Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Все дальше и глубже

Ее даже не заметишь, если не слишком пристально вглядываться.

Кошка присела отдохнуть на самом коньке крыши, драный серый мех почти сливался с тускло-свинцовыми облаками. В обычное время она бы не позволила себе вот так устроиться у всех на виду, но в это утро все люди понуро смотрели в землю.

Отчаянье охватило жителей Жабинска, заставило опустить голову. Никому сегодня не было дела до крыш.

Не то чтобы ее особо радовало это отчаянье – вовсе нет. Прошлая ночь, столь ужасная для хасидов, едва не окончилась катастрофой и для лилин. Но все же горестные лица людей доставляли ей некоторое удовольствие. Живые всегда удивляются, когда что-то идет не так. Пора бы ей к этому привыкнуть, давным-давно пора.

Кошка изготовилась к прыжку, поджала лапы. Блюма двигалась быстро, поэтому пришлось прыгать с крыши прямо на заснеженную улицу. Девочка уже почти скрылась за поворотом, и кошка заторопилась, чтобы не потерять ее из виду, – и тут вдруг ее накрыла тьма.

Она выпустила когти, взвыла, зашипела, стала хвататься зубами за все вокруг, но мешок только сильнее затянулся.

Ее поймали.

Раздался голос, и ей пришлось замереть и перестать бушевать, чтобы разобрать слова.

– Эй, не дергайся. Всего пара вопросов, а потом мы отправим тебя обратно к тетушке Лилит.

Издав истошный мяв, кошка впилась зубами в руку, держащую рогожу, и мешок тут же шмякнулся на мерзлую землю.

– А повежливее нельзя? – Один из солдат носком сапога с силой наподдал по мешку, отшвырнув его на кирпичную стену.

– Выпустите меня! – заорала кошка.

– Ответь на один вопрос, и мы сами рады будем от тебя избавиться.

– Мне нечего вам сказать.

– На твоем месте я бы подумал дважды, – рявкнул один из солдат. – Генерал Дума, главнокомандующий Армии мертвецов, неплохо вознаграждает за полезную информацию.

– Ваш генерал – упырь и ублюдок, сестрам-лилинам от него ничего не нужно.

Солдат разочарованно вздохнул:

– В нынешних обстоятельствах это не самое умное поведение.

Он поднял мешок с мерзлой земли и пнул со всего размаху; кошка снова отлетела к кирпичной стене.

– Говори, – услыхала еле живая кошка, – где эта девчонка Блюма?

*

– Ты? – сказал Маммон, и его крошечные глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем. – Я должен вырвать тебе зубами глотку. Утопить в сортире. Живьем содрать с тебя кожу и продать на корм крысам.

Несмотря на все угрозы, Маммон не сдвинулся с места. Похоже, соль произвела на него впечатление.

– Да, – кивнул Йегуда-Лейб. – Все так.

– Что так? – прошипел Маммон.

– А то, что я прекрасно понимаю твои чувства.

– Что ты понимаешь? – недоверчиво переспросил Маммон. – Ты на меня напал!

Йегуда-Лейб вздохнул.

– Ну ты ведь сам на меня напал. Я только защищался. И по правде говоря, если б я не защищался, ты бы меня наверняка убил.

Хм, прямо как дома, в Тупике, когда оправдываешься за драку, хотя сам ее затеял.

Маммон насмешливо фыркнул.

– Чем докажешь?

– Мне не надо доказывать. Ты и так знаешь.

– Тогда что ты тут делаешь? – спросил Маммон.

– Мне кажется, интересней другое: что тут делаешь ты?

Маммон снова фыркнул и закатил глаза.

– Нет, ну правда, на твоем месте я бы давно уже убрался восвояси. Что же тебя держит?

– Ну, может, я просто никуда не тороплюсь.

– Может, – кивнул Йегуда-Лейб.

– Тут много чем можно разжиться. Отличные вещи есть. Оно того стоит.

