Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Жабинск

Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей – приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.

Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.

Это были хасиды, его ученики.

Хасид – ничто без своего Ребе, как парус – ничто без ветра и тесто – ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.

Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог – на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, – чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай – свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.

И это событие нельзя было пропустить.

Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади – под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.

Глубокой ночью повалил снег. Поток пришлых стал иссякать. Бородатые постояльцы ешивы начали клевать носом, и раздраженное шиканье слышалось чаще, чем пение или молитва, – в конце концов, сон есть сон.

Оттого последним бодрствующим хасидам – четверым молодым друзьям, которых звали Фишл, Мендл, Велвл и Рувен, пришлось выйти на воздух. Когда наступила полночь, они стояли на улице – смеялись, болтали, притоптывали от холода.

От православной церкви на холме донесся перезвон колоколов, и хасиды замолчали, прислушиваясь.

Это был долгий и радостный день. Юноши были возбуждены и полны ожиданий, а ходящие по кругу бутылка водки и трубка табаку никак не способствовали трезвости мыслей.

И все же в замирающем звоне колоколов Они расслышали шаги по снегу. И на дороге, ведущей в город, увидели последнего запоздалого путника. Молодого человека в длинном черном плаще. Чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

– Сюда, путник! – закричал Фишл. – Иди к нам! Темный незнакомец остановился посреди улицы.

Мендл разогнал облачко дыма и, едва ворочая языком, позвал:

– Эй, друг, иди к нам!

– Да-да, присоединяйся, друг! – помахал ему Фишл.

Незнакомец повернул к кружку хасидов.

– Добро пожаловать! – сказал Фишл.

Темный незнакомец уже и позабыл, когда в последний раз кто-то был ему рад. У него защипало в носу, это было странное чувство – печаль не печаль…

Заплетающимся языком Фишл представил друзей:

– Это Рувен, вон тот с трубкой – Мендл, тот, что поет безостановочно, – Велвл, а я Фишл. А тебя как звать?

Четыре пары веселых глаз уставились на незнакомца.

– Это зависит от того, кто спрашивает.

Хасиды расхохотались.

Между тем это была чистая правда: сторож из церкви на холме назвал бы его иначе, чем эти хасиды.

– Ну и хорошо, – отозвался Фишл. – Всем нам иногда хочется убежать от прошлого. Но тебе не о чем тревожиться. Ты среди друзей.

Темный незнакомец знал, что такое друг, но никогда в его присутствии этим словом так щедро не разбрасывались.

– Откуда ты, друг? – спросил Мендл.

Вот опять. Они что, издеваются?

– Я странствую из одного места в другое, но мой дом всегда со мной.

– Вполне тебя понимаю, – кивнул Рувен. – Я сам пару лет провел в странствиях и знаю, что со временем сама дорога становится домом.

Остальные согласно закивали.

– Послушай, друг, – заявил Фишл, – если тебя тяготит что-то из прошлого, если ты в тоске – тебе надо увидеться с Ребе.

– Да, обязательно, – подтвердил Рувен. – Ребе невероятно мудр. А какие чудеса он творит! Я знал паломника, который шел три дня, чтобы вместе с Ребе один раз прочесть таханун, а вернувшись домой, обнаружил: все его куры начали нести яйца с золотыми монетами вместо желтка.

– Это еще что! – перебил его Фишл. – Мой двоюродный брат с женой все никак не могли зачать ребенка. Брат пришел к Ребе. Не успел он и слова вымолвить, как Ребе взглянул на него, начертал стих из псалма, сложил листок и велел положить жене под подушку. И что вы думаете? Через девять месяцев она родила тройню. Тройню!

– Да, Ребе может все это и даже больше, – подтвердил Мендл. – Молясь и размышляя, он преодолевает путь от Жабинска до Небесного Храма меньше чем за час. И все же величайший его дар – подтолкнуть человека к самопознанию. Поговори со святым Ребе хоть пять минут, и ты такое узнаешь о себе самом, что это изменит всю твою жизнь. Со мной именно так и случилось.

Снег заваливал холодные камни, а темного незнакомца одолевали тяжелые мысли.

