Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Вот как, – вздохнула Лилит. – Ну да, конечно…

Блюма опустила руку с ложкой.

– Что же мне делать?

– Мы должны положить твое имя в ложку. А значит, нам надо его отыскать.

– Но где?

– Сложно сказать. Думаю, как только мы получим то, за чем пришли, можно будет вернуться в Дальний Край и посоветоваться с Данталионом.

– А за чем вы пришли? – спросила Блюма с надеждой.

Лилит смотрела в конец проулка странным жадным взглядом.

– За Рохл, внучкой Ребе. Она – чистая душа, чистейшая. Будь она внуком, а не внучкой, она бы могла заменить Ребе. Но что есть, то есть, и утром ее собираются навеки связать с болваном-женихом. Это преступление, расточительство, Блюма, это все равно что связать парящего орла с носорогом. Я этого не допущу. Как раз сейчас сестры приглашают ее поговорить со мной.

– А что, если она хочет выйти замуж? – возразила Блюма.

– Она станет одной из сестер – так или этак.

– Но она ведь живая девушка? – удивилась Блюма. – А не…

– Не демоница?

Блюма покраснела.

– Мои сестры тоже не демоницы. И мне не нравится это слово.

– А тогда кто они? – спросила Блюма. – Ваши сестры?

– Они были смертными женщинами, вроде тебя. Когда им пришло время умереть, они оглянулись на свою жизнь и увидели, как скверно жили: бесправными, второсортными, без сестер. И тогда они присоединялись ко мне – каждая в свой черед – в надежде на перемены. А теперь мы в первый раз решили залучить живую сестру. Ведь в царстве мертвых ничто не меняется. Но когда мы объединимся в сестринстве с живой…

Для Блюмы все это звучало страшно захватывающе. Значит, и ее могут принять в сестринство?

Но ее смущало вот что: почему она не может стать первой живой сестрой? Наверняка у нее достаточно чистая душа, разве нет?

– Ну а если внучка Ребе в самом деле хочет выйти замуж? Если она…

Блюма собиралась предложить себя взамен, но Лилит оборвала ее.

– Она станет одной из сестер, – повторила Лилит, – так или этак.

Краем глаза Блюма заметила на дальней стене второго кладбища голодную серую кошку.

– А… – протянула Лилит. – Пришла.

Немедленно появились остальные лилины. Они уселись на высокие кирпичные стены по сторонам кладбища и глядели вниз – одна, две, три, четыре, пять сестер, словно пальцы, готовые сжаться в кулак.

Но в Жабинск шли шесть сестер Лилит. Где последняя кошка?

Лилит вглядывалась в проулок.

– Да, – сказала она и так тяжко вздохнула, что Блюма решила – что-то случилось. Но, обернувшись, поняла, в чем дело.

По проулку, задрав хвост, шла в сторону кладбища шестая сестра, и тут вдали показалась внучка Ребе. Худенькая, в одной ночной рубашке, она дрожала и явно волновалась. Вошла в проулок и остановилась.

Шестая лилина подошла к Лилит и уселась у ее ног. Все замерло.

Снег повал ил гуще, но не было и намека на ветер, и снежные хлопья неторопливо опускались на землю.

Казалось, весь мир затаил дыхание.

– Иди сюда, – Лилит поманила тонким пальцем внучку Ребе.

Где-то неподалеку закружил ветер.

Блюма увидела: внучка Ребе оцепенела.

Острая молния прорезала небо голубой вспышкой – сквозь облака, сквозь пелену снега.

С улицы за проулком послышался голос – глубокий, бархатистый. Блюма раньше не слышала и не видела этого человека, но сразу поняла: это Жабинский Ребе.

– Рохл! – Внучка Ребе резко повернула голову на звук дедушкиного голоса. – Беги!

Словно вторя голосу Ребе, по небу прокатился гром.

– Нет! – воскликнула Лилит.

