Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Страхи и тревоги

Блюма проснулась от ласкового прикосновения отцовской руки.

От сна на жестком полу все болело. Отец склонился над ней – печальный, глаза красные, на одежде ни следа муки.

– Блюма, – позвал он дрожащим голосом.

Невыносимо было думать, что он произнесет эти слова вслух. Блюма бросилась к отцу, крепко обняла и ткнулась ему в шею, куда-то между плечом и бородой. Он молча обнял ее в ответ, вздрагивая от рыданий.

Дальше все завертелось очень быстро. Как сказала мать Блюмы, дел было невпроворот.

Прежде всего послали за членами хевра кадиша. Один за другим стекались они в пекарню, мрачные, торжественные, глаза опущены. Как только все собрались, они протопали на третий этаж и спустили Блюмину бабушку вниз на соломенном матрасе.

Выглядела она совсем не так, как воображалось Блюме.

Это точно была она – ее лицо, ее тело, даже ее непослушные волосы. Ни следа насилия – ни порезов, ни царапин, ни синяков, ни ссадин, и все-таки пропало что-то очень важное.

Ее здесь больше не было.

Непостижимо.

Соломенный матрас положили в передней комнате, на глазах похоронщиков отец Блюмы пробормотал благословение и по траурному обычаю надорвал на себе рубашку и пиджак. После этого члены братства снова подняли Блюмину бабушку и торжественно понесли ее в маленький домик на кладбище, где ее омоют и оставят до погребения.

Когда дверь за процессией захлопнулась, Залман опустился на пол и просидел, опираясь на мешки с мукой, все утро.

Поначалу Блюма с матерью оставались с ним, но вскоре Фейгуш пробормотала что-то о неотложных делах и встала, чтобы навести порядок в доме. Блюму она потащила за собой.

Они поднялись в родительскую спальню, и Фейгуш спрятала маленькое зеркальце, которое Блюме иногда разрешалось брать, потом с трудом отвернула к стене тяжелое зеркало, а дочери велела:

– Блюмеле, поднимись наверх и поверни бабушкино зеркало, вот как это.

От ужаса Блюма застыла на месте.

– Блюма, ты меня слышишь? – повторила мать.

Слова застряли у девочки в горле. Как она поднимется на чердак? Как решится войти в бабушкину комнату, станет передвигать ее вещи? Ну как?

Фейгуш вздохнула.

– Уж такой сегодня день. Делай, пожалуйста, что тебе говорят.

Ноги сами понесли Блюму на чердак.

Ужас что такое!

Кто-то из погребального братства, наверняка с благими намерениями, прибрался в комнате. Все вещи аккуратно разложены, простыни свернуты, мебель на своих местах.

Блюмину бобеле унесли из дома и все следы ее присутствия убрали.

Блюме отчаянно захотелось поскорее сбежать от этой безжалостной чистоты, и она решительно шагнула к зеркалу. Отражение уставилось на нее – какое-то слишком быстрое, даже стремительное, – и когда она поворачивала зеркало к стене, в памяти что-то зашевелилось.

Отражение.

Что же случилось ночью?

Блюма ринулась вниз по лестнице.

Стоя на площадке, мать пыталась сдвинуть бочку с водой.

– Вот и хорошо. Поможешь мне.

Фейгуш и Блюма обошли весь дом, собрали всю воду в доме в бутылки, ведра, бочонки, вынесли их за порог и стали выливать воду на улицу.

До сих пор Фейгуш всем своим видом выражала, что просто делает то, что необходимо, но, когда они стояли на холоде и глядели, как даром потраченная вода стекает вниз по склону к реке, Блюма услышала неровное дыхание матери; та дрожала и вытирала глаза.

С кладбища доносился стук лопат, там рыли могилу для бабушки.

То ли чтоб заглушить этот звук, то ли по какой другой причине Блюма заговорила.

– А зачем? Зачем мы выливаем воду? – спросила она.

Фейгуш откашлялась.

– Говорят, после того, как Ангел Смерти предъявит свои права на покойника, он моет нож в воде, которая осталась в доме.

Нож? Что-то тут не так…

Внезапно события прошлой ночи прорвали завесу горя и усталости.

Она встретила Ангела Смерти.

Только его орудие вовсе не нож.

Это ложка.

*

Новость быстро распространилась по местечку.

Члены погребального братства расходились по домам, и бабушкино имя перелетало из уст в уста, расползалось, как заразная болезнь.