Он вымотан и обессилен. Что может дать ему Ребе?

– Ты должен с ним увидеться, – сказал Фишл.

– Хорошо бы, – вздохнул Мендл. Он единственный из четверки жил близко от Ребе и нередко его видел. – Но Ребе давно уже не встречается с кем-то наедине.

– Неужели хворает, упаси Господь? – спросил Рувен.

– О нет! Но вы же слышали о кончине его жены Фрумы-Ривки три года назад?

– Я хорошо это помню, – отозвался незнакомец.

– Мы думали, Ребе будет горевать год, ну, может, два, а потом вернется к обычной жизни. Но надежды на это все меньше и меньше. Он уже не появляется на людях, разве что на молитве. Мало ест. После утренней молитвы остается сидеть на том же месте и погружается в долгие размышления, пока не наступает время дневной молитвы. Он худеет и бледнеет, худеет и бледнеет.

На одно мгновенье холодный ночной мрак непосильной тяжестью лег на плечи хасидов.

– Но самые стойкие не расстались с надеждой, – продолжал Мендл. – Утром пятая, младшая внучка Ребе выходит замуж. Священная радость от этого события поможет нам вернуть Ребе. И мы обязаны взращивать эту радость, не дать погаснуть этой искре!

– Да! – сказал Фишл.

– Да! – сказал Рувен.

Мендл повернулся к Велвлу.

– Что-то больно заунывная у тебя мелодия, тоску наводит, – сказал он. – Давайте спляшем, спляшем от души!

И, сунув Рувену свою глиняную трубку, он стал напевать и хлопать в ладоши.

Остальные радостно присоединились, закружились; они вскидывали ноги и воздевали руки, пели и пританцовывали, их вдохновляло все, и главным образом водка.

Темный незнакомец стоял как столб чуть поодаль, и на голову ему падал снег. В суматохе бутылка с водкой как-то очутилась у него в руках.

Раскрасневшийся Фишл оглянулся через плечо и заметил это. Он разразился громким хохотом, который отозвался возмущенным шиканьем из пяти окон.

– Лехаим, друг мой, лехаим!

И Фишл жестом показал, как опрокидывает бутылку.

Давненько никто не предлагал Темному Вестнику выпить, и он не сразу сообразил, как это делается.

Глотнул, поперхнулся – и улыбнулся. Напиток вызывал странное чувство – печаль не печаль…

– Лехаим! – произнес Ангел Смерти.

За жизнь!

*

Блюма резко опустила голову и отступила назад, смешавшись с толпой демонов.

Что-то явно было не так.

Она подняла глаза и увидела: Йегуда-Лейб сосредоточенно вглядывается в толпу.

Он точно что-то заметил. Но, по счастью, кажется, не понял, что именно.

Велиал выступил вперед.

– Владыка Маммон! Какой приятный сюрприз! Мы не ожидали тебя здесь увидеть.

– А, Велиал, – взмахом руки Маммон приказал Йегуде-Лейбу остановиться. – Боюсь, твое присутствие не стало для меня таким уж сюрпризом.

Подразумевалось – приятным сюрпризом.

Велиал оскалился.

– Я щедро трачу свое время, не то что некоторые.

– О да. Почти так же щедро, как чужие деньги, – съехидничал Маммон.

По толпе пробежал возбужденный шепоток. Поговаривали, Велиал прилично Маммону задолжал.

– Послушай, на вечеринках не принято обсуждать такие вопросы. Если бы тебя хоть раз пригласили, ты бы об этом знал.

Маммон демонстративно зевнул.

– Не умничай, Велиал. Впрочем, не спорю: я слишком часто занят серьезными делами, мне не до вечеринок. Даже сегодня я не могу остаться надолго. Боюсь, я тут просто проездом.

Велиал самодовольно ухмыльнулся, показав зубы.

– Просто проездом? И сразу понял, что шансы невелики?

Маммон изобразил недоумение.

– Шансы невелики? В смысле? Я в азартные игры не играю. А уж если ввязываюсь в игру, то играю наверняка.

– Азазель поставил на ворота охрану. Неужели ты надеешься поутру первым добраться до Ребе? – насмешливо фыркнул Велиал. – Даже ты не настолько самонадеян.