Ледяной голос резал как ножом; Блюма испугалась, что у нее кровь пойдет из ушей.

Девушка на том конце проулка словно заколебалась – а потом повернулась и побежала.

– Нет! – закричала Лилит, грозная как ураган.

Лицо ее было ужасным, яростным и прекрасным.

– Быстрей! – кричала она. – Верните ее!

Блюма рванулась с места и побежала со всех ног по утоптанному снегу, и рядом с ней в Жабинск ворвались тени шести серых кошек.

Сражение и поражение

Йегуда-Лейб страшно устал и совсем взмок. Они кружили и кружили по улицам Жабинска, Маммон становился все нетерпеливее. Ладони в шерстяных рукавицах потели и чесались, это было ужасно противно.

– А ну поторапливайся, парень, – зудел Маммон. – Если мне не удастся добраться до Ребе после такого блистательного перехода…

Йегуда-Лейб перестал вслушиваться. Ему надо было подумать. Если кому и под силу вернуть его отца, то только Жабинскому Ребе. Но пока он в одной связке с коротышкой-демоном, к Ребе не обратишься.

От Маммона надо избавиться. Но как?

Хоть бы руки так не потели – невозможно собраться с мыслями, а время поджимает.

Вспомнить бы, как эта коляска из него выросла, – может, тогда удалось бы сообразить, как от нее избавиться. Но в голове сплошной туман. Пытаешься вспомнить недавнее, а вспоминается то, что было гораздо раньше.

Дорога в лесу. Запах табака. Мертвое лицо отца. Кровь на снегу.

Бесполезно. И эти потные руки – вытереть бы их о пальто хотя бы. Да еще в рукавицы забились какие-то крошки (песок, что ли?) и липнут к мокрым пальцам.

– Эй, – прикрикнул Маммон, – эту лавку я вроде уже видел!

Йегуда-Лейб поспешно развернул коляску и покатил круто в гору.

Думай!

Соображай!

Дорога через лес. Ослик с повозкой. Исер Фрумкин…

Так уже лучше.

Исер рассказал ему о трех способах защиты от не чистой силы. Каких?

– А побыстрее нельзя? – не унимался Маммон. – Еле тащимся.

И правда, Йегуда-Лейб едва продвигался вперед от тяжести коляски болели пальцы.

Думай же! Думай!

Три способа защиты… Что же Исер сказал?

Первый – красная нитка.

Если бы он не лишился красного шарфа… Но что об этом сейчас вспоминать.

Еще два способа… Что там было?

Холодное железо. Но где ж его раздобудешь, когда руки приросли к проклятой коляске!

Нет, не годится.

А третий? Был же и третий.

Холодное железо, красная нитка…

– Эй, парень, ты совсем застыл. Ну поживее!

Коляска застряла, наехав на подъеме на здоровенный булыжник, и не желала двигаться дальше. Йегуда-Лейб толкал ее и так и этак – без толку.

– Кнута захотел?

Пальцы нестерпимо болели – и от тяжести коляски, и оттого что этот песок в рукавицах натирал их как наждаком. Зачем он вообще надел эти дурацкие рукавицы?

– Да шевелись же ты!

Йегуда-Лейб последним усилием протолкнул кресло.

И тут случилось странное.

На среднем пальце правой руки сломался ноготь. Палец, не связанный с коляской, сгибался теперь свободно. А в рукавице только прибавилось этого песка.

Что же там, в его рукавицах?

И вдруг Йегуду-Лейба осенило.

Соль! Нечистая сила против нее бессильна.

Еще в прошлой жизни, в Тупике, до драки с Исером, до встречи с отцом, он насыпал в рукавицы соли: дома вся соль вышла. Теперь понятно.

И как же вовремя он вспомнил!

Йегуда-Лейб резко развернул коляску, чтобы объехать еще один торчащий булыжник. Как он и надеялся, сломался еще один ноготь – на этот раз на левой руке.

Соль разъедала его наколдованные ногти.

– Поосторожнее, парень!

– Прошу прощенья, – пробормотал Йегуда-Лейб, не в силах удержать ухмылку.

Над головой у них, за снегом и облаками, голубая молния разорвала темноту.

– Ну и ночка! – вздохнул Маммон.

И будто предваряя гром, по улицам пронесся густой бас. Слов не разобрать, но все и так понятно – таким повелительным, грозным, почти устрашающим был этот голос.

Маммон резко обернулся, и Йегуда-Лейб понял еще до того, как тот заговорил.

– Это Ребе!

И словно эхом, по всей округе раскатился настоящий гром.

– Вперед! – скомандовал Маммон. – Вперед!

*

Блюма выскочила из проулка. Ноги заплетались, бежать было невмоготу. Но рядом прыгали и скакали лилины, и их сила будто была и ее силой, поддерживала и воодушевляла.

Вдалеке Блюма видела бегущую Рохл, внучку Ребе; то и дело та оскальзывалась на мокром снегу. Ясное дело, они ее догонят.

Мрачная гордость охватила Блюму.

И тут позади нее, подобно грому, раздался голос.

Блюма не могла не обернуться. Там стоял Ребе в белом облачении. Лица было не разглядеть под молитвенным покрывалом, но Блюма знала, что он не сводит с нее горящих глаз и читает в ее душе, словно в хорошо знакомой книге.

Ребе поднял руку и произнес нараспев:

Он обращался к каждой свече, каждой лампе, каждому очагу на каждой улице. И стоило ему договорить последнее слово и опустить руку, как все они подчинились его воле: теперь из всех окон лился на дорогу яркий свет.

Пока Блюма смотрела на Ребе, лилины ее обогнали. Они завывали, плевались, вертелись, скакали и пытались спрятаться в полоске тени, оставшейся в самой середине залитой светом улицы.

И кошек стало уже не шесть, а пять. Одну настиг свет, и она исчезла, как исчезает тень, стоит взойти солнцу.

Неистово шипя, три из оставшихся сестер развернулись и помчались мимо Блюмы к Ребе. Выпущенные когти, шерсть дыбом, хвост трубой.

И тут Ребе снова заговорил:

И на глазах у Блюмы три нападавшие кошки словно растворились в прыжке и с диким мявом исчезли. Две последние лилины замерли, их расширенные глаза горели злобой и страхом.

А Рохл не останавливалась. Вот она выбежала на широкий перекресток, повернула и понеслась дальше.

Нельзя дать ей убежать!

Из последних сил Блюма рванулась вперед, мимо оцепеневших лилии, к перекрестку. Впереди летела, неслась внучка Ребе, и окна по обе стороны улицы ярко освещали дорогу.

– Стой! – закричала ей велел Блюма. – Подожди!

Но внучка Ребе все бежала.

У следующего поворота Блюма почти догнала ее. Это была узкая улочка, даже и не улочка, так, проулок, и тут было куда темнее. Блюма заморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Что там?

Теперь Ребе был далеко позади, и она изумилась, когда снова услышала его голос – он словно доносился из каждой двери в Жабинске.

Голос негромко прошелестел:

Блюма остановилась.

Словно силой этих слов все вокруг переменилось. Блюма по-прежнему видела, где тьма, но тьма уже не скрывала от нее происходящее.

Она увидела, как по узкой дороге быстро приближается кучка танцующих хасидов, а в такт танцу – в самом центре круга – хлопает в ладоши знакомая жуткая фигура.

По улице шла Смерть.

Смерть пела и пела мелодию без слов, и все же Блюме казалось, что она слышит одно-единственное слово – словно тень мелодии, летящей по проулку:

– Блюююююмаааа…

В пальцах что-то дернулось.

Блюма поглядела: ложка. Она все еще держит в руках ложку.

И ложка, пустая ложка сама по себе начала вращаться вокруг собственной оси.

У Блюмы в глазах все поплыло, дыхание прервалось; сердце колотилось все сильнее. Невероятная тяжесть давила на грудь, голова от страха отказывалась думать.

Она приближается.

Темная сила приближается.

А Рохл бежит прямо ей навстречу.

В ушах у Блюмы звучал голос Лилит: «Она станет одной из сестер – так или этак».

Что же я делаю? Из-за меня зта девочка попадет прямо в лапы Смерти.

– Рохл!

Внучка Ребе обернулась. В морозном воздухе ясно было видно облачко пара от ее дыхания.

Как спасти Рохл? Где им укрыться?

– Кто ты? – испуганно спросила Рохл.

– Сама не знаю, – покачала головой Блюма. – Но это неважно.

Смерть уже совсем рядом – нет времени объяснять.

И тут в голове у Блюмы всплыли слова субботнего песнопения, звучавшие в синагоге, когда свиток Торы укладывали обратно в ковчег: «Она – древо жизни для тех, кто ей привержен…»

– Синагога! Бежим!

*

– Быстрее, парень! Быстрее! – подгонял Маммон.

Йегуда-Лейб послушно прибавил ходу. Два ногтя на правой руке никак не обломятся. Зато левая целиком свободна.

Вот только времени остается все меньше.

Когда они добрались до перекрестка, невыносимо яркая молния разорвала небо, и они увидели его – совсем рядом, рукой подать.

Ребе.

Это был Ребе!

– Стой! – прохрипел Маммон. – Стой! Стой! Стой!

Йегуда-Лейб попытался остановить коляску, развернув ее поперек спуска; он скользил и скользил, упирался ногами в булыжную мостовую, а когда ухватился левой, свободной рукой за коляску, с радостью почувствовал, что хрупкий ноготь на правом мизинце тоже сломался.

Остался всего один!

– Слушай внимательно, – приказал Маммон. – Мы должны подойти к нему не спеша, чинно, как будто просто выбрались подышать свежим ночным воздухом и случайно на него наткнулись.

Йегуда-Лейб не представлял, кому бы пришло в голову дышать свежим воздухом в такую погоду, ну да какая разница. Бутылочка с огоньком его отца была тут, в кармане пальто, такая теплая на ощупь.

Нужно оторвать последний ноготь во что бы то ни стало, прямо сейчас.

– И не смей рта открывать, – продолжал Маммон, – ни при каких обстоятельствах. Даже если он тебя спросит. Даже если я тебя спрошу. Понял?

– Понял, – кивнул Йегуда-Лейб, почти не прислушиваясь к словам демона.

Сейчас – или никогда!

– Отлично. Поехали.

Похоже, что никогда.

Но другого шанса не будет.

– Сейчас, – сказал Йегуд а-Лейб. – уже едем.

Он развернул коляску к подножию холма и с размаху саданул освободившейся левой рукой по правой – раз, другой, третий.

– Что ты делаешь? – забеспокоился Маммон; его тонкий голосок стал еще пронзительней.

Последний ноготь, так долго не желавший уступать. наконец обломился. Йегуда-Лейб больше не чувствовал ужасной тяжести коляски.

Свободен!

Он рывком оттолкнул коляску, и Маммон в панике и ярости заорал, когда подскакивая на булыжниках, она покатилась в сугроб.

Нельзя терять ни минуты.

Йегуда-Лейб стащил рукавицы и сунул их в карман.

Тепло отцовского огонька растеклось по всему телу. Он все еще тут.

Йегуда-Лейб осторожно вытащил стеклянную бутылочку, озарившую снежную ночь, прижал ее к груди и тихо всхлипнул.

Он должен добраться до Ребе.

*

Ребе, тяжело дыша стоял посреди дороги.

И справа и слева очаги и лампы постепенно тускнели. В воздухе стоял запах догорающих свечей.

Творилось что-то странное, а что – Ребе не мог понять. Вот пройдет свадьба, и все уляжется, надо будет расспросить знакомых служителей и вестников. Выяснить, в чем тут дето.