– Спору нет, – согласился Йегуда-Лейб. – С лавочником и его женой ты ловко управился. Не пора ли забрать все, что нужно, и вернуться в Сокровищницу?

– Может быть, и пора.

– Ага, – кивнул Йегуда-Лейб. – Если б ты мог, то давно бы так сделал.

– А чего тут мочь, – пожал плечами Маммон. – Ясное дело, могу.

– Не уверен. Я долго стоял снаружи, наблюдал. Ждал, пока ты решишься уйти. Но теперь я не думаю, что ты собираешься уходить. Сдается, ты просто прячешься.

– Вовсе я не прячусь, – быстро возразил Маммон.

– Да? В сейфе внизу куча денег, а тебе почему-то кажется, что куда важнее занять этим лавочника, чем набить собственные карманы.

– Деньги, – презрительно буркнул Маммон. – Бумажки.

– Бумажки, – согласился Йегуда-Лейб. – Но драгоценности на хозяйке вроде бы не бумажные.

При мысли об увешанной побрякушками даме у Маммона заблестели глаза.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что ты или не можешь сам вернуться домой, – ответил Йегуда-Лейб, – или по какой-то причине не хочешь туда возвращаться.

Маммон презрительно фыркнул. Но слушал.

– Вообще-то я думаю, что и то и другое, – заметил Йегуда-Лейб.

– Похоже, ты все обо мне знаешь.

– Я долго стоял под окнами. В конце концов задал себе вопрос: почему ты не возвращаешься, что тебя тут держит?

– И?

– Самое очевидное – хасиды на улице, псалмы льются рекой, настоящее половодье. Вряд ли это приятно демону.

– Неприятно – не то слово, – сказал Маммон. – Это крайне опасно. Лесной пожар, а не половодье.

– Для тебя. Но не для меня.

Маммон начал понимать, к чему идет дело. Глаза-бусинки за треснутыми стеклами очков сверкнули.

– Я вот что подумал, – продолжал Йегуда-Лейб. – С моей помощью тебе удалось попасть в город. Ну и я мог бы провести тебя через псалмы.

– С чего бы тебе это делать?

Йегуда-Лейб перескочил через этот вопрос, как через грязную лужу на дороге.

– Я провел тут немало времени. Достаточно, чтобы подумать о разных вещах. И вот что пришло мне в голову. Даже если бы не псалмы, стал бы владыка Маммон сейчас возвращаться? После того, что он наговорил на празднике? После того, как расхвастался, что с легкостью доберется до Ребе? Тебе не удалось даже поздороваться с ним, не то что поговорить. Это провал. Это унизительно. Вот ты и прячешься, зализываешь раны.

– Вовсе я не зализываю раны.

– Тот вкрадчивый тип наверняка страшно обрадуется. Как его там… Велиал?

Меткое попадание.

– Велиал, – пробормотал себе под нос Маммон.

– Вот мне и пришло в голову, – вел дальше Йегуда-Лейб, – мы можем быть полезны друг другу.

– Интересный поворот, – протянул Маммон.

– Тебе не пробраться сквозь толпу без меня. Да если бы и пробрался, стыдно возвращаться с пустыми руками. Подозреваю, что стыдно.

– Ладно, хватит, – прервал его Маммон. – Незачем повторяться. Что ты предлагаешь?

– Ребе – ценный трофей, – сказал Йегуда-Лейб. – Но я предлагаю метить повыше. Если поможешь мне, тебя ждет награда, какую ты и представить себе не можешь.

Маммон расхохотался.

– У меня неплохое воображение.

– О да, – сказал Йегуда-Лейб. – Я знаю.

– Не томи. На кого нацелился?

Йегуда-Лейб решительно шагнул вперед.

– На Темного Вестника. На Ангела Смерти.

Губы Маммона медленно растянулись в улыбке.

– Ну ты и замахнулся!

– Да, – согласился Йегуда-Лейб, – замахнулся. С твоей помощью я смогу с ним справиться. Мы соберем армию, ворвемся в его обитель и свергнем его. И все, что у него есть, станет твоим.

– Все?

