Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Данталион

Время от времени толстенный фолиант, лежащий перед стражем последней двери Данталиона, заполняется вопросами до последней страницы, и тогда его убирают и заменяют точно таким же новым. Исписанные тома попадают на полки, и Данталион прирастает вопросами, которые задают те, кто добрался сюда.

К этим записям можно обратиться и сегодня, и книга, которую видели Маммон, Блюма и Йегуда-Лейб, по-прежнему стоит на полке.

Вот витиеватым почерком Маммона выведено: «Может ли смертный низвергнуть Смерть?»

На следующей странице – ровная аккуратная запись Блюмы: «Как меня зовут?»

Страницей дальше – запись, позволившая Йегуде-Лейбу войти. Четкими заглавными буквами выписан единственный вопрос, который он успел задать: «Отец? Эй? Ты где?»

Но чтобы понять, что случилось потом, нужно отлистать назад, к странице перед вопросом Маммона.

Запись мелким кудрявым почерком гласит: «Мальчик или девочка?»

Под вопросом – похожий на библиотечный шифр ответ Данталиона: О 32 Ж 12 И 166.

Этот каталожный номер ведет к полке, на которой стоит книга с надписью на титульном листе «К эволюции столовых приборов».

На первый взгляд ответ кажется бессмысленным, но, если долистать до указанной Данталионом страницы 166, все прояснится.

Здесь на гравюре изображена изящная, но, в сущности, совершенно обычная чайная ложка.

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Маммоном; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был один.

На кремовой карточке в его руке значилось:

ФБ 94 К 7 Г 391

Ему нравились петельки Ф; когда-то, давным-давно, он заплатил итальянскому писцу немалую сумму за это Ф, и оно того стоило.

Маммон раньше нередко обращался к Данталиону за советом, поэтому понимал, как здесь все организовано: зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 391. И все же дорога к ответу была непростой: из необъятной базилики, в которой он очутился, надо было, пройдя через залы А, Б, В, Г, Д и так далее, дойти до зала Ф, свернуть в боковой проход, миновать зал ФА и, наконец, попасть в ФБ. Путь будет долгим и одиноким – Данталион об этом позаботился.

Огромные однообразные залы с рядами стеллажей впечатляли. Освещались они через круглые витражные окна высоко в куполе, с соответствующими буквами на каждом окне. Рассеянный лунный свет позволял разве что разглядеть книги, но уверенности не прибавлял. Высокие узкие стеллажи поднимались на десятки и десятки метров вверх к сводчатому потолку, поэтому до большинства полок можно было добраться лишь по одной из шатких лестниц на колесиках, но, сверившись с карточкой, Маммон с облегчением убедился, что ему нужна всего лишь седьмая полка.

В чертогах Данталиона и раньше было холодно, но, кажется, все-таки не настолько. И хотя Маммон шел быстро, его острые зубки все равно стучали, как дергающийся телеграфный ключ.

Вскоре он обнаружил причину небывалой стужи: купольное окно в зале О было разбито. Снежные хлопья лениво падали сверху, и все стеллажи по левую сторону прохода накренились или повалились.

Надо поставить в известность стража. Разбитое окно означает, что сюда можно попасть со стороны. Нельзя, чтобы кто-то получил беспрепятственный доступ к книгам, – в конце концов, каталог Сокровищницы Маммона тоже где-то здесь.

Впрочем, злоумышленник вряд ли бы мог самостоятельно отыскать конкретный том. Система организации для непосвященных непостижима, к тому же вкус Данталиона требовал совершенно одинаковых книг в переплетах из коричневой кожи – и никаких опознавательных знаков на обложке и корешке.

Свернув в зал ФБ, Маммон ускорил шаг – он уже почти на месте! – и двинулся вдоль пронумерованных стеллажей. Остановившись у темноватого прохода к девяносто четвертому ряду, он снова сверился со своей карточкой. Все верно.

Маммон направился к нужному стеллажу – и застыл на месте.

Чьи-то шаги. Быстрые шаги.

Он мог поклясться: совсем рядом кто-то бежит.

Но никого не видно.

Это как раз не удивляло: Данталион предпочитал принимать посетителей по одному, и у него был способ скрывать их друг от друга, если они появлялись в хранилище одновременно.

Но лишь немногие удостаивались привилегии доступа к томам Данталиона. И, если уж Маммон был тут не один, он хотел знать, кому выпала эта честь.