Впрочем, сейчас все, кажется, наладилось: повылезавшие мертвяки изгнаны или сами убрались, внучку больше никто не преследует, в синагоге она будет в безопасности. Не то чтобы не о чем беспокоиться этой ночью, но, пожалуй, уже можно вернуться домой, в теплую комнату.

Нет, что-то все же происходит. Что-то непонятное.

Даже ветер ведет себя странно: то завьется тугой спиралью, притихнет, затаится, то зашипит, хлестнет, как кнутом, резанет по глазам.

Словно с чем-то борется.

Словно чего-то боится.

Что знает ветер, чего не знает Ребе?

Ребе со вздохом обернулся. Давно ему не приходилось прилагать столько усилий за одну ночь, а ведь он уже немолод. Спотыкаясь, Ребе медленно двинулся домой. Ему и вправду нужно отдохнуть.

Снег валил все сильнее, хлопья становились все крупнее, все гуще. Очертания домов по обе стороны дороги сделались почти неразличимы. Поэтому Ребе, еще ничего не видя, услышал за собой ритмичный топот ног, хлопающие в такт ладони и одинокий голос, неуверенно тянущий тоскливую мелодию.

Ребе эту мелодию откуда-то знал, да только не мог сообразить откуда.

Он обернулся и всмотрелся в снежную пелену.

– Эй?

Сквозь плотную белую завесу он разглядел неясные очертания: несколько человек брели, клубились, танцевали под хлопки костлявых ладоней.

И в центре кружка был некто. В снежной дымке Ребе никак не мог его разглядеть.

– Эй? – снова окликнул он.

Они все танцевали, а ладони все отбивали ритм.

Внезапно певший замолчал и тяжело вздохнул.

– Праведный Ребе, – раздался голос из центра круга. – Помоги мне. Ты должен мне помочь.

Ребе шагнул вперед и, щурясь, стал вглядываться в снежную тьму.

И тут небеса расколола яркая голубая молния, залившая светом всю улицу.

Жабинский Ребе разглядел фигуру в самом центре крута: длинная густая борода чернее ночи, плащ чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Ребе мертвых.

*

– Ребе!

С каждой минутой снег валил все гуще и гуще и уже почти завалил Йегуду-Лейба.

– Ребе, мне нужна ваша помощь!

Йегуда-Лейб почти ничего не видел вокруг, улица стала сплошным белым пятном. Куда идти?

– Ребе, ну пожалуйста!

Никто не отвечал.

Осторожно передвигая ноги, мальчик пробирался вперед. До него доносились невнятные голоса – то ли бормотание, то ли пение – и шаги.

– Ребе, – голос Йегуды-Лейба был уже не громче хриплого шепота.

Он ведь точно видел этого святого человека.

Йегуда-Лейб остановился, не зная, в какую сторону двигаться. И теперь расслышал еще какие-то звуки – поближе.

Он обернулся, вглядываясь во тьму. Точно, кто-то совсем близко. Хрипло и резко дышит.

– Кто здесь? – крикнул мальчик в темноту.

На миг все стихло.

И тут же на него накинулся Маммон – яростно рыча, впиваясь зубами и вцепляясь скрюченными пальцами, вскочил ему на спину, опрокинул на землю, впечатал лицом в мокрые, скользкие от снега камни мостовой, рвал волосы, изрыгал ядовитые слова – «мошенник!», «вор!», «я тебе покажу!», «ты мне заплатишь!», Йегуда-Лейб отбивался, лягался, брыкался и все-таки ухитрился сбросить демона, но сияющая бутылочка выскользнула у него из пальцев и покатилась по заснеженной улице, и он вскочил на ноги, бросился за светом во тьму, было ужасно холодно, и Маммон снова подпрыгнул, больно ударил, впился острыми зубами в плечо, Йегуда-Лейб заорал, рванулся, навалился на демона и снова сумел вырваться, свет, свет, он должен добраться до этого света, но теперь и Маммон заметил светящуюся точку и с диким воплем «Мое! Мое!» понесся по заснеженной дороге, протягивая к бутылочке крючковатые пальцы.