– Мне нужен только мой отец. Все остальное твое.

В глазах Маммона полыхала алчность.

– Заманчивое предложение, – сказал он. – Но уж больно рискованное.

– Как говорится, кто не рискует… – пожал плечами Йегуда-Лейб.

Маммон раздраженно цокнул языком.

– Перестань цитировать мне мои же заповеди. Я хочу сказать – не уверен, что это осуществимо.

– Я все равно попытаюсь, – сказал Йегуда-Лейб. – С тобой или без тебя. Если тебе больше по вкусу прятаться, пока все не позабыли о твоей неудаче, сиди себе тут. Но я тебя предупреждаю: хасиды будут читать псалмы все время, пока Ребе прикован к постели. А если Ребе, не приведи Господь, умрет, в поминальных молитвах силы еще больше.

Даже от такого мимолетного упоминания Всевышнего Маммон вздрогнул.

– Ладно, – проворчал он. – Незачем это подчеркивать. Я сознаю свое положение.

Йегуда-Лейб сложил руки на груди.

– Тогда давай действовать сообща.

Маммон сердито покачал головой.

– Не знаю, не знаю. Риск большой. Почему бы тебе просто не провести меня через толпу, ну а дальше…

– Нет уж, – перебил его Йегуда-Лейб. – Все или ничего. С чего бы мне помогать тебе выбраться отсюда, если ты не собираешься поддержать мой план?

– Эй, полегче. Не ставь условий, если не уверен, что можешь удержаться на своих позициях. Зачем мне соглашаться на такой рискованный план, если нет никакой гарантии успеха? Говоришь ты убедительно, да и дерешься неплохо, но, в конце концов, тебе нужна моя поддержка. Давай договоримся так: ты проведешь меня через толпу (это правда – мне без тебя не выбраться), а я возьму тебя с собой в Дальний Край (ты же прекрасно понимаешь, что один, без меня, туда не попадешь). Там я отведу тебя к Данталиону, повелителю слухов. У нас с ним давний и прочный союз, и, если есть хоть какая-то надежда на успех твоего предприятия, ему это будет известно.

– А что потом? – спросил Йегуда-Лейб.

– Это зависит от того, что скажет Данталион. – ответил Маммон. – Но если ты и впрямь собираешься так или иначе попытаться, то я серьезно рискую, помогая тебе пробраться в Дальний Край.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Не на это он рассчитывал. Но спорить с доводами Маммона было трудновато.

– Ну что, – демон с улыбкой протянул влажную ладошку, – по рукам?

*

Не слишком-то почтительно, но лучшего способа протащить Маммона через толпу не нашлось, да и времени оставалось совсем мало. Пришлось затолкать его в детскую коляску.

Вот он, могучий злодей, завернут в одеяльце, уши заткнуты ватой, коляска подпрыгивает по заснеженной булыжной мостовой.

Зато роста он для этой коляски самого подходящего. Прямо идеальный размер.

Но Йегуда-Лейб недолго наслаждался этим зрелищем. Люди старались уступать им дорогу, но все равно народу было – не пройти, приходилось протискиваться, толкаться и беспрестанно извиняться. Еще хуже стало, когда Маммон начал постанывать в коляске. Йегуда-Лейб не понимал, то ли демон нервничает, то ли на него так действуют псалмы, но в любом случае хотел пробраться через толпу как можно быстрее, пока Маммон не передумал.

Йегуда-Лейб рассекал поток псалмопевцев, как тяжелый тесак кровавую тушу, когда вдруг услышал грубый голос:

– Тот самый мальчик. Волосы длинные, картуз маловат, старая котомка – все как она сказала.

Йегуда-Лейб обернулся, и у него от страха все оборвалось внутри.

Три солдата в разномастной экипировке, оборванные и грязные, пробирались сквозь толпу. Хасиды расступались, давая им дорогу, но никто, казалось, не замечал того, что Йегуде-Лейбу было ясно как Дены все трое давным-давно мертвы.

Йегуда-Лейб глянул вперