Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Во тьму

Ветки, иголки, колючки рвали пальто и шапку, царапали лицо, он поднял руки, чтоб хоть глаза защитить, лошадь ломилась через кустарник, сейчас догонит, бежать, бежать, бежать, он петлял, прятался за деревьями, но лошадь была быстрая и проворная, ему никогда не убежать от этого человека, никогда, никогда, тьма непроглядная, надо что-то придумать, сердце колотится, зубы сжаты, чудовищные копыта сейчас вдавят его в землю… И он нырнул в кусты, а копыта прогрохотали мимо.

Что делать?!

Всадник повернул лошадь. Он возвращается.

Надо что-то сделать, немедленно, он все ближе.

Вдалеке на дороге еще был виден фонарь Исера Фрумкина.

Стук лошадиных копыт смолк. Авимелех соскользнул с седла и наклонился над кустами.

– Эй, парень, – позвал он.

Ну вот…

Йегуда-Лейб выпрыгнул из-за куста и понесся на свет фонаря. Он слышал, как Авимелех, изрыгая проклятья, неуклюже взгромоздился в седло. Дорога была уже рядом, но тут опять загрохотала погоня; беглец рванул мимо Исера, прорыдал в отчаянии: «Помоги!» – и снова рванул в черноту леса, а всадник за ним.

Внезапно позади сделалось тихо. Йегуда-Лейб нырнул в густые заросли и там затаился.

На этот раз Авимелех остался на лошади. Его массивная фигура была отлично видна в мигающем свете фонаря.

– Иди сюда, сынок, – позвал он и пустил лошадь шагом. – Мы зря теряем время.

Самое ужасное – он был прав. Что Йегуда-Лейб мог поделать? Вечно прятаться в лесу? Как долго можно бегать взад-вперед?

– Все равно не уйдешь, – сказал всадник.

– Йегуда-Лейб! – прорезал тишину голос Исера.

Авимелех вздрогнул и обернулся в седле.

Йегуда-Лейб не раздумывая бросился на голос, он летел со всех ног, и Авимелех, услышав его, повернул назад, догнал, протянул руку и ухватил за воротник, длинные зазубренные ногти царапнули по шее, мальчик извивался, боролся, дергался, на мгновенье его ноги оторвались от земли, но все же он вырвался, удрал, шее стало холодно, он обернулся и увидел, как из темноты выезжает всадник с красным шерстяным шарфом в руках, и тогда он повернулся на свет – а там Исер стоял в двуколке и держал что-то в руках.

Раздался звук, похожий на удар колокола, и Авимелех свалился с лошади.

Она тут же унеслась в лес.

Йегуда-Лейб застыл на месте.

Исер держал в руках ржавую сковородку.

Он ударил Авимелеха. По голове. Со всей мочи.

Всадник сучил ногами в сапогах, скреб по снегу. Йегуда-Лейб медленно подошел к повозке, стараясь держаться подальше от упавшего.

Авимелех лежал на спине. С открытыми глазами и разинутым ртом. В руке он сжимал шерстяной шарф Йегуды-Лейба, и под его головой чистый снег окрасился в точно такой же цвет. Кроваво-красный.

– Исер, – прошептал Йегуда-Лейб. – Исер…

– Я не… я не хотел…

Мальчики услышали сдавленный хрип.

Это смеялся Авимелех.

– Фрумкин, – сказал он, и его глаза сверкнули. – Йегуда-Лейб… – Смех оборвался. – Йегуда-Лейб.

Ноги всадника застыли.

Красная лужа на снегу растеклась уже по всей ширине дороги.

– Я не хотел… – пробормотал Исер.

Было по-прежнему тихо, но что-то вдруг изменилось.

– Он бы меня схватил, – сказал Йегуда-Лейб. – Он хотел меня забрать.

– Знаю, – кивнул Исер.

У обоих на душе было паршиво.

Трудно сказать, как долго простояли мальчики над мертвым телом. Но тишину нарушили звуки, в которых нельзя было ошибиться.

Шаги. Шаги по снегу.

И ветер вдруг задул с новой силой.

Ослик начал фыркать, бить копытом и натягивать поводья; высоко над головами птицы разлетелись в места поспокойнее.

А затем из-за поворота показался он. Одежда его была черной – чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, она, казалось, поглощала свет.