Скоро, однако, шаги стихли, воцарилась тишина – такая глубокая, что Маммон засомневался, слышал ли вообще что-нибудь.

Он не торопясь пошел вдоль девяносто четвертого ряда, с легкостью нашел стеллаж К и отсчитал седьмую полку снизу.

Под томами-близнецами были привинчены буквы из меди – А, Б, В, Г… – тоже совершенно единообразные, отполированные до блеска.

Маммон закатил глаза. Что за выпендреж!

Ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г. Вот он, ровнехонько над маленькой медной Г. Несколько шагов по хлипкой лестнице – и ответ у него в руках.

Маммон зажал карточку в зубах и стал подниматься по шатким ступенькам.

Даже странно, до чего он волнуется. Возможно, Йегуда-Лейб уже нашел свою смерть, и такой вариант Маммона вполне устраивал. Но если затея мальчишки и впрямь осуществима, это сулило немалую прибыль.

У Маммона прямо руки зачесались.

Он потянулся к полке, но когда поднял глаза, то от неожиданности чуть не свалился с лестницы.

Том Г, так? Он снова взглянул на карточку. Все верно, том Г. Он видел его снизу!

Однако же на седьмой полке над буквой Г было пусто, а том В наклонился к тому Д.

Но ведь он только что видел этот том! Куда же тот подевался?

Маммон заглянул по другую сторону полки – там не было места, куда могла бы завалиться книга.

Что произошло?

Маммон быстро спустился вниз. Но едва его нога коснулась холодного мраморного пола, он изумленно ахнул.

Вот же он, том Г, стоит на своем месте на седьмой полке!

С тяжелым вздохом Маммон снова полез по лестнице. Может, он ошибся полкой и искал на шестой или на восьмой?

Он внимательно оглядел соседние полки – но нет, они были заполнены книгами. А при следующем взгляде непроизвольно вскрикнул. Это точно была седьмая полка. И том Г снова исчез.

Что за бред! Он проделал долгий путь, чтобы получить ответ в соответствии с условиями договора. За все годы союза с Данталионом он ни разу не сталкивался с исчезновением книги – и не собирался сдаваться.

Надо потолковать с тем парнем у двери.

Маммон спрыгнул на пол, пробежал вдоль ряда, свернул в центральный проход, но тут же остановился.

На пюпитре для чтения лежал один из томов Данталиона. Маммон был совершенно уверен: когда он проходил тут в первый раз, его не было.

Конечно же, он не мог знать, что это тот самый том, но сильно подозревал, что так и есть.

С книгой в руках он вернулся к стеллажу К в девяносто четвертом ряду.

Тома Г на седьмой полке не было. Значит, это наверняка он.

Спрашивая совета у Данталиона, Маммон всегда действовал одинаково, вот и сейчас он открыл книгу и прочел на титульном листе:

ДАНТАЛИОН

Пророческий промысел

– Отлично! – пробормотал он себе под нос.

И быстро долистал до 391-й страницы, где должен был найтись ответ.

– Что-о? – вырвалось у Маммона.

Невероятно! Между страницами 390 и 391 торчали неровные бумажные зубцы – здесь явно выдрали страницу. И при этом нумерация страниц не нарушилась, за 390-й следовала 391-я.

Странности продолжались.

Маммон вздрогнул и поднял глаза от книги.

Что это?

Кто-то крикнул:

– Эй!

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Блюмой; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Она была одна.

На кремовой карточке ее собственным почерком было написано: ФБ 94 К 7 Г 390.

Блюма быстро сообразила, как тут все организовано. Пройдя из базилики в просторные залы со стеллажами, она заметила буквы на витражных окнах в вышине. Вот А. Она прошла в следующий зал: Б. В зале Е Блюма увидела боковые ответвления и поняла, что будет делать, добравшись до зала Ф.

Ей не хотелось задерживаться дольше необходимого – безмолвие и неподвижность давили на плечи, пригибали к земле, грозили: замолчи, замри. Нужно отыскать свое имя, избавиться от него – и поскорее выбраться отсюда.

Само собой у Блюмы получилось двигаться побыстрее и все же не нарушать гнетущую тишину: она пошла на цыпочках, чтобы не стучать каблуками.

С каждым залом воздух становился все холоднее, и когда она в первый раз услышала звук, то решила, что у нее стучат зубы. Но нет, ее зубы крепко сжаты.

Блюма застыла на месте.

Что это за звук? Будто рядом стучит дергающийся телеграфный ключ.

Но ведь здесь никого нет.

Никого?

Блюма еще больше испугалась и побежала, по-прежнему стараясь не шуметь. В спешке она не обратила внимания на то, что творилось в зале О, – разбитое окно в куполе, упавшие стеллажи в левом ряду.

А главное, она и не подумала обойти небольшую кучку снега в центре зала. Не подумала, что оставит следы.

К тому времени, как Блюма добралась до зала Ф и свернула в боковой проход, она уже мало что соображала. Теперь девочка была уверена: тут кто-то есть, кто-то за ней гонится, кто-то ее преследует, а она устала, устала, устала бежать, так долго она уже спасается бегством и так много жаждущих ее поймать – Темная Вестница и демоны, лилины и солдаты, и она готова, готова навсегда отказаться от имени, стать невидимой, неуловимой, – и вот тогда можно будет наконец передохнуть…

В зал ФБ она вбежала, уже не заботясь о том, слышно ее или нет. Свернула в девяносто четвертый ряд, миновала первые стеллажи, притормозила возле И, ну а вот и К, поднялась по лестнице, увидела седьмую полку, тома А, Б, В…

Вот он. Том Г.

Блюма еще раз сверилась с карточкой:

ФБ 94 К 7 Г 390.

Это он.

Блюма облегченно выдохнула и сняла том Г с полки. Спустилась вниз и торопливо перелистала книгу. Вот и 390-я страница.

Шрифт был мелкий, плотный. Будь у Блюмы силы задержаться в хранилище, чтение, возможно, увлекло бы ее. Но взгляд притягивало как магнитом короткое слово в правом нижнем углу страницы:

Блюма

Вот оно. Слишком незначащее, слишком маленькое, пять буковок практически раздавлены тяжелым черным шрифтом.

Рука сама собой скользнула в карман юбки и наткнулась на холодный металл.

Как же положить свое имя в ложку?

У Блюмы возникла идея, но она не была уверена, что это разрешено. Точнее говоря, уверена, что не разрешено. Но она ведь затем сюда и пришла – унести кое-что из хранилища.

Бросив взгляд по сторонам, Блюма ухватила лист со страницами 389 и 390 и выдрала его из книги – осторожно, чтобы не повредить свое имя.

Готово.

Она поднялась к седьмой полке, всунула книгу на законное место над буквой Г и слезла.

Дело сделано. У нее в руках страница с именем. Осталось избавиться от него.

Блюма быстро сложила лист: пополам, вчетверо, в восемь раз, в шестнадцать. Теперь он поместится в ложке.

Но что-то ее беспокоило. Блюма пыталась убедить себя, что ее волнуют остальные слова на странице – имеет ли она право скормить их ложке? – но на самом деле ее мучило другое.

Ложка. Как она могла одновременно быть и не быть ответом на загадку стража? Чем она была и чем не была?

Но вообще-то каждая лишняя минута в этих стенах – риск. Может, просто забрать лист и разобраться с ним позже?

Да. Так она и сделает.

Блюма глубоко вздохнула и сунула сложенный листок поглубже в карман – пока что не в тот, где лежала ложка. Развернулась и пошла обратно вдоль девяносто четвертого ряда.

Но тут ее охватила неуверенность. Неужели так легко украсть страницу из книги Данталиона?

Надо это проверить. Удостовериться.

Она снова взобралась по шаткой лесенке, взяла том Г и спустилась с ним вниз. Перелистнула страницы – и сердце у нее упало.

Ну конечно! В книге торчал остаток вырванного листа, а рядом – его двойник, и на развороте со страницами 390–391 в правом нижнем углу 390-й стояло ее имя – Блюма.

Она судорожно сглотнула. Нужно что-то придумать, немедленно!

Но что?

Ноги сами понесли ее в центральный проход, и она бросила том Г на пюпитр в конце зала.

Вот оно, ее имя, издевательски таращится на нее как ни в чем не бывало.

Блюма

Она медленно полезла в карман. Коснулась холодного металла. Вытащила ложку.

Похоже, ложка сама вела ее пальцы.

Блюма осторожно поднесла острый край ложки к последней букве своего имени и начала сцарапывать с бумаги засохшую краску.

Блюм

Блю

Бл

Б

Теперь Блюмино имя щепоткой темной пыли лежало в ложке.