Йегуда-Лейб видел его гадкую ухмылку, блестящие черные глаза, в которых отражался свет ушедшего отца.

В нем нарастал гнев.

– А ну убери руки!

Маммон расхохотался.

Йегуда-Лейб перебежал улицу, схватил коротышку за лацканы и стал его колотить о заснеженную землю, а тот упорно твердил «Мое! Мое!». Наконец бутылочка выскользнула из его цепких пальцев. Йегуда-Лейб отшвырнул демона в сторону и потянулся за бутылочкой, но Маммон тотчас же оказался у него на спине, между лопаток, надавил всей своей тяжестью, больно заломил за спину руку и ткнул лицом в снег.

– Не получишь! – завопил он. – Это не твое, мерзкий воришка!

Йегуде-Лейбу никак не удавалось сбросить демона, ни в какую не мог он дотянуться до света. Казалось, рука сейчас сломается. Он отчаянно выкрикнул:

– Ребе, Ребе, ну пожалуйста!

И тут он увидел ее – свою рукавицу. На снегу, там, где он ее уронил, совсем рядом, скомканную, грязную, затоптанную. Рукавицу с солью.

Маммон со смехом выкручивал ему руку и одновременно тянулся за светящейся бутылочкой, не замечая, что Йегуда-Лейб свободной рукой шарит в снегу.

Последним судорожным усилием Йегуда-Лейб сбросил демона на землю и щедро обсыпал его голову соляным градом.

Время словно замерло.

Маммон зашипел, потом задымился. Там, куда попадала соль, появлялись горелые пятна. Катаясь по снегу и пытаясь закрыть лицо, он с душераздирающим визгом откатился назад, в снежную ночь. И исчез – забрав с собой и ужас, и ярость.

Йегуда-Лейб времени не терял. Свет вмиг оказался в его руках, и он снова громко взмолился:

– Ребе!

*

Падал неслышный снег, и Темный Вестник приблизился к Жабинскому Ребе. А вокруг них медленно кружили в танце хасиды.

– Святой Ребе, – вздохнул Вестник, – о святой Ребе! Они подарили мне новую, жестокую скорбь.

– Кто? – спросил Жабинский Ребе.

– Твои хасиды. Они мне обрадовались. Они назвали меня другом. И только я знаю, как сильно они ошибаются.

– Откуда? – нахмурился Ребе.

– Что-что? – Вестник потряс головой, словно хотел, чтобы вопрос вывалился у него из уха.

– Откуда ты знаешь, что они ошибаются?

– Знаю, и все.

– Откуда? – еще сильнее нахмурился Ребе.

Издалека донесся отчаянный мальчишеский крик, и Ребе обернулся.

Где-то там, за кругом танцующих, за стеной падающего снега, был виден яркий свет.

– Я тебе скажу, – заговорит Темный Вестник, и Ребе снова повернулся к нему. – Я прихожу к каждому – мужчине, женщине, ребенку, – когда наступает его время. Иногда страждущие рады моему приходу, но, когда уже пора посмотреть мне в лицо, никто из них, ни один, не называет меня другом.

Ребе прищелкнул языком и покачал головой.

– Ты все-таки бестолков, друг мой.

И снова послышался душераздирающий вопль. Ребе резко обернулся. Там, в темноте, кому-то угрожает опасность – кто-то зовет на помощь.

– Научи меня, Ребе, – сказал Вестник. – Научи, и я не буду бестолков. Эта скорбь невыносима.

– Не могу, – покачал головой Ребе, – нет времени. Но пойми: для дружбы нужны двое. И отказаться пожать протянутую руку только потому, что когда-нибудь потом она исчезнет, так же глупо, как отказаться от ужина только потому, что когда-нибудь потом тарелка будет пуста. Ничто не вечно на свете. Даже ты.

– Что же мне делать?

Ребе открыл было рот, чтобы ответить, но за спиной у него снова прорезал ночь голос Йегуды-Лейба:

– Ребе!

Вот оно что! Мерцающий свет во тьме. В нем нуждаются.

Но Темный Вестник тоже в нем нуждается.

И когда Ребе повернулся, чтобы уйти, Смерть протянула к нему свои костлявые пальцы.

Ни один человек, даже самый праведный, не может остаться в живых, если к нему прикоснулась рука Смерти.

Стоило костлявым ладоням перестать отбивать ритм, стоило им потянуться к Ребе, как танец прекратился сам собой.

Словно очнувшись от ночного кошмара, пятеро одурманенных хасидов хлопали глазами в снежной тьме.

И представшая перед ними картина была ужасна.

Среди них стояла Смерть, древняя, в лохмотьях, и в отчаянии протягивала тонкие крючковатые пальцы к их святому Ребе. А Ребе отвернулся и с озабоченным видом смотрел в другую сторону, готовый броситься на помощь.

Растерянные хасиды хором вскрикнули в ужасе, пытаясь предостеречь Ребе.

Слишком поздно.

Длинные пальцы Смерти уже ухватили край молитвенного покрывала Ребе, и тот упал.

До этой минуты ветер, в знак уважения к праведному Ребе, всегда обтекал его с обеих сторон, но теперь, словно в великой скорби, с ужасной силой задул по всему Жабинску и, когда пятеро хасидов бросились подхватить своего Ребе, вихрем пронесся мимо них.

Смерч промчался, и на дороге воцарилась тишина. Облака унеслись прочь, прихватив с собой падающий снег. Лишь звезды холодно сверкали в вышине.

Хасиды, сгрудившиеся над телом Ребе, были поглощены своей бедой: они проверяли, дышит ли он, теплится ли в нем жизнь, бьется ли сердце, они звали на помощь – «Эй, кто-нибудь!».

А в тени ближайшего дома притаился забытый всеми и охваченный горем Темный Вестник.

Что он наделал! Он вовсе не хотел причинить вред Ребе – совсем наоборот…

– Он дышит! – воскликнул один из хасидов. – Он еще дышит! Помогите же, помогите!

Как нелепо вышло. Не надо было ему приходить в Жабинск, не надо было танцевать с ликующими хасидами. Голова у него шла кругом – от выпитого, от стыда, от горя и гнева.

Перед ним на снегу лежал праведный Ребе, холодный, окаменевший; голова покоилась на коленях одного из хасидов.

Почему же Ребе от него отвернулся? Ну почему?

И тогда Темный Вестник поднял голову и в дальнем конце улицы, под острыми звездными лучами, увидел причину.

Йегуду-Лейба.

*

– Ты, – сказал Темный Вестник. Сказал шепотом, но Йегуда-Лейб услышал его так же отчетливо, как если бы это был крик. Обвинение, приговор. – Ты.

Сердце у мальчика упало, он отвернулся и съежился, попытался стать незаметным.

Бесполезно – он знал это.

– Я тебя вижу, Йегуда-Лейб, – сказал голос у него за спиной. – От меня не убежать. Я тебя вижу.

Йегуда-Лейб рванулся за угол, поскользнулся, замер. Перед ним был узкий и короткий закоулок, в конце его – глухая кирпичная стена, обклеенная порванными афишками и объявлениями, а справа и слева – уходящие в небо дома в два или три этажа.

Он обернулся.

Темный Вестник приближался. Никуда не деться.

– Ты, – сказал Вестник.

– Не подходи, – сказал Йегуда-Лейб.

– Зачем ты звал Ребе?

– А тебе какое дело?

– Его час еще не настал, – сказал Вестник. – Что ты наделал?

– Что я наделал? – Йегуда-Лейб задохнулся от возмущения. – Что ты наделал?