При виде незнакомца ослик стал кричать и тянуть повозку – и от ужаса чуть ее не опрокинул.

– Тпру, – попытался успокоить его Исер, – тпру, малыш!

Но это не помогло: ослик рванулся всем телом, развернул двуколку и понесся обратно в Тупик, таща за собой повозку с Исером.

То, что Исер увидел обернувшись, будет преследовать его до конца жизни.

Пятно лунного света.

Мертвое тело.

Лужа крови.

Йегуда-Лейб, ужасно маленький.

И идущий к нему по дороге незнакомец, темный и высокий.

*

– Вот мы и встретились снова, – произнес Темный Вестник.

Он выглядел очень усталым.

– Здравствуйте, – сказал Йегуда-Лейб.

– Прости, Йегуда-Лейб, я не очень-то умею утешать.

Последнее слово Темный Вестник произнес как-то странно, словно говорил на языке, которого сам не понимал.

Йегуда-Лейб был сбит с толку. Страшная погоня ведь позади, теперь-то все кончено, зачем его утешать?

– Вы о чем?

– А, понятно, – задумчиво сказал Вестник и покачал головой. – Ох ты ж…

– Это вы о чем? – переспросил Йегуда-Лейб.

Темный Вестник только вздохнул.

– А раньше ты никогда не видел этого человека?

– Нет.

– Ты уверен?

– Конечно, – кивнул Йегуда-Лейб.

Сказать по правде, у него до сих пор не было шанса хорошенько рассмотреть Авимелеха.

Тогда Темный Вестник сделал ему знак подойти поближе.

Йегуда-Лейб вгляделся в лицо убитого. Может, и впрямь он видел его раньше? В лице было что-то смутно знакомое.

– Нет, – пробормотал он, – я не…

Кровь разлилась, образовав широкий ореол вокруг головы всадника, почти дотекла до уровня груди, и Йегуда-Лейб старался не наступить в лужу.

Это лицо… Чье оно?

– Кто он? – спросил Йегуда-Лейб.

– Представь, что в бороде у него нет седины, а на лице – морщин, – мягко сказал Темный Вестник. – Узнаешь теперь?

Йегуда-Лейб помотал головой.

Он не узнавал.

Но, кажется, мог бы узнать.

Борода у лежащего была с проседью. Йегуда-Лейб никак не мог отвести глаз от двух больших седых прядей; он поднял руки, чтобы отгородиться от этой бороды.

И тут он понял.

Его руки.

Его ручонки в этой бороде.

Забытый запах: воск, дерево, шерсть и пот.

Йом Кипур.

Его ручонки, обхватившие отцовскую бороду. Отцовская борода.

Отец.

Это был его отец.

– Ох, – сказал Вестник. – Ох ты ж…

*

Ничего.

Больше ничего не осталось.

Отец, его отец, мертвое лицо его отца, запрокинутое к звездам.

Как больно!

Каждый день, каждый день, каждую пустую, скучную минуту своей жалкой жизни он мечтал увидеть, как лицо отца снова расплывается в улыбке.

Теперь все пропало.

Он сбежал.

Почему он сбежал?

Больно!

Как больно!

Словно весь мир плакал вместе с ним.

Это ведь он позвал на помощь. Он громко звал на помощь. Он, он сам попросил об этом. Это была его вина. Он сам виноват.

Что-то разрасталось у него в груди, тяжелое, жесткое, давило на ребра, поднималось выше, сжимало горло, больно давило, ему было невмоготу, раздался крик раненого зверя, и только почувствовав саднящую боль в горле, Йегуда-Лейб понял, что кричит он сам.

Он теперь не опасался испачкаться в крови. Не хотел осторожничать.

Он уткнулся лицом в отцовскую грудь и зарыдал.

Больно!

Как больно!

*

Но на все есть порядок; есть вещи, о которых необходимо позаботиться.

– Йегуда-Лейб, – произнес Темный Вестник, – я должен попросить тебя отойти.

Йегуда-Лейб не двинулся с места. Что-то в нем разбилось, и он боялся шевельнуться: осколки разлетятся в разные стороны, вовек не соберешь.

– Время пришло.

Темный Вестник шагнул вперед, и Йегуда-Лейб невольно отшатнулся.