Маммон прижал руку к груди и с притворной скромностью склонил голову.

– Конечно же, нет, – и добавил после паузы: – Я обскачу его сегодня вечером.

Торжествующий гогот Велиала резко оборвался.

Толпа демонов заволновалась, и Велиал с трудом перекричал шум:

– И как же ты, интересно, собираешься пробраться в мир живых без приглашения смертного?

Маммон хохотнул, наклонился к Велиалу и со всей возможной снисходительностью сообщил:

– А мне не нужно приглашение.

– Это еще почему? – растерялся Велиал.

– Да потому что у меня есть свой собственный смертный.

Толпа зашумела громче. Живой смертный был огромной ценностью – самой большой ценностью, которую может раздобыть демон, и все вокруг стали строить догадки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, кто же это.

Через мгновенье она услышала, как ее имя передается из уст в уста.

«Блюма…»

Слух распространился быстро: на кладбище появилась живая девочка. Должно быть, именно о ней говорит Маммон.

«Блюма», – звучало повсюду. «Блюма…», «Блюма…»

Ей нельзя здесь оставаться.

Медленно, не поднимая головы, Блюма стала пробираться к выходу из шатра.

В центре гудящей толпы Маммон махнул рукой.

– Вперед, парень!

И Йегуда-Лейб не задумываясь покатил коляску к тяжелым железным воротам.

Казалось, он всю жизнь только и делал, что толкал, толкал, толкал кресло на колесах по плотному грязному снегу, лавируя между надгробиями. Казалось, он никогда и не знал ничего другого.

Но нет. Знал.

Он видел ее в толпе – это он знал твердо.

Она была какая-то не такая, перекошенная, что ли, как ботинок, надетый не на ту ногу. Но это была она.

Только кто?

Подножка из ногтей Йегуды-Лейба лязгнула о железные ворота.

Толчок – и ворота со скрипом распахнулись.

Повисло тяжелое молчание.

Опасная штука – пытаться пройти в мир живых: если что-то пойдет не так, демон может погибнуть, навек исчезнуть.

Внезапно Йегуда-Лейб перестал толкать коляску и оглянулся.

Он словно спал, спал целую вечность, и вдруг что-то его разбудило: свежий и чистый запах – льняная простыня на ветру, легкий дымок очага.

Маммон нервно прокашлялся.

– Ну же, парень, давай, – пробурчал он сквозь стиснутые зубы.

Но Йегуда-Лейб уже вспомнил.

– Вперед! – уже громче повторил Маммон, нахмурившись.

…Как он мог забыть?

– Эй! Давай живее, а не то…

Сборище демонов замерло в молчании, и когда Йегуда-Лейб заговорил, его расслышали все.

– Блюма? – спросил он.

Его зоркие глаза, казалось, видели девочку насквозь, несмотря на ее новое призрачное лицо.

Медленно все головы на кладбище повернулись к Блюме.

– Вперед! Живо! – прорычал Маммон.

Йегуда-Лейб резко вытолкнул маленького демона за ворота, в мир живых.

Толпа волновалась все больше и больше – как-никак это было настоящее чудо.

Когда коляска торжествующего Маммона загрохотала по булыжной мостовой Жабинска, каждый демон понял: это чудо совершилось благодаря человеческому ребенку.

Но тут – прямо тут – имеется еще один.

Блюма.

*

После она не могла вспомнить, кто первым сорвался с места – она или кто-то из демонов.

Она запомнила лишь бег.

Щелкающие зубы, жадные лапы, острые когти, крик, визг, вопли, проклятья – она должна выбраться, как можно скорее выбраться, должна убежать, и она петляла, перепрыгивала через могильные камни, а демоны тянулись к ней, хватали, вцеплялись в волосы, тянули назад, она уворачивалась, но им не было конца, их руки были всюду, она ускользала, но за поворотом их было еще больше, и еще, и еще, всюду таращились страшные кривые рожи на чудовищных телах, горящие глаза, зубища, огромные пасти, когти, колючие ядовитые хвосты, вот впереди уже видны ворота, если она пробьется, там ее уже не догнать, но она устала, ноги слабеют, нет сил сопротивляться, бесчисленные руки хватают, тянут в разные стороны, она пинает их, брыкается, вырывается, она уверена – ее разорвут на части, горло пересохло и болит, она слышит собственный крик, изо всех сил отталкивается от надгробия, – и вот она по ту сторону тяжелых железных ворот, теплый шелковистый свет шумного шатра исчез, ее принимает лихая снежная жабинская полночь.