Глубоко вдохнув, она крутанула ложку.

Подавила рвущийся из горла всхлип.

Ложка была пуста.

Сработало? Имени больше нет?

Как узнать?

Блюма осторожно вернула ложку в правый карман и только тут вспомнила про вырванный лист.

Дрожащими пальцами она вынула старательно сложенный листок из левого кармана и развернула.

В правом нижнем углу – там, где было ее имя, – пусто.

Блюма снова сглотнула ком в горле.

Она складывала украденный лист, когда услышала – по залу разнесся звук. Кто-то крикнул:

– Эй!

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Йегудой-Лейбом; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был не один.

Через дверь в дальнем конце базилики выходил высокий человек в черной шинели.

У Йегуды-Лейба подпрыгнуло сердце, и он выпалил, не успев подумать:

– Отец?

Человек был слишком далеко, чтобы услышать, он уже перешел в следующий зал, и Йегуда-Лейб бросился вдогонку.

Толку не было: пока он пробегал один зал, человек в черном исчезал в другом. Так повторялось снова и снова, зал за залом. С каждой дверью Йегуда-Лейб выигрывал от силы пару секунд. Он хотел окликнуть этого человека, привлечь его внимание, остановить, но не решался нарушить мертвую тишину библиотеки.

Оставалось только догонять.

Для Йегуды-Лейба нескончаемые залы Данталиона были не безграничным хранилищем знаний, но продуманной, тщательно выверенной конструкцией. Его внимание привлекали детали – пюпитры, лестницы, стеллажи, медные буквы, стопки совершенно одинаковых книг. Дальний конец каждого ряда полок упирался в стену, так что перемещаться можно было лишь по центральному проходу. Еще он заметил, что стеллажи двусторонние, а значит, в крайнем случае можно, отодвинув книги, пролезть между рядами.

К тому времени, когда Йегуда-Лейб добрался до зала О, его зоркие глаза уже освоились с четкой планировкой залов Данталиона, но здесь явно что-то было не так, и он замедлил шаг, чтобы понять, в чем дело.

Буква О ни о чем не говорила неграмотному мальчику, и, подняв голову к потолку, он увидел лишь большущий пустой глаз: стекло было разбито внутри буквы, оставив зазубренный черный зрачок, через который с ночного неба падали хлопья снега.

Зато Йегуда-Лейб обратил внимание, что на полу не было осколков стекла. Кто-то, стало быть, позаботился их убрать. Но это не вязалось с опрокинутыми стеллажами, кучками снега на полу и разбросанными по полу книгами, страницы которых промокли, а местами даже смерзлись.

А может, стеклу просто не дали упасть? Но такое сделать непросто. И если кому-то понадобилось разбить окно, зачем вообще беспокоиться, чтобы стекло не упало? Йегуде-Лейбу пришли в голову лишь две причины: звук от падения стекла поднимет тревогу, а осколки под ногами станут опасным препятствием. И то и другое предполагало умышленное вторжение.

Опрокинутые стеллажи представляли собой нечто вроде ступеней, позволяющих проникшему сюда бесшумно спуститься вниз. Некоторые из валявшихся книг были мокрыми, но не промерзшими, а значит, вторжение произошло относительно недавно; при этом на снегу в центре зала отпечатались лишь одни следы, маленькие и узкие, и они вели вглубь хранилища.

Все это наталкивало на пугающую мысль: вломившийся еще здесь.

Но времени для раздумий не было. Нужно поторопиться, если он не хочет упустить человека в черном.

Перелезая через пустые полки упавших стеллажей – чтобы не оставлять лишних следов, Йегуда-Лейб поспешил в следующий зал – и как раз успел увидеть полы черной шинели, исчезнувшей за дальней дверью. Он прибавил ходу, но в следующем зале пришлось притормозить: незнакомец не исчез, как двадцать раз до того.

Он ждал. Стоял посреди зала Ф и смотрел на Йегуду-Лейба.

От неожиданности Йегуда-Лейб не успел разглядеть лицо человека в черном: тот отвернулся и направился в боковой проход – в первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб погнался за ним.

Да в конце концов, отец это или нет?!

К залу ФА Йегуда-Лейб перешел на бег. Человек в черной шинели тоже побежал, и с каждым рывком длинных ног разрыв между ними увеличивался. Йегуда-Лейб понял, что упустит его, если немедленно что-нибудь не предпримет.