– Двора-Лея… – разносился шепот.

– Кто?

– Старуха Двора-Лея, ну, мать пекаря Залмана.

– А-а-а…

Жители местечка прищелкивали языками, кивали. Старуху не слишком любили (что ее вполне устраивало), но она как-никак принимала их детей; да и когда смерть отнимала даже самого незаметного члена маленькой общины, это становилось трагедией для всех.

Руки, которые в то утро могли быть праздными, взялись за лопаты. Работали на совесть. К обеду могила была вырыта.

По традиции похороны должны были состояться как можно скорее. Вскоре после полудня известие о том, что могила готова, дошло до берега реки. Люди поднимались на холм. Стучали соседям в окна. Все дела были отложены. Следы одного человека двоились, троились, удесятерялись, по дороге к кладбищу люди месили снег пополам с грязью, постепенно их становилось все больше и больше, по холму поднималось уже все местечко, людской поток был похож на реку, текущую вверх.

Молодые волновались. Старики были задумчивы.

Тупик хоронил умершую.

*

Йегуда-Лейб проснулся с туманом в голове, не понимая, где он, но тут же насторожился. Он услышал голоса.

Не сразу до него дошло: он на чердаке – пыльном, полутемном чердаке синагоги.

Внизу, в святилище, началась утренняя молитва. Напевные звуки через потолок достигали чердака. Йегуда-Лейб встал, потянулся и начал бесшумно скользить между балками, воображая, что перехватывает каждое восходящее моление.

Скоро благоговейное бормотание внизу перешло в тихий разговор, потом наступила тишина. Дверь синагоги скрипнула и закрылась за последними выходящими, как прощальное «аминь».

Йегуда-Лейб остался один.

Чердак был огромный, там свободно могли бы поместиться четыре-пять домишек Йегуды-Лейба.

Тишина давила.

Ему не терпелось уйти, отправиться в путь, но синагога стояла в центре местечка, а этот Авимелех мог появиться в любую минуту.

Напротив синагоги, только дорогу с подтаявшим снегом перейти, был хедер. Должно быть, Исер Фрумкин уже там. Если отодвинуть доску, закрывающую чердачное окошко, можно попробовать удрать, но тогда его, скорее всего, заметят.

Что бы такое придумать?

И тут – о чудо! – все жители Тупика направились в сторону холма.

Что случилось? Куда они?

Да какая разница; подворачивается удобный случай!

Когда толпа начала редеть, Йегуда-Лейб сдвинул доску.

Внизу все было тихо.

Он осторожно слез.

Пора в дорогу.

Но нужно еще кое-что сделать.

*

Люди смотрели на Блюму с жалостью.

Лучше бы не смотрели.

Просто оставьте меня в покое.

Похороны казались ей бесконечными – и бездушными.

Раввин говорил что-то о женщине, ничуть не похожей на Блюмину бабушку, а потом они сделали то, ради чего пришли: опустили гроб в могилу и, один за другим, забросали ее землей.

Блюмин отец последним взялся за лопату, но, в отличие от Блюмы, Фейгуш и остальных, не ограничился одной пригоршней. Залман попросту не мог остановиться.

Люди, толпившиеся вокруг, бросали на могилу символическую горсть земли и отходили, а он все орудовал лопатой, все забрасывал и забрасывал могилу комьями…

Блюма видела, как вздуваются вены у отца на шее. К тому моменту, как могила была засыпана, он сильно вспотел. День был серый, холодный, и весь короткий путь до дома от Залмана валил пар и, как безмолвная молитва, поднимался вверх.

Люди сходились к их дому, приносили еду, улыбались печально. По всему дому горели свечи.

Скоро переднюю комнату заполнили соседи, они жевали, болтали и смотрели на Блюму с жалостью.

Просто оставьте меня в покое.

Она удрала на пустой второй этаж. Болтовня гостей превратилась в неясное бормотание, доносилась словно через толстый слой земли.

Ей было о чем подумать в такой день, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же.

Ложка.

Блюма знала: ложка где-то здесь, застряла у стены под кроватью, там, где она ее бросила.

Она вспомнила удивительные вещи – прикосновение ледяного металла к коже, странное, печальное отражение. Но теперь она ни в чем не была уверена; уж не привиделось ли ей все это?

Может, старая женщина, поднимавшаяся по ступенькам, все-таки была ее бабушкой?

Она действительно подслушала разговор? Или ей приснилось? И это просто обычная ложка?