С этой стороны – со стороны смертных – не было видно ни шатра, ни толпы демонов. Лишь пустое заснеженное кладбище на окраине сонного городка.

Но когда Блюма проскакивала ворота, чьи-то холодные липкие пальцы обхватили ее лодыжку. Какая-то тварь – цепкая, злобная, рычащая – схватила ее за ногу. Блюма упала на холодные камни, тварь вцепилась в ногу, глаза бешено горели. Она изо всех сил стукнула по страшной голове раз, еще раз, и тварь с визгом отстала.

Отскочив подальше от длинных рук, Блюма в страхе наблюдала, как бес начал осознавать, во что вляпался: его поймали на полдороге.

Оцепенев от ужаса, он смотрел вниз, на свои ноги. Однако ног не было. Беса словно разрезало пополам на границе кладбища.

Он застыл в отчаянии. Блюма слышала его хриплое дыхание, эхом отдававшееся в ночи.

А потом бес вспыхнул, да так ярко, что девочка зажмурилась. Он горел и вопил во всю глотку, отчего в соседних домах начали отдергивать занавески.

Но не опасность, что ее обнаружат, заставила Блюму броситься бежать. Вопли, жуткие вопли. Она не могла их вынести.

Блюма бежала все дальше и дальше, в самую глубь спящего городка, и крики становились все тише.

Жабинск был гораздо больше Тупика – высокие кирпичные дома, застекленные витрины, и она почти сразу перестала ориентироваться.

Вскоре вопли беса растворились в снежной тишине. Блюма замедлила бег, потом перешла на шаг.

Занесенные снегом улицы затихли; на что-то негромко жаловался ветер, словно тоже хотел домой.

Блюма крадучись пробиралась по улицам, она даже дышать старалась потише. Казалось неправильным нарушать безмолвие ночи.

– Блюююююмаааа…

Зов прятался в жалобах ветра, как промерзшая земля в снегу.

– Блюююююмаааа…

Она непроизвольно ускорила шаг. Нет, не побежала. Незачем было. За ней никто не гнался. Никто.

– Блюююююмаааа…

Чтобы сбить звук со следа, Блюма свернула за угол – на широкую торговую улицу, вымощенную булыжником, – и тут же, споткнувшись, отпрянула. Из каждого оконного стекла ей подмигивало туманное отражение незнакомой девочки.

– Блюююююмаааа…

Сомнений нет. Кто-то звал ее. И куда бы она ни шла, зов раздавался все громче.

Больше она не могла бежать – сил не осталось, ноги ослабли и подкашивались при каждом шаге.

– Блюююююмаааа… – пел ветер.

И тут она увидала вдалеке, в узком темном проулке, безошибочно узнаваемую фигуру женщины в белом.

Лилит.

Чистые души

Внучке Ребе не спалось.

Завтра свадьба, самый главный день в ее жизни, и люди – много-премного людей – съехались отовсюду, чтобы посмотреть, как она выходит замуж.

Она их наверняка разочарует.

Вдруг она споткнется? Скажет что-нибудь не то? Начнутся перешептывания: «Я так и знал…»

Она ворочалась с боку на бок. Смотрела в окно, где в хмуром ночном небе кружились снежные хлопья.

А вдруг она не понравится жениху? Он все равно согласится жениться? Лучше бы сразу отказался, это не так стыдно, как если свадьбу отменят в последнюю минуту, под хулой, на глазах у всех. А если он женится, только чтобы пощадить ее чувства, – что тогда? Будет с ней суров? Разведется?

А еще вопрос – как она сама к нему относится?

Она много слышала о женихе – говорят, он славный молодой человек, сын раввина. Подходящий. Но годится ли он ей в мужья, решали другие люди, не она. Да она и не понимает, как, собственно, определить, хорош он или не хорош.

Внучка Ребе закрыла глаза – в сотый раз за ночь. Нужно отдохнуть. Не выспавшись, нельзя принимать важные решения.

Но каждый раз, закрыв глаза, она видела дедушку.

Своего деда.

Ребе.

Он стоит перед хулой. Ждет ее.

Ждет.

Пожалуй, именно дедушки она больше всего и боялась. В его взгляде светилась святость, и от этого бывало неуютно. Он был добр к ней в те редкие минуты, которые мог уделить ей, но под его взглядом – а он смотрел прямо в душу – она чувствовала себя беззащитной, как открытая книга, чьи страницы листает ветер.

Что он подумает? Достаточно ли она хороша?

Ничего не поделаешь. Заснуть не удастся.

Вздохнув, внучка Ребе открыла глаза. Пока она лежала с закрытыми глазами, снаружи за окном уселась серая кошка. Странно: третий этаж все-таки, а узкий карниз – не самое удобное место для отдыха, особенно в такую ненастную ночь.

Внучка Ребе моргнула раз, другой.

Кошка пристально смотрела на нее через окно.

Внучке Ребе стало не по себе. Чего кошка от нее хочет?

И тут кошка, словно мурлыча, совершенно отчетливо произнесла ее имя:

– Рохл.

Рохл, внучка Ребе, села на постели.

*

Маммон был не в настроении.

– Безобразие! – злился он. – Ты загубил весь эффект! Дурень. Теперь все будут говорить только об этой девчонке.

Его возмущенный голосок дрожал и срывался на каждом камне, на который натыкалась коляска.

– Ты у меня дождешься! Вот вернемся в Сокровищницу – пожалеешь, что на свет родился.

В голове у Йегуды-Лейба все плыло; как он ни старался собраться с мыслями, ничего не получалось. Он словно скользил по бескрайнему и бурному ночному морю и как только узнавал что-то – человека, место или даже мысль, они с плеском уплывали в темное беспамятство.

Где он? Куда идет? Кто этот мелкий злобный человечек, сидящий перед ним?

Холодный ветер яростно кружил по улицам Жабинска, задувал за воротник. Йегуда-Лейб хотел плотнее запахнуть пальтишко, но не мог даже пальцем шевельнуть.

Шарф. Если бы он только не забыл шарф.

Но нет же, он вовсе его не забыл. Он ведь возвращался за шарфом.

Где это было?

Что случилось?

– Ну? – спросил Маммон. – И где он?

Йегуда-Лейб не сразу понял, что коротышка обращается к нему.

– А? – Йегуда-Лейб остановил коляску.

– Ребе, – прошипел Маммон. – Где Ребе?

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Дома, в Тупике, он знал бы, где найти их раввина. Но раввин из местечковой общины – это совсем не то же самое, что таинственный святой Ребе.

– Где мы? – спросил Йегуда-Лейб.

Маммон со вздохом привстал и обернулся.

– Это Жабинск, парень. Мы в Жабинске. И ты должен доставить меня к этому чудотворцу Ребе, чтобы я наложил на него лапу раньше, чем эти надутые идиоты с кладбища догадаются, как сюда попасть.

Он раздраженно плюхнулся на свое место.

Йегуда-Лейб на мгновение застыл. В затуманенном мозгу стали вырисовываться неясные картины, одна ужаснее другой.

Жабинск. Ребе-чудотворец.

Ему самому не помешало бы чудо.

Только вот какое?

– Ну! – прикрикнул Маммон.

И Йегуда-Лейб, тоже вздохнув, свернул в первый попавшийся переулок и покатил коляску дальше.

– Так-то лучше, – хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб думал об одном: какое же чудо ему нужно?

Жабинск.

Дорога в Жабинск.

Что-то случилось по дороге в Жабинск.

А здесь все такое странное. Булыжники под ногами твердые и неподвижные, ни один камешек не меняется местами с соседним.

Значит, не сон.

Думай!

Дорога в Жабинск.

Как он очутился на дороге в Жабинск?

Там был другой, глупый мальчик на повозке, и еще ослик. И предупреждение – вот только о чем?

Так дело не пойдет. Ему нужно что-то надежное, какая-то зацепка, ориентир, чтобы вспомнить.

…И внезапно, как свет маяка в темноте, – она.

Блюма, стоящая в проеме двери. Блюма, дочь пекаря. Она дала ему халу, и эта хала до сих пор лежит у него в котомке.

Потому что ему надо было уходить.

Потому что за ним кто-то гнался.

И поймал его.

Вмиг все вернулось – Сокровищница, Маммон, марш Армии мертвецов, холодный лес, превратившийся в кладбище.

Словно сверкающая комета вылетела из темноты и, теплая и мерцающая, приземлилась прямо в карман.

Отец.

Бедный отец.

Грозный отец.

Вот что за чудо ему нужно.

– Сколько еще ехать? – рявкнул древний демон из коляски.

– Недолго, – ответил Йегуда-Лейб.

Он по-прежнему понятия не имел, куда направляется, но кажется, это был правдивый ответ.

– Совсем недолго.

*

Вечером, накануне свадьбы младшей внучки, Ребе рано удалился на отдых. Родители жениха настояли, чтобы пригласить на свадьбу всех-всех-всех. Это было, конечно же, небезопасно в духовном плане, но все же менее опасно, чем отозвать уже сделанное приглашение. В результате Жабинск чуть не лопался от гостей, хасидов, потусторонних существ всех видов и сортов, и даже для Ребе это было слишком.

Представьте, что вы сидите в зале ожидания на людном вокзале. Вокруг вас – сотни разговоров на сотне языков. Звонки. Свистки. Прибывают и отъезжают поезда, громыхая и пыхтя в клубах пара.

А теперь вообразите, что вы музыкант с чрезвычайно тонким слухом. Каждый из этих звуков, каждая пронзительная нота – в стуке двигателей, свисте паровозных гудков, визге колес, тембре голоса пассажиров, не говоря уже о словах и интонациях, – отчетливо слышна, различима и неотвратима.

Нечто подобное и ощущал сейчас Ребе. Каждая душа в городке и даже в пригородах, верящая в чудеса, взывала к Ребе, и он ясно слышал этот безмолвный крик: «Помоги мне!»

Эта какофония изматывала Ребе. Вот он и удалился на отдых сразу после вечерней молитвы.

Надо сказать, Ребе старательно скрывал, что после смерти жены уже три года не может спать. Это усложняло жизнь: бессонница подрывала силы, мешала сосредоточиться. Ребе, однако, скоро понял, что от борьбы с бессонницей устает сильнее, чем от самой бессонницы. Поэтому с наступлением темноты он удалялся в спальню, надевал белый праздничный китл и, накинув талес, погружался в молитвенные размышления.

Раз уж ему не удавалось заснуть, он мог хотя бы на время выйти из тела.

В юности для того, чтобы утишить разум и освободить дух, требовалось время. Теперь, после многолетней практики, все получалось само собой.

Едва Ребе прикрывал глаза, как его душа воспаряла. Он видел самого себя сверху – белое облачение, молитвенное покрывало, длинную седую бороду, а потом – всегда с уколом тоски – свою полупустую спальню. Медленно, как облачко дыма, он продолжал подниматься; он видел весь дом: за дверью спальни на втором этаже клевал носом хасид, готовый прибежать по первому зову, а ниже, в маленьком святилище, покоились в ковчеге свитки Торы. Ребе поднимался все выше и выше, все дальше и дальше, пока очертания городка внизу не таяли в ночном мраке и оставалось лишь сияние множества душ, подобное бескрайнему созвездию свечей. С самой верхней точки своего полета Ребе наблюдал, как исчезают темные промежутки и свет становится Единым.

Чудесное, священное видение!

Но нынче вечером Ребе решил не подниматься так высоко – слишком уж он устал.

Сегодня Жабинск был не таким, как обычно. Много, очень много душ в городе, гораздо больше, чем всегда. Они ютились по углам и комнатушкам, скотным дворам и конюшням, они спали где придется. Один восторженный молодой хасид прикорнул у дверей дома напротив – надеялся, видно, поймать взгляд Ребе.