Вестник засунул руку куда-то под плащ и…

…И ничего не вытащил.

Он похлопал себя по карманам.

– Ну надо же… Неужели обронил?

Йегуда-Лейб молча смотрел на Вестника затуманенными от слез глазами.

– Ничего не получится… без моей… – Вестник тяжело вздохнул. – Ладно, что-нибудь придумаем.

Он засучил рукава.

Йегуда-Лейб подался вперед, чтобы лучше видеть.

Крепко зажав правый мизинец между большим и указательным пальцем левой руки, Темный Вестник сжал зубы и потянул.

Ноготь стал удлиняться.

Темный Вестник зажимал и тянул, зажимал и тянул, пока не вытянул из самого маленького ногтя круглый желобок в полпальца длиной.

– Отойди, – скомандовал Вестник.

Он встал над телом, наклонился, погрузил ноготь сначала в правый глаз отца Йегуды-Лейба, а потом в левый, осторожно извлек из глаз две искорки света и поместил к себе на левую ладонь.

И в этот миг тело на снегу окончательно умерло, превратилось в остывающую плоть.

Но отец по-прежнему был тут – два слабых мерцающих огонька на ладони Смерти.

Если бы он смог до них дотянуться…

Йегуда-Лейб медленно двинулся вперед.

– Стой где стоишь, – ледяным тоном приказал Вестник.

Он осторожно покатал огоньки между ладонями, так что они слились в один, и огляделся, словно ища, куда бы спрятать.

– Но как… – бормотал он. – Как бы понадежнее…

– Что вы делаете?

– Неважно, – отмахнулся Вестник. – Если бы у меня была… – И выдохнул: – Да, пожалуй!

Он вгляделся в чащу и позвал:

– Эй, ты там!

В темноте что-то затрещало, послышалось карканье.

– Да-да, ты. Выходи.

Пару минут было тихо, потом Вестник повторил:

– Выходи, говорю!

Из лесной чащи вылетел обычный вроде бы ворон, хоть и большущий. Вот только в глазах у него было что-то странное. Тьма. И разум.

Ворон склонил голову и прокаркал:

– Преподобнейший!

Йегуда-Лейб отшатнулся. Разве вороны умеют разговаривать? Нет же!

Впрочем, его уже ничто не могло удивить после того, как случилось самое невозможное: он обрел отца и в тот же миг потерял.

Вестник едва взглянул на ворона.

– Кому ты служишь, бес?

Ворон скакнул вперед и зажмурился.

– Я самый убогий и недостойный отброс разоренных пустошей Техома, повелитель падали, глашатай…

Вестник поднял свободную ладонь.

– Довольно!

Ворон нахохлился.

– Я спросил, кому ты служишь.

– Я состою в легионах владыки Пазузу, преподобнейший.

– Отлично, – сказал Вестник. – Именем твоего господина, ворон Пазузу, я поручаю тебе доставить ношу в Дальний Край, к воротам моего дома, и дожидаться там, пока я не вернусь. Не останавливайся в пути, не сворачивай ни вправо, ни влево. Ты понял?

– Да, преподобнейший, – кивнул Ворон.

– Хорошо. Тогда прими порученное.

Ворон подскочил к Вестнику и уселся на запястье. А затем клюнул его в ладонь, тряхнул головой и проглотил сияющий огонек.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

– Нет! – закричал он.

Темный Вестник вздрогнул, словно забыл, что мальчик вообще здесь.

– Нет!

Йегуда-Лейб бросился к ворону, но тот сердито каркнул и взлетел с руки Вестника.

– Вернись! – крикнул Йегуда-Лейб, но ворон, рассекая воздух мощными крыльями, уже поднялся высоко в небо.

Тусклый огонек стремительно уносился в ночь.

Только не это!

И Йегуда-Лейб бросился в погоню.

– Погоди, – позвал Темный Вестник.

Поздно. Густой таинственный лес поглотил мальчика, топот ног затих.

Тихо на дороге.

Темный Вестник тяжело вздохнул. Он устал, он ужасно устал.

Собирался ведь сегодня быть в Жабинске. Один свободный день, один день, чтобы неузнанным побродить среди людей, поучаствовать в праздновании, не слышать, как проклинают само его существование, – разве он слишком многого хочет?