– Ты ничего не знаешь, – фыркнул Вестник.

– Я знаю, что, если бы тебя там не было, я бы сейчас разговаривал с Ребе, а не с тобой.

– Но если бы ты не…

– И что тогда? – Йегуда-Лейб шагнул вперед. – Чего бы тогда не случилось? Договаривай.

– Ты никто и звать никак, – сказал Темный Вестник. – Жалкая мошка. Я буду разговаривать с королями, когда твои кости давно истлеют.

– Ну и что? Когда мои кости истлеют, тебя все еще будет мучить совесть за то, что ты сделал.

С грозным рыком Темный Вестник поднял руку, чтобы прихлопнуть мальчика, как муху, и Йегуда-Лейб, попятившись, непроизвольно схватился за бутылочку в кармане.

Темный Вестник остановился с занесенной рукой.

– Что у тебя в кармане?

– Ничего, – пробормотал Йегуда-Лейб.

– Не лги мне. – Глаза Темного Вестника сверкали, как звезды в ледяной ночи.

– Ничего такого, – помотал головой мальчик.

– Хочешь знать, что случилось с Ребе, Йегуда-Лейб? – с кривой усмешкой спросил Темный Вестник. – Мой мизинец, вот этот, коснулся краешка его молитвенного покрывала. Этого хватило даже для такого праведного и могущественного человека.

– Все равно не отдам, – упрямо сказал Йегуда-Лейб.

– Ты играешь с силами, которых не можешь постичь, – покачал головой Вестник. – Отдай это мне. Сейчас же.

Йегуда-Лейб спиной уперся в холодную кирпичную стену. Некуда деться, некуда бежать.

– Сначала тебе придется меня убить.

– Насмешил! Запросто.

– Я серьезно говорю.

– Очень может быть, – покачал головой Вестник. – Только ты не понимаешь, о чем говоришь.

И тут Йегуда-Лейб, сам того не желая, заорал:

– Я все понимаю! Я видел, как он умирал!

Слезы застилали ему глаза.

Темный Вестник окончательно потерял терпение:

– И все равно продолжаешь лезть! Да понимаешь ли ты, что, если бы не удрал из Тупика, твой отец был бы жив? Понимаешь, что он умер из-за тебя?

– Врешь! – Йегуда-Лейб рванулся вперед, слепо молотя кулаками и рыдая.

Если бы хоть краешка его одежды коснулся палец Темного Вестника, история на этом бы и закончилась. Но Йегуде-Лейбу повезло – Вестник вовремя втянул руки в рукава.

Впрочем, везение это было сомнительным.

С ледяной решимостью Темный Вестник схватил Йегуду-Лейба и со всего размаху швырнул на кирпичную стену. Рот его оказался у самого уха мальчика, от тела веяло холодом, и пахло оно гнилью и водкой, а еще миллионом лет скитаний по дорогам.

– Я никогда не лгу, Йегуда-Лейб, – прошептал он. – Никогда! И я тебе это докажу. Вот что случится с тобой в конце пути. Ты будешь один. Тебе будет страшно. Никто и ничто не придет тебе на помощь. И когда настанет твой час, ты взглянешь мне в лицо и скажешь, что я был прав.

Одной рукой Темный Вестник прижал мальчика спиной к стене, так что его ноги болтались в воздухе, а другой – потянулся к светящемуся карману, вытащил бутылочку, и огонек слабо замерцал в его длинных пальцах.

Он с отвращением позволил Йегуде-Лейбу свалиться на землю и засунул маленькую бутылочку подальше, в черную глубину своего плаща.

– Послушай моего совета. Ступай домой. Делай, что тебе говорят.

И, оставив скрючившегося в рыданиях Йегуду-Лейба на булыжной мостовой, Ангел Смерти повернулся и пошел прочь.

– Ничто не вечно на свете, – раздался из темноты голос Смерти. – Даже ты.