Но не эти новые огни заставили Ребе прервать молитву и выйти из дому в морозную снежную ночь. Пришлось выйти, потому что он увидел, как в доме внучки скопище серых крадущихся теней гонит ослепительный белый свет в наползающую тьму.

*

– Друзья!

Молодой хасид выскочил из-за угла и побежал по улице к ешиве, выкрикивая на ходу:

– Друзья!

Но хасиды и не подумали прервать танец.

Молодой хасид подбежал к ним.

– Друзья! – выкрикнул он снова.

Пел лишь один из группы – в плаще чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Он стоял в центре круга и бил в ладоши; мерные хлопки костлявых ладоней действовали завораживающе. Большая и совершенно пустая бутылка у его ног наполовину ушла под снег.

– Друзья, – выпалил молодой хасид, – Ребе вышел из дому!

Пьяный хасид в центре круга замолчал и устремил на говорящего холодный взгляд. Но с ритма не сбился.

– Ребе? – переспросил он.

Танцоры все так же кружились в вихре танца и притоптывали в ритме его ладоней.

– Да, – подтвердил молодой.

Тут что-то пошло не так.

Ладони темного хасида сбились с ритма – как последние удары сердца, как замирающее тиканье часов.

– Где Ребе? Можешь отвести меня к нему? – язык у темного хасида заплетался.

Танцоры… что-то в их глазах. Что-то безумное. Пугающее.

Молодой хасид осознал, что дышит в том же темном ритме.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Хлопок, еще хлопок…

И внезапно – так же легко, как соскальзывают в сон, – его ноги затанцевали. Раз-два, раз-два…

Было в этом нечто жуткое.

Танец был сладостен, слаще всего на свете. Страшно подумать, что случится, когда он закончится.

Весь мир сосредоточился в хлопках костлявых ладоней.

– Идем, – позвал темный хасид. – Веди нас к святому Ребе.

*

– Лилит? – удивилась Блюма.

Ответ прозвучал тихо, но внятно, словно бледная женщина шептала ей на ухо.

– Иди сюда, – поманила Лилит с дальнего конца проулка.

Проход был длинный и узкий, по краям заваленный снегом, и идти пришлось дольше, чем можно было ожидать.

– Блюма, – спросила Лилит, – что ты тут делаешь?

Услышав свое имя, Блюма вздрогнула, словно ее ткнули сзади в шею холодной железкой.

– Вы позвали, и я пришла.

Лилит нахмурилась.

– Я не звала тебя.

Блюма хотела заспорить, закричать – звала же, точно звала, – но остановилась; если Лилит снова станет отрицать, придется задуматься, кто (или что) еще мог окликнуть ее по имени. А вот над этим задумываться совершенно не хотелось.

– Ты встревожена, – сказала Лилит. – Чем?

Вопрос был настолько глуп, что Блюма просто прошла мимо Лилит, словно та была не более чем досадной помехой.

– Блюма!

Девочка мельком глянула на пустой участок земли, где они стояли. Со всех сторон – высокие кирпичные стены. Кое-где из-под толстого слоя снега пробиваются сухие стебли нескошенной травы. Что это за место?

– Блюма, – раздалось позади, и та вздрогнула.

Она уже возненавидела это слово, его неотвратимое звучание, она чувствовала себя в ловушке и мечтала избавиться от своего имени.

– Что тебя тревожит?

Горячая волна гнева поднялась у девочки в груди.

– А вы куда делись? Обещали помочь, а потом просто исчезли.

Лилит поморщилась.

– И что же с тобой случилось?

Блюма хотела все рассказать, но побоялась, что разговоры вернут ее туда, где были оскаленные рожи, горящие глаза, цепкие пальцы, которые хватали ее и тянули…

Лилит смотрела холодно и жестко.

– Я понимаю.

Это одновременно и утешило, и рассердило Блюму: ей отчаянно хотелось понимания, но не верилось, что это возможно.

Она протянула руку.

– Ложка. Верните мне ложку.

– Зачем? – удивилась Лилит.

