Смерти он видел истинную картину: здесь не было ничего, кроме тьмы и света. Все, что он видел, это мерцающие огоньки. Воск, свечи, стол, домик – все отступало, пряталось в непроглядной тьме. Лишь яркое пламя очага освещало комнату.
Стараясь не задеть огоньки на полу, Йегуда-Лейб на цыпочках двинулся вперед.
Одна простая свечка на грубой деревянной столешнице привлекла его внимание – крепкая и прямая, не слишком толстая и не слишком высокая. Ровное и яркое пламя почти не мигало, а фитиль в центре свечи (хоть Йегуда-Лейб не видел его ни живым, ни мертвым глазом) был из кроваво-красной нити.
Такая близкая, такая своя!
Длинная струйка воска текла по потрескавшемуся столу, и если бы Йегуда-Лейб удосужился проследить за ней, то заметил бы, что в конце концов она соединяется со струйкой, стекающей с другой подобной свечки неподалеку – свечки, которую сложно описать. Однако же он был слишком поглощен своей свечой, чтобы смотреть куда-то еще. Она его завораживала, неодолимо притягивала, ему ужасно хотелось прикоснуться к ее гладкому воску.
Но едва он протянул руку, как от двери раздался голос:
– Не советую.
*
С холодной ложкой в руке Девочка-без-имени пробралась в дом Смерти.
И увидела то, что увидела.
Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.
Стоило только Девочке-без-имени переступить порог, как она закрыла глаза и глубоко вдохнула.
Какой аромат!
Каждая поверхность – стол, полка над очагом, пол, стул – заставлена мисками с куриным супом. Все миски разные: фаянсовые, деревянные, железные, фарфоровые. И суп в мисках тоже разный: тут прозрачный, с пляшущими капельками жира, там густой и наваристый. В одних мисках плавают кусочки мяса или овощей – морковки, картошки, лука, в других – клецки из мацы или лапша. Из одних мисок поднимается пар, на других лежит плотная пленка жира.
У Девочки-без-имени потекли слюнки. Она не помнила, когда ела в последний раз, но в любом случае это было давно.
Стараясь не задеть миски с супом на полу, Девочка-без-имени на цыпочках двинулась вперед.
Над огнем в очаге висел огромный котел. В котле что-то булькало и кипело, а неподалеку от очага она увидела стопку перевернутых мисок – только непонятно, уже пустых или еще пустых.
Девочка-без-имени протянула руку к одной из пустых мисок – и застыла, привлеченная знакомым запахом.
Она обернулась и заметила на стуле, принадлежащем Смерти, миску с супом, который ела всю жизнь в шабат. Бабушкин куриный бульон!
Удержаться было невозможно.
Суп уже остыл, но Девочку-без-имени это не волновало – есть хотелось ужасно, в горле пересохло. Она опустила ложку в миску и увидела там облачко черных крупинок.
Сначала она подумала, что это перчинки. Но нет, это был не перец, а сухие чернила, которыми когда-то было написано имя – неведомо какое.
Девочка-без-имени уже не могла остановиться, дрожащей рукой она набрала полную ложку супа с черными пляшущими точечками и отправила в рот.
Суп был необыкновенно вкусный, ничего подобного она не едала, знакомый и в то же время неожиданный, остывший, но все еще свежий и ароматный. Она жадно проглотила его, но, когда вынимала ложку изо рта, острый край царапнул изнутри правую щеку, и Блюма вскрикнула.
Блюма.
Суп потек по горлу в желудок. Слезы подступили к глазам. Как же она соскучилась по своему имени!
Блюма быстро помешала суп, капля крови стекла с ложки в миску и окрасила суп в красноватый цвет. Она зачерпнула еще одну полную ложку и поднесла к губам. На этот раз ложка порезала левую щеку, но Блюма не обратила на это внимания.
Из темно-серых глаз по острым скулам бежали слезы. Губы дрогнули, когда она увидала на блестящей поверхности ложки свое отражение.
Свое лицо.
Блюмино лицо.
Пробираясь сюда путаными тропами, она еще колебалась: вернуть лицо и имя или полностью отказаться от себя? Но теперь она даже представить не могла, что снова откажется от своего лица или от своего имени.
Блюма с ужасом подумала, что могла бы натворить, не узнай она запах куриного бульона, который бабушка всю жизнь варила для нее в канун субботы.
Наклонив миску, она еще раз помешала суп.
Ей показалось или он действительно стал теплее?
Блюма уже зачерпнула последнюю ложку, и тут ее привлек новый запах.
Что за восхитительный аромат!
Недалеко от бабушкиной миски стояла другая, похожая, и суп в ней был почти такой же, но с виду получше – и приправ побольше, и куски мяса покрупнее, да и сама миска не простая глиняная, а фарфоровая, с красивым геометрическим узором.
Вот это суп так суп! И к тому же еще горячий.
Осторожно, чтобы не пролить ни капельки, Блюма подтянула миску к краю стола, покручивая в пальцах черенок ложки.
Но тут от двери раздался голос:
– Не советую.
Блюма в изумлении оглянулась. Ложка выскользнула из пальцев и со стуком упала на стол.
*
Йегуда-Лейб в изумлении оглянулся. Рядом что-то со стуком упало на стол, но его глаза были прикованы к темной фигуре в дверном проеме.
Ангел Смерти вернулся домой.
– Ты, – сказал Йегуда-Лейб.
– Йегуда-Лейб, – сказал Ангел Смерти, – осторожнее. Одно резкое движение – даже резкий вдох – и последствия будут необратимыми.
– Ты, – повторил Йегуда-Лейб. – Верни мне отца!
Ангел Смерти покачал головой.