Внизу хлопнула входная дверь, впуская новую партию гостей, послышались приглушенные приветствия.

Блюма тихонько опустилась на колени и заглянула под кровать.

Вот она.

Примерзла к стене.

Блюма осторожно нырнула под кровать, но глубоко не полезла; протянув руку, ухватила холодную ложку, дернула раз, другой, третий – и наконец вытащила.

Она ничего не навоображала. Ложка оказалась даже более странной, чем Блюма помнила: хотя ее отражение в ложке по-прежнему запаздывало, окружающие предметы отражались без задержки, и вместо тусклого сумрака под кроватью ложка показывала весь второй этаж как он есть, только без Блюмы.

Но вскоре в ложке отразилась и Блюма; она поднималась по лестнице, и вид у нее был усталый и горестный. Неудивительно, что люди смотрят на нее с жалостью.

Блюма решила рассмотреть себя получше и стала счищать иней с ложки подолом юбки. И тут же вскрикнула, выронила ложку и непроизвольно потянула палец в рот.

Палец! Она порезала подушечку большого пальца.

Ложка что, острая?

Да. Край ложки был острым как бритва, и это сбило с толку и даже напугало Блюму. Такой ложкой зачерпнешь суп – обе щеки порежешь.

Кому нужна такая ложка?

Блюма наклонилась за ложкой, и в глаза ей бросилась еще более странная вещь.

Теперь ложка лежала выпуклой стороной вниз. Капелька крови стекала внутрь, и там, где остался блестящий красный след, отразилось чье-то лицо.

Но не Блюмино.

Девочка подняла ложку, ожидая, когда там появится ее отражение. Кровь растекалась, вот она уже покрыла почти всю ложку. Отражение становилось все отчетливее.

Бабушка! Точно она!

И тут, как будто пришло наконец время, рядом с лицом Дворы-Лии появилось ее собственное. Два разных лица, объединенных общим отражением. Или, вернее, одна смерть, разделенная на двоих.

– Блюма! – послышался голос Фейгуш.

Ее шаги на лестнице уже рядом.

Почти не раздумывая, Блюма сунула ложку в карман юбки и повернулась к матери.

– Пришла Перл Крайндл. Она хочет с тобой поздороваться. Спускайся!

Мамино лицо было усталым и осунувшимся. Блюма посмотрела на нее с жалостью.

*

Старуха умерла, ее похоронили.

Шуламис не так хорошо ее знала, и все же стояла позади толпы у могилы, пока Залман не бросил на гроб последнюю лопату земли.

Хорошая возможность поплакать.

Уже темнело, и Шуламис потащилась домой. Даже недалекий путь дался ей с трудом. Она ожидала, что дома будет холодно, темно и пусто.

Но, добравшись до дома, Шуламис сразу догадалась, кто тут побывал. Она всхлипнула, потом заулыбалась.

Знакомые следы Йегуды-Лейба вели сначала в дом, потом обратно.

И теплый красный шарф пропал.

*

Йегуда-Лейб поправил шарф и закинул котомку на плечи.

Сейчас самое время, не хуже всякого другого.

Тени среди деревьев были похожи на темные просветы между зубами, ветерок перебирал сосновые иголки, словно нашептывая: «Что, боишься, трус?»

Может, и так.

Тупик остался позади, ниже по реке, за холмом. Йегуда-Лейб шел уже полчаса, но до сих пор мог учуять запах дыма от очагов родного местечка.

Еще не поздно повернуть назад.

То ли чтобы потянуть время, то ли чтобы согреться, он остановился и сунул окоченевшие руки в карманы пальто. У него, конечно, были рукавицы, но он страшно не любил их надевать. Йегуда-Лейб не выносил всяческого стеснения.

В глубине кармана обнаружилась какая-то твердая, холодная штуковина. Точнее, две.

Монеты были непривычно толстые и тяжелые; когда он разжал пальцы, чтобы взглянуть на них, то вздрогнул. Они лежали на ладони рядом, и он мог бы поклясться, что прямо на него смотрят живые глаза. По крайней мере, один глаз. Монета справа лежала закрытым глазом вверх, как будто подмигнула, да так и застыла.

Почему-то это встревожило Йегуду-Лейба.

– Нет уж, – пробормотал он, переворачивая монету, – открой глаз.

Подул легкий ветерок, закачались ветки.

Солнце вот-вот сядет, нужно идти, а то он потеряет последние остатки света.