Блюма постаралась сосредоточиться. Она хочет одного – чтобы ее оставили в покое. Люди из Тупика, нечисть с кладбища, но прежде всего – Тьма, что подкрадывается в самом конце.

– Мое имя, – сказала она. – Кто-то окликает меня по имени.

– А… – протянула Лилит.

– Я хочу избавиться от него. Отдайте ложку.

Лилит со вздохом опустила руку в карман. И заколебалась.

Блюма снова разозлилась.

– Чего вы медлите? Она моя! Отдавайте!

– Хорошо, – Лилит извлекла из кармана ложку. – Но как ты собираешься это сделать?

Блюма сжала губы.

– Я сделаю то же самое, что с лицом.

Она взяла ложку и заглянула в нее. Никого.

– Ну и как ты положишь в ложку свое имя? – поинтересовалась Лилит.

Отражение было холодным – падающий снег и толстый слой облаков, закрывающих звезды.

– Может, так… – Девочка поднесла ложку к губам и выдохнула: – Блюма.

Но, еще не перевернув ложку, она поняла: это не сработает.

– Нет, – покачала головой Лилит. – То, что ты хочешь изменить, не просто звук, это глубже, понимаешь? Оно связано с тобой, сцеплено, как веревочка с колокольчиком.

Блюма кивнула. Все правильно.

– Встань сюда, на мое место.

Лилит положила руку девочке на плечо. Рука была ледяной, холод ощущался даже через толстую кофту.

– Подними ложку и смотри через плечо; скоро ты увидишь, как идешь по проулку, и когда ты себя узнаешь…

– Тогда я назову свое имя!

– Именно, – улыбнулась Лилит. – Умница.

Внезапно до Блюмы дошло.

– А как вы вообще сюда попали? Вы же не можете входить в город.

– Верно, – кивнула Лилит. – Соображаешь. Ты права, я не могу без приглашения попасть в мир смертных. Но ты ведь уже знаешь, что есть места, принадлежащие и живым, и мертвым.

Блюма удивилась. Поблизости не было могил, склепов или надгробных камней.

– Разве это кладбище?

У Лилит дрогнули губы.

– Бывает, что умирают тайком. И хоронят в одиночку. Не на всякой могиле стоит памятник.

Медленно, как деревянной ложкой мешают остывшую похлебку, ветер кружил меж четырьмя кирпичными стенами второго жабинского кладбища.

– Тайное кладбище, – вырвалось у Блюмы.

– Забытое, – отозвалась Лилит. И добавила с горечью: – Людям вообще свойственно забывать.

– Вы тоже умница, – сказала Блюма.

Лилит хмыкнула.

– Думаешь?

– Это кладбище ближе к центру, – заметила Блюма. – Ближе к Ребе.

– А, – махнула рукой Лилит. – Мне нет дела до Ребе.

Блюма удивилась.

– Правда? Все же охотятся за ним.

– Я не такая, как все.

– В каком смысле?

Глаза Лилит сузились.

– Ты видела их, Блюма. Они гоняются за выгодой, жаждут стать самыми богатыми, сильными, могущественными. Им нужен Ребе, потому что его мечтают заполучить другие. У меня нет времени на такие бессмысленные игры.

– Но вы тут, – возразила Блюма. – В Жабинске.

– Да, мы тут.

– Почему?

– Потому что чистая душа может погибнуть, – ответила Лилит. – Мы хотим ее спасти.

Сердце у Блюмы забилось сильнее. Неужели это о ней?

– Кто она?

И в эту минуту в ложке отразился темный силуэт девочки, стоящей в дальнем конце проулка. Блюма привычно обернулась, чтобы увидеть девочку во плоти. Но там никого не было.

– Теперь осторожнее, – сказала Лилит. – Подожди, пока не узнаешь себя. Тогда ты сможешь назвать имя и поймать его в ложку.

Девочка медленно, шаг за шагом, приближалась. Блюма приготовилась произнести свое имя, как только узнает отражение в ложке, имя было уже на кончике языка. Поэтому она так поразилась, не узнав девочку, когда та вышла из тени.

– В чем дело? – спросила Лилит.

– Ее лицо… – пробормотала Блюма. – Я не знаю, кто это.