И в довершение всего, он потерял свое орудие.

Доверить свет души Авимелеха простому бесу было опасно, да и неразумно, пожалуй, но огонек должен попасть в Дальний Край, в обитель Смерти, а без ложки трудно ручаться за его сохранность.

Он мог бы и сам отнести огонек, это правда. Но путь так долог, а сил не осталось вовсе. Да и рисковать не хочется – он непременно должен попасть в Жабинск на свадьбу.

Увы, одной задержки не избежать. Кажется, он понял, где мог обронить ложку.

Значит, придется идти обратно. Возвращаться в Тупик.

*

Блюма раньше не знала, как устаешь от горя. Толпа гостей и соседей потянулась к двери, и все силы хозяев, кажется, утекли туда же.

Недоеденная еда осталась на столах в передней комнате. Свечи догорали и коптили.

Родители, вздыхая, медленно поднялись наверх.

Никто не разговаривал, не выпекал хлеб, в доме вообще ничего не делалось. Казалось, в такой день только и остается, что сидеть и ждать, пока не выветрится запах смерти.

На это требовалось время.

Но дело было не только в усталости – тяжело навалилась тоска. Сил не было ни на что.

Блюма решила скоротать время за чтением и в сумерках свалилась с книгой на незастеленную постель, но сосредоточиться не получалось, так что она просто лежала.

Время от времени кто-нибудь начинал шевелиться. Когда наступило время ужина, мать спустилась и собрала остатки еды. Отец то и дело тихонько всхлипывал.

Блюма задремала. Спать – только это и имеет смысл…

Она открыла глаза. Сколько прошло времени?

Фитилек догорал в луже воска, за окном было темно. В соседней спальне тихонько похрапывали мама и папа.

А наверху, на чердаке – никого.

Ее бабушки больше нет.

Бобеле умерла.

Прежние времена не вернутся.

Блюма спать не собиралась, просто прилегла, в одежде и даже в ботинках, поверх одеяла. Но теперь она была не в состоянии вылезти из постели, не могла себя заставить хотя бы переодеться в ночную рубашку.

Горе и тоска выедали ей мозг, как две голодные птицы. Хорошо бы снова заснуть, но тоска перевешивала усталость.

Время шло. Время тянулось. Медленно тянулось время. Она уже начала задремывать – и тут тишину нарушил знакомый звук. Это открылась входная дверь.

Не успев вспомнить, отчего так тяжело у нее на сердце, Блюма вскочила на ноги.

Бабушка вернулась!

Конечно же, она ошиблась. У самых разных мертвецов есть нечто общее – они никогда не возвращаются.

И все же кто-то вернулся. Кто-то в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Как водится, темное лицо было полускрыто – то ли в складках шали, то ли под полями шляпы, – но Блюма выскочила на лестницу как раз в тот момент, когда на поднимающуюся фигуру упал лунный свет.

Она увидела лицо. Увидела очень ясно.

И похолодела от ужаса.

Второго такого лица в целом свете не сыщешь.

– Ты, – сказала Вестница смерти.

И Блюма побежала.

*

Хоть Смерть и устала, она еще на многое была способна.

Бочонок с водой: с него все и началось. Долгие годы он спокойно стоял на своем месте в углу и даже ни разу не покачнулся. Пока Блюма не побежала.

Бочонок вдруг наклонился и опрокинулся, вода залила пол, и, если бы девочка не заснула в ботинках, то наверняка бы поскользнулась и сломала себе шею.

Блюма, разбрызгивая воду, ринулась в единственно возможном направлении, а Темная Вестница, шаркая натруженными ногами, тащилась за ней.

Наверх. В бабушкину комнату.

Блюма задыхалась, ботинки грохотали по лестнице, всегда такой прочной, – и вдруг одна ступенька не выдержала, треснула и подломилась, как будто уже сто лет как прогнила. Помедли Блюма хоть мгновение – она упала бы и расшибла голову о стол внизу.

За спиной она слышала, как Темная Вестница оперлась о стену, чтобы перешагнуть сломанную ступеньку.

Блюма влетела в бабушкину комнату и так хлопнула дверью, что кирпичи в дымоходе сдвинулись и черной лавиной посыпались вниз, повредив балки и стропила.

Родители непременно проснутся от такого грохота! Они придут и спасут ее, они прогонят Темную Вестницу.

Увы, сон скорбящих крепок, а Смерть, когда хочет остаться невидимой, умеет ступать легко.

Блюма распахнула окно.

Снаружи все замерло. Холодный ветер свернулся и уснул. До земли было страшно далеко.

Упавшие кирпичи не давали двери открыться. Блюма слышала, как трясется дверь под ударами Темной Вестницы – бум! бум! бум!

Времени не оставалось.

Блюма подтянулась, села на подоконник, свесила ноги вниз, нащупала выступающую балку. Если постараться, можно как-то спуститься.

Но ботинок соскользнул с обледеневшего карниза, девочка потеряла равновесие и полетела вниз.

Смерть ее все-таки догнала.

Блюма тяжело приземлилась на соседский стог сена, разломав деревянные жерди-подпорки. Она задыхалась, сердце у нее колотилось, страшно болела голова. Но сломались только жерди – она сама, похоже, цела и невредима.

Наверху Темная Вестница высунулась из бабушкиного окна и оглядывала землю.

Бежать, немедленно!

Но только Блюма выбралась из козьего стойла, как увидела выходящую из двери Вестницу.

Не успев подумать, Блюма развернулась и побежала в сторону кладбища.

И это была ужасная ошибка.

*

Если представить себе мир живых как платье, а мир мертвых как костлявое тело, то на локтях окажутся кладбищенские ворота.

Тут мир мертвых прорывается в мир живых. Тут мир живых истончается.

Блюма всю жизнь прожила в двух шагах от кладбища, но сейчас, ночью, она ничего здесь не узнавала. Куда-то делась дорожка, ведущая к центру кладбища.

Теперь она вилась вокруг аккуратного слоя свежевскопанной земли над Блюминой бабушкой. Это место притягивало Блюму, она на бегу обернулась и поглядела на могилу через плечо.

Когда она остановилась, то поняла, что заблудилась.

Страшно заблудиться на кладбище с наступлением темноты.

Но куда делась ее преследовательница?

Медленные шаги Блюмы по хрустящему снегу гремели как гром. Ночь оставалась холодной и безмолвной. Снова пошел снег, лениво, словно не зная, чем еще заняться.

Неужто она обогнала Темную Вестницу?

К несчастью, нет.

Существуют древние законы, ограничивающие поведение Смерти в мире живых. Но на кладбище действуют иные правила.

Вестница появилась откуда не ждали. Поднялась холодной, тяжелой тенью из залитой лунным светом могилы. Из сгустка тьмы протянулись к Блюме длинные щупальца, вот-вот схватят за горло.

Она не была похожа на себя прежнюю, но кто хоть раз видел Темную Вестницу, ошибиться не может.

Блюма побежала со всех ног, петляя между надгробий.

Смерть была всюду, она загораживала темной тучей луну, догоняла, пыталась схватить, визжала, завывала, ревела, и все же Блюма не сдавалась, не останавливалась, и каждый раз, когда Темная Вестница появлялась с другой стороны, Блюма разворачивалась и неслась все дальше и дальше, но, шарахнувшись в сторону, внезапно зацепилась ногой за надгробие, поскользнулась, упала на бок, почувствовала что-то твердое и холодное в кармане юбки – что это тут? – вскочила, на бегу сунула руку в карман – и поняла.

Ложка.

Сзади кто-то прошептал ее имя; Блюма выкрикнула на бегу «Забирай!», отбросила ложку и побежала дальше. Бежала и никак не могла остановиться.

Но теперь все изменилось.

Темной Вестницы за спиной больше не было. Она бросилась за ложкой, как голодный пес за костью.

Блюма скорчилась за растрескавшимся могильным камнем, уткнулась лицом в колени и тихо расплакалась; при каждом всхлипе ее грудь вздымалась и опадала, как кузнечные мехи.

И тут опять послышался ужасный звук.

Шаги. Шаги по снегу.

*

Темная Вестница устала.

У нее болели ноги. И спина. И поясница. Болело в таких местах, о которых люди и не подозревают – просто не доживают до того, как там в первый раз заболит.

Дура девчонка. Почему она удирала?

Глупый вопрос. Они всегда удирают, если могут. Куда делась ложка?

Девчонка ее бросила. Ложка упала в снег, должна лежать тут и блестеть в лунном свете.

Но ее не было. Нигде не было.

Темная Вестница бродила среди могил, взад-вперед, взад-вперед, она искала ложку, все расширяя круги.

Куда же она делась? Без ложки работать невозможно. Нельзя каждый раз доверять переселение душ мелким бесам, случайно оказавшимся под рукой. Вестница все яснее понимала, что совершила непростительную ошибку, не стоило так делать, даже один раз.

Из-за усталости она начала допускать ошибки. А в ее деле ошибок быть не должно.

Дичь какая-то. Ложки нигде нет. И девчонку она потеряла.

– Девочка! – воззвала она к молчаливым надгробиям. – Блюма!

Ответа не было.

Никто – никогда – не отвечает.

Вестница пробормотала проклятие. От хождения кругами только больше устаешь, и тогда новые ошибки, новые осложнения. Она устала, безмерно устала, поэтому и забыла тогда ложку.

Конечно, без ложки она не сможет как следует выполнять свою работу; но ведь она вовсе не собирается в Жабинске работать.

Возможно, в голове прояснится, если позволить себе немного отдохнуть.

Пожалуй! А после свадьбы она вернется и отыщет ложку.

Это единственное разумное решение.

И Темная Вестница с легким сердцем и чуть ли не вприпрыжку отправилась в Жабинск.

*

Шум тяжелых шагов затих, и только тогда Блюма отважилась высунуть голову из-за камня и оглядеться.

Темной Вестницы не было видно.

Девочка осталась одна.

И лишь теперь она осознала, в какую беду вляпалась.

Если бы во время погони она могла остановиться и подумать, то сразу бы поняла, что пробежала расстояние гораздо большее, чем длина их маленького кладбища. Однако она не вышла с другой стороны. Хуже того, нигде не было видно ни малейшего признака Тупика – ни домов, ни труб, ни освещенных окон.

Как это могло получиться? Она всю жизнь жила возле кладбища, знала там каждый уголок. И вдруг оказалось, что она зашла глубже, чем это было возможно.

Серебристая луна мерцала сквозь падающие снежинки.

Надгробия. Одни надгробия.

Где она очутилась?

Снег продолжал сыпать, легкий, мелкий, почти незаметный, и к тому времени, как Блюма выбралась из своего укрытия, никаких следов вокруг не осталось.

Как узнать, в какой стороне дом?

Блюма не была дурочкой. Если сидеть на месте, то уж точно домой не попадешь.

Она встала и пошла, вглядываясь в надгробия, – вдруг попадется что-то знакомое.

На кладбище в Тупике все памятники были на одно лицо: недавние надписи делал один и тот же каменотес, а прежние – тот, у кого он учился.

Но на этом кладбище памятники были совсем другие.

На снегу стоял квадратный деревянный стол, рядом – крепкий стул, а на столе – миска с ячменной кашей; можно было даже различить отдельные зернышки. Лишь положив руку на спинку стула, Блюма поняла, что и стул, и стол, и миска вырезаны из серого камня; до этого она отчетливо ощущала запах горячей каши.

Здесь были и другие причудливые памятники: черная каменная шляпа, словно случайно оброненная, книга с искусно вырезанными буквами, как будто и впрямь напечатанными на каменной странице.

Луна, как открытая рана в небе, истекала холодным ясным светом.

Блюма брела все дальше и дальше. Пальцы на руках и ногах онемели от холода, ноги разболелись. Она искала и искала, но нигде не видела даже намека на дом.

Казалось, нет конца мертвецам, нет ни стены, ни ограды, чтобы сдержать их.

Казалось, так будет продолжаться вечно.

Блюма на минутку остановилась – выпрямиться, расправить плечи, – и тут это случилось: она почувствовала, как что-то холодное и тяжелое упирается в бок, и поняла: ложка каким-то непостижимым образом вернулась.

Вот только непонятно почему.

Блюма засунула руку в карман юбки – и тут же отдернула.

Вскрикнула «Ай!».

«А-а-а-а-а-ай!» – эхом откликнулось необозримое кладбище.

На пальцах у нее выступили капельки крови.

И Блюма сообразила.

Ложка вернулась, потому что была голодна.

Ложка вернулась, потому что хотела еще глоточек.