Сунув монеты в карман, Йегуда-Лейб двинулся в путь.

*

В лесу между Тупиком и Жабинском почти не встречались лиственные деревья; густая хвоя задерживала снег и не пропускала лучи заходящего солнца.

Мало-помалу Йегуду-Лейба окутала темнота, и снег заметал его следы.

Все в местечке слыхали истории о нечистой силе, что таится среди деревьев, и сейчас Йегуда-Лейб мучительно старался об этом не думать. Если ему удастся найти дорогу в Жабинск до того, как станет совсем темно, все с ним будет в порядке.

Ночной мрак в лесу – хитрая штука; только решишь, что уже полная темень, как она сделается еще непрогляднее.

Всюду лежал снег, дорога угадывалась скорее как просвет между деревьями.

Неужто он уже сбился с пути? Сердце стучало как барабан. Он должен найти дорогу!

Внезапно Йегуда-Лейб потерял направление. С какой стороны он пришел?

Длинные пальцы тьмы постепенно заползали в душу.

И вдруг зазвенела уздечка. Копыта застучали по снегу.

Лошадь – это люди. Люди – это дорога.

Не раздумывая, Йегуда-Лейб рванул вперед.

И лишь разглядев между деревьями неясные очертания лошади, вспомнил о страшном Авимелехе.

*

– Кто там?

Теплый свет фонаря разорвал темноту.

– Эй!

Йегуда-Лейб замер. В мерцающем свете фонаря он смог разглядеть человека: точно не Авимелех, но, может быть, даже хуже.

– Я знаю, ты там, – крикнул Исер Фрумкин в чащу леса.

Проглотив свою гордость, Йегуда-Лейб вышел на свет.

– A-а, это ты, – пробурчал Исер.

Оказывается, Йегуда-Лейб в темноте принял за лошадь коренастого ослика Фрумкиных. Исер, держа поводья в руке, сидел в старенькой двуколке.

– Что ты тут делаешь? – спросил Йегуда-Лейб.

– Еду в Жабинск. На свадьбу.

– Отец тебя отпустил? – удивился Йегуда-Лейб.

– Я не нуждаюсь в его разрешениях, – фыркнул к Исер.

Йегуда-Лейб покачал головой.

– Зато в осле его ты нуждаешься.

Исер даже поморщился от такой глупости.

– Меньше знает – крепче спит. А ты-то что тут делаешь так поздно?

– За мной гонятся.

– Да кому ты нужен? – рассмеялся Исер.

Йегуда-Лейб пропустил оскорбление мимо ушей.

– Одному там Авимелеху.

У Исера вытянулось лицо.

– Авимелеху?

– Ну да. А ты, что ли, о нем слыхал?

– Нет, – ответил Исер слишком поспешно и слишком громко.

– Точно?

– Я не обязан тебе отвечать, – Исер явно напрягся. – И что ты собираешься делать?

Йегуда-Лейб махнул в сторону леса – а что, мол, еще остается?

Повисло тяжелое молчание.

– Ладно, – сказал наконец Исер, – надеюсь, ты выживешь.

– Я тоже надеюсь, – кивнул Йегуда-Лейб.

– Удачи, – и Исер дернул за поводья.

– Знаешь… если ты и правда хочешь, чтоб я выжил, подвези меня до Жабинска.

Исер закатил глаза.

– Чтобы ты украл мою двуколку, как только я отвернусь?

Что за чушь! Скорее уж стоило бы красть двуколку, если Исер откажется помочь.

– Клянусь, не буду!

Но Исер уже почувствовал свою власть.

– С чего я должен тебе верить? Вчера ты набросился на меня как зверь, – ухмыльнулся он.

– Да, – стискивая зубы, ответил Йегуда-Лейб, – набросился. И очень об этом жалею.

– Ха-ха, жалеет он, – рассмеялся Исер. – Если б я шел пешком, тоже бы жалел?

Нет, конечно.

– Да, конечно.

– Я тебе не верю.

– Исер, прошу тебя, – сказал Йегуда-Лейб в полном отчаянии и неожиданно для себя добавил: – Хочешь, я тебе заплачу?

Исер поднял свой фонарь повыше и пристально посмотрел на Йегуду-Лейба. Тот рылся в карманах.

– Ха! Прибереги свои денежки, они тебе в Жабинске пригодятся. Если, конечно, доберешься.