– Эй! – заорал он на все хранилище.

– Эй! – откликнулось эхо.

Громко топоча, Йегуда-Лейб ворвался в зал ФБ и, пораженный, остановился.

Перед ним никого не было.

Проход был пуст.

Куда делся человек в черном?

Эхо его шагов еще не смолкло, когда Йегуда-Лейб тихонечко окликнул:

– Ты где?

Никто не отозвался.

Обернувшись, Йегуда-Лейб увидел их.

Двое солдат Армии мертвецов вышли из-за ближайших к двери стеллажей.

Йегуда-Лейб вздохнул. Эх… Почему он не заметил их раньше?

Кто-то позади прокашлялся. Йегуда-Лейб обернулся и узнал высокого, тощего человека в черном, который вынырнул из-за штабелей книг через несколько рядов от него.

Это был вовсе не отец.

Изрешеченная пулями черная шинель, золотой зуб во рту… Повешенный солдат, последний, кого он видел в Висельницах.

Ясное дело. Выследил!

Ну как он мог так сглупить!

Но сейчас было не до сожалений.

– Взять его! – скомандовал солдат с золотым зубом, и Йегуда-Лейб бросился наутек.

Отступление

Сжимая в кармане юбки ледяную ложку, Девочка-без-имени скорчилась в темном углу дальнего зала Данталиона.

Откуда-то совсем рядом доносились крики, ругательства, шум борьбы, но она не могла понять откуда.

Сердитые голоса. Топот. С полок летят книги, валятся лестницы, словно сами по себе, и внезапно стеллажи один за другим накреняются и падают, как костяшки домино, надо бежать, тут опасно, и она опять спасается бегством, а сил нет, и страшно, слезы туманят глаза, мешают видеть, и она несется по центральному проходу, ее бег эхом отдается в широких залах, только бы вырваться, убежать, нет мочи терпеть эту гнетущую тишину, в которой прячутся неведомые угрозы, она оборачивается, со всех сторон множатся стремительные шаги, слышатся крики и смех, она добегает до разоренного зала, оскользается на кучке снега, взбирается, как по лестнице, по опрокинутым стеллажам, выше, еще выше, все ближе к разбитому О, еще ближе, и голоса внизу утягивают ее в омут, но она уже совсем близко, она уже вдохнула наружный воздух, о зазубренные края разбитого стекла можно порезаться, но она должна это сделать, должна рискнуть, и она прыгает, подол платья цепляется за стекло и рвется, – и внезапно ее окутывает тихая и холодная снежная ночь.

Выбралась!

Девочка-без-имени полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух.

Выбралась!

Но ловушка захлопывается.

Йегуда-Лейб ошибался: зал разгромили не те, кто хотел проникнуть внутрь, а те, кто хотел контролировать выход.

Девочка-без-имени засомневалась, не мерещатся ли ей две свечи в невидимом окне. Огни были слишком неподвижными, даже не мерцали.

Внезапно они мигнули.

Два ярких зеленых глаза уставились из темноты на Девочку-без-имени. Постепенно вырисовался силуэт: громадная белая кошка, тигрица, тугие мышцы сжаты и готовы к прыжку.

Девочка-без-имени узнала бы ее где угодно.

Лилит.

Сохраняй Девочка-без-имени спокойствие, Лилит могла бы и не понять, кто это: в конце концов, имя Блюма потеряла, лицо изменила. Но Лилит, медленно переставляя лапы, подбиралась все ближе, яркие зеленые глаза впились в расплывающееся лицо Девочки-без-имени, и та от ужаса перестала дышать.

Когда Лилит издала глубокий рык, Девочка-без-имени в ужасе выдохнула:

– Нет!

Лилит учуяла запах страха, но окончательно все поняла, лишь разглядев в дрожащих пальцах девочки выставленный как оружие острый холодный предмет.

Ложка.

Девочка-без-имени побежала.

Белая тигрица с рычанием бросилась вдогонку.

*

Грубые руки. Сильные, цепкие пальцы. Невнятные голоса.

Йегуде-Лейбу связали руки за спиной и набросили на голову мешок.

Его толкали и тащили по закоулкам, лестницам и коридорам, и он давно перестал понимать, куда его волокут. Он потерял счет времени и силился хоть что-то понять в этой сумятице.

Вскоре его вытолкнули на заснеженный простор, и тут на него набросились мороз и ветер.

– В крепость, живо! Не шуметь, огней не зажигать. Шевелитесь!

Это были первые слова, которые он услышал с тех пор, как его сцапали.

Йегуду-Лейба подхватили под руки и быстро потащили вперед. Обессиленный, он не выдерживал такой скорости, так что его попросту волочили, и башмаки соприкасались с землей лишь раз-другой на несколько шагов.

– Поднимите его, – раздался голос.

И Йегуду-Лейба потащили как тюк.

Его толкали и трясли стремительно движущиеся солдаты.

Они шли во тьме, сквозь завывания ветра, вперед и вперед, и когда объявили привал, у Йегуды-Лейба от тряски мозги уже превратились в кашу.

Покой, блаженный покой.

– Поставьте его, – велел командир, и мальчика со всего размаха ткнули ногами в снег.

С головы у него рывком сдернули мешок.

Глаза у Йегуды-Лейба заслезились: даже тусклый лунный свет, который пробивался сквозь падающий снег, ослеплял его.

Перед ним стоял и ухмылялся офицер с золотым зубом.

– Вперед, парень! – скомандовал он.

Лагерь был огорожен по периметру рядами гладко оструганных массивных кольев толщиной с дерево, с остро заточенными концами; частокол напоминал нижнюю челюсть зубастого хищника. По обе стороны узких ворот высились сторожевые башни, и сверху на Йегуду-Лейба таращились часовые, несущие вечную стражу. Ночь была морозной, но ни одно облачко пара не вырывалось у них изо рта или носа – мертвецы не дышат.

Йегуда-Лейб старался не смотреть по сторонам, но чем дальше они продвигались, тем труднее это давалось.

Вдоль широкой дороги, по которой они вошли в лагерь, стояли ряды брезентовых палаток, на каждую с наветренной стороны намело слой снега. Тут не было ни костров, ни жаровен, ни фонарей, ни свечей, чтобы осветить и согреть озябших солдат, и поэтому они не сбивались в кучки, не разговаривали, – они томились, ходили взад-вперед, кусали губы, чистили и проверяли оружие, ждали, что в любой момент может поступить приказ идти сражаться, сражаться, сражаться за свою потерянную жизнь.

Любое событие, любая мелочь, все, что могло отвлечь от этого густо замешенного на ужасе существования, сразу же замечалось.

Вот почему, пока Йегуда-Лейб шел по главной лагерной дороге, чуть ли не вся Армия мертвецов высыпала наружу из палаток поглазеть на него.

Даже маленький отряд мертвых солдат Думы выглядел устрашающе – окровавленные, перевязанные, с мутными, пустыми глазами. Что уж говорить о войске в целом: мертвые царские пехотинцы вперемешку с истекающими кровью прусскими стрелками и павшими французскими гренадерами, усталые римские легионеры, пропыленные спартанские гоплиты, ассирийские лучники, обнаженные до пояса египетские возничие… И все они пялились на Йегуду-Лейба.

На всех давило предчувствие надвигающейся битвы, все были уверены, что она вот-вот начнется.

Ни один звук не нарушал тишину.

Армия была огромной, а дорога – длинной, но Йегуда-Лейб скоро увидел, куда они направляются.

В центре лагеря раскинулся гигантский ярко-алый шатер.

Внутри оказался длинный задрапированный коридор, и там со всех сторон на постаментах и пьедесталах было выставлено знаменитое оружие и военные трофеи: Дюрандаль – меч Роланда, копье кельтского Луга, Зульфикар – меч с раздвоенным лезвием, принадлежавший Али ибн Абу Талибу, даже камень из пращи, сразивший Голиафа.

Свернув из главного коридора, золотозубый офицер отодвинул засов в маленькую камеру.

– Двоих – внутрь, двоих – на охрану, – скомандовал он.

Йегуду-Лейба грубо втолкнули в темно-красную каморку, и, оглянувшись, он понял, что схватили не только его: дюжий солдат в коридоре нес, перебросив через плечо, еще одного связанного пленника.

Ошибки быть не могло. Маммон.

Положение даже хуже, чем он думал. Вряд ли теперь можно рассчитывать на содействие Маммона, раз тот очутился в соседней камере, связанный и с кляпом во рту.

– Смирно! – рявкнул золотозубый. – Генерал идет.

У Йегуды-Лейба заколотилось сердце.

Генерал идет.

*

Хорошо, что Девочка-без-имени уже привыкла убегать, бросая все, иначе ее схватили бы сразу.

Но Дальний Край устроен странно: то, где ты окажешься, больше зависит не от того, куда ты идешь, а от того, как идешь. И Лилит сплоховала: когда она ринулась в погоню, Девочка-без-имени уже была на полпути к дому.

Снег лежал повсюду. Шорох мягких лап слышался все ближе, и Девочка-без-имени бежала, бежала, бежала, потом петляла меж могильными плитами и надгробиями, а их ряды становились все теснее, а на дорожках то ровный слой снега, то свежевскопанная земля, и, не успев опомниться, она проскочила железные ворота, и вот уже кладбище позади, она в местечке, на грязной улице, и ноги сами понесли ее – как всю жизнь, каждый день несли – вперед, от леса и могил, к освещенным окнам, ко знакомому входу, и только взявшись за дверную ручку, она поняла, где очутилась, рванула дверь и увидела: в отцовской пекарне собрались все мужчины Тупика.

Раскачиваются, бормочут. Молятся.

Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.

Девочка, просто девочка.

Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.

Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.

Кто-то читал кадиш.

– Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! – Да возвеличится и освятится Его великое имя!

И все мужчины Тупика откликнулись:

– Аминь.

Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?

Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.

Чей это голос?

– Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! – Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!

Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.

Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.

Он казался таким старым.

Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.

У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение – всего лишь мгновение, – когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки – и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать никак.

Девочка-без-имени чуть не расплакалась.

В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?

Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.

Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.

В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.

Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.

– Вот увидишь, вернется твоя дочка.

– Нет, – голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. – Нет. Я ее потеряла, я чувствую.

Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.

Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.

Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.

Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.

Внезапно рядом что-то зашевелилось.

Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.

Бабушкина кошка.

Кошка пристально глядела на нее.

Девочка-без-имени перевела дух.

Знакомая кошка, ничуть не опасная.

Точно не опасная?

Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.

И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:

– Погоди.

На бабушкиной кровати сидела седая старушка.

Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, – и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.

Кто это?

– Погоди, – повторила старушка. – Я тебя узнала.

– Кто… кто ты? – спросила Девочка-без-имени.

Старушка нахмурилась.

– Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?

Девочка-без-имени кивнула.

– А ты кто?

– Я была твоей прабабушкой, – ответила седая старушка.

Все сразу обрело смысл.

– Ты бабушкина мама? – уточнила Девочка-без-имени.

Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.

– Как ты меня узнала? – спросила Девочка-без-имени.

– Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.

Старушка погрустнела, даже слезу уронила.

– Мне так жалко, что твоя дочь умерла… – пробормотала Девочка-без-имени.

– Ох, мне тоже, – отозвалась прабабушка. – И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, – но нет.

Они помолчали. Девочка-без-имени первой нарушила неуютную тишину.

– Я рада, что мы познакомились. Мы ведь все эти годы жили в одном доме…

Старушка возразила:

– Не жили. То есть я не жила.

Девочка-без-имени смотрела непонимающе.

– Я просто болталась здесь.

– А какая разница?

– Огромная, – ответила прабабушка. – Живые влияют на все – они изменяют мир вокруг себя, да и сами могут измениться, если очень постараются. А после смерти, даже если удалось задержаться, быстро обнаруживаешь, что ни на что уже не можешь повлиять.

– Но ты же пока тут.

– Да, – вздохнула старуха. – Но я не должна тут быть… Я умерла незадолго до того, как дочка перебралась сюда. У нее был маленький ребенок, но не было ни денег, ни мужа, и некому было о ней позаботиться. Я последовала за ней; я скрывалась в тени и тревожилась. Теперь ее не стало, и мне не о ком больше тревожиться. И это почему-то тяжелее всего.

– А ты не одна из ее кошек?

Девочка-без-имени кивком показала на белую тигрицу за окном.

– Лилит? – старушка рассмеялась. – Уже нет. Знаешь, она умеет очаровать ту, что впервые попадает в Дальний Край. Все эти разговоры о возможностях, которых ты при жизни была лишена, о праве на ярость, о том, что не надо идти дальше, а надо остаться с ней, присоединиться к сестринству… Я тоже купилась поначалу, но это же все вранье. По сути, Лилит не интересует ничего, кроме самой себя. Сестринство для нее ничего не значит. И сестры мало-помалу становятся такими же, как она. Они просто разные версии Лилит.