Йегуда-Лейб не на шутку испугался. Двуколка с осликом была его последней надеждой. Кто знает, что случится, если Исер его не подвезет?

– Исер, пожалуйста! – взмолился Йегуда-Лейб. – Мне правда жаль.

– И ничуть тебе не жаль. Ты меня ненавидишь, – отрезал Исер.

И добавил с издевкой:

– Ладно, еще раз желаю удачи.

Вот же гад! – в очередной раз убедился Йегуда-Лейб.

И вдруг – сперва тихо, потом все громче и громче – прогрохотали копыта.

Кто-то приближался по заснеженной дороге. Кто-то на лошади. Кто-то огромный.

*

Стук копыт изменился, лошадь перешла на рысь, потом на шаг.

Йегуда-Лейб скорчился в кустах. В ушах у него гремело.

Всадник был высоченный, длинные полы его темного тулупа свешивались по обе стороны от седла. Борода у него была густая, черная с проседью, смотрел он хмуро, а в глубине колючих глаз таилась ярость, пряталась, как забытая в шитье иголка.

– Как тебя зовут, парень? – спросил всадник, роясь в переметных сумках.

Голос у него был грубый и отрывистый, словно звуки сто раз рвали на куски и снова кое-как сшивали.

– Ми… се… сер, – пробормотал Исер.

Всадник резко ухватил мальчика за ворот рубахи и подтащил поближе.

– Кончай мямлить! Говори нормально!

– Исер, меня зовут Исер!

Всадник втолкнул Исера обратно в повозку.

– Так-то лучше.

– А вас как зовут?

Всадник расхохотался. Недружелюбным был этот смех.

– Авимелех, – ответил всадник. – Ты едешь из Тупика?

Исер кивнул.

– Я ищу парня по имени Йегуда-Лейб. Ты его знаешь?

– Да, знаю.

За кустами Йегуда-Лейб напрягся и приготовился к бегству.

Всадник сосредоточенно набивал длинную изогнутую трубку вязким черным табаком.

– Знаешь, как его найти?

Вороной конь под массивным всадником храпел, бил копытом, тряс головой.

– В последний раз я видел его у реки, – сказал Исер. – Но это уже давно было.

Такого Йегуда-Лейб не ожидал.

Всадник осторожно наклонился вперед и протянул лучинку к фонарю Исера.

– Он всегда околачивается неизвестно где, – добавил Исер.

Всадник раскурил свою трубку, затянулся пару раз, а потом задул горящую лучинку длинным клубом дыма.

– Может, он дома у мамы?

– Исер, – сказал всадник, поворачивая коня, чтобы посмотреть мальчику прямо в глаза, – я тебя запомнил.

Исер смог выдохнуть, лишь когда стук копыт смолк вдалеке.

– Ладно, залезай, – сказал он Йегуде-Лейбу.

*

В свете фонаря густая тьма по обеим сторонам дороги казалась еще гуще, еще чернее, чем раньше.

Как тишина может быть такой угрожающей?

Прежде чем пустить Йегуду-Лейба в двуколку, Исер потребовал обещанную плату. Йегуда-Лейб счел это крохоборством, однако охотно отдал одну из своих холодных монет.

Он бы все отдал за право сесть в двуколку; он был счастлив, что больше не один в этой темени.

Но ослик мог бы двигаться и побыстрее.

Поездку нельзя было назвать приятной: места в двуколке едва хватало для двоих мальчиков, что уж говорить о хламе, наваленном сзади под рогожей, – ржавых инструментах, погнутых сковородках и дырявых кастрюлях. Все это Исер собирался продать или обменять в Жабинске.

Исер долго болтал о своих планах – от страха у него развязался язык. Йегуда-Лейб всегда считал, что фрумкин-младший просто пускает пыль в глаза. Но, может, он постоянно на нервах?

Так или иначе, сейчас Исер точно нервничал – и при этом выбрал самую неудачную тему для своей болтовни: нечистая сила, что водится в темноте.

– Они собираются на развалинах, на кладбищах, в глухомани, – толковал Исер, – а в людных местах появляться не рискуют, разве что при особых обстоятельствах. Поэтому они так мечтают подловить тебя в лесу.

От таких разговоров у Йегуды-Лейба мурашки по спине забегали: вот сейчас мелкие зубастые твари залезут ему за шиворот, вцепятся в волосы…

– Даже в Талмуде, представь себе, духов гораздо больше, чем нас. По одиннадцать тысяч на каждого. Так в Талмуде написано. А особенно опасны они ночью!

Авимелех двигается вдвое, а то и втрое быстрее, чем они. Сколько времени ему понадобится, чтобы понять – Йегуды-Лейба в Тупике нет?

– Нас могут защитить только три вещи – соль, холодное железо и красная нитка.

Йегуда-Лейб вздохнул. Соль? Что этот болван городит?

– Соль, – загибал пальцы Исер. – Если строишь дом на месте с дурной славой, то перед тем, как в первый раз заночуешь, нужно рассыпать в каждом углу соль. Через такую преграду нечистой силе не пройти. И холодное железо – дело рук людей, поэтому духи не смеют до него даже дотронуться. – Он отвернул воротник и показал швейную иглу, воткнутую в ткань. – А красная нитка – я не знаю, как она работает, но это самое сильное средство. Когда я был младенцем, на мою колыбель повязали уйму ниток.

Ну сколько можно! Если уж Исер разговорился, то мог бы поделиться и полезными сведениями.

– Слушай, Исер, – сказал Йегуда-Лейб, – что ты знаешь об Авимелехе?

Исер снова напрягся.

– Я не должен тебе отвечать.

– Ты и ослика с повозкой не должен был брать.

Крыть Исеру было нечем.

– Пойми, мне угрожает опасность, а ты можешь помочь мне спастись, можешь…

Исер перебил его – заговорил, как в омут бросился.

– Он избил отца. Сильно избил. Отец чуть не умер.

У Йегуды-Лейба отчаянно забилось сердце.

– Он игрок, пьяница. Его все боятся. И поэтому, когда приехал урядник и сказал, что мы должны послать рекрутов в царскую армию…

– Послали Авимелеха?

– Именно. Его даже не предупредили. А если он такой же злой и страшный, как был…

– Послушай, твой ослик не способен двигаться быстрее?

– А в чем дело?

В лесу что-то стучало.

Или кто-то?

– Ты разве не слышишь?

Исер помотал головой.

– Нет.

– Исер, – взмолился Йегуда-Лейб, привстав, – останови повозку!

– Что с тобой? Ты же только что хотел ехать быстрее.

Йегуда-Лейб словно обезумел.

– Остановись!

– Ладно, ладно… – Исер потянул за поводья.

Йегуда-Лейб вытянул шею. Холодно, темно, ничего не слышно и не видно.

Запах – вот что его насторожило. Вязкий черный табак.

*

Едва Йегуда-Лейб нырнул под рогожу, как всадник подъехал.

– Исер, – рыкнул он. – Ты, кажется, боишься.

– Я? – Исер делано рассмеялся. – Чего?

– Ты знаешь этого мальчишку, Йегуду-Лейба.

– Нет, – выпалил Исер, и сразу: – Ну то есть да, конечно, я его знаю. Но я его не видел. Но да, я его знаю. Как вы сказали. Как я сказал. Раньше.

Йегуда-Лейб старался не дышать.

– Когда ты его видел?

– Раньше.

– Когда, я спрашиваю!

– Много часов назад, – пробормотал Исер Фрумкин. – В Тупике. Возле синагоги.

Двуколку тряхнуло, она наехала на толстый корень.

– Ты говорил, возле реки.

– А?

Кажется, Исер сказал это слишком громко.

– Возле реки, а не возле синагоги.

Исер молчал.

– Я вот почему спрашиваю. После того как мы встретились в первый раз, я кое-что обронил, пришлось вернуться, чтобы подобрать, и я заметил странную вещь – следы, не очень большие, следы мальчика, и они вели от деревьев прямо к следам от колес твоей повозки. Как ты это объяснишь?

– Нечистая сила? – несмело предположил Исер.

У Йегуды-Лейба сердце, казалось, выскочит из груди.

Внезапно всадник на лошади перегородил дорогу ослику, Исер едва успел натянуть поводья.

– Ты ведь сын Моше-Давида Фрумкина?

И снова Исер не смог выговорить ни слова.

– Я знаю твою семью, Фрумкин. Знаю, что вы за люди. Почему бы не назвать вещи своими именами: я приехал за одним мальчишкой, но сгодится и другой.

– А… – только и сказал Исер.

– Спрашиваю в последний раз: где Йегуда-Лейб?

Все, конец.

Попался.

Йегуда-Лейб глубоко вдохнул, сорвал рогожу и со всех ног бросился в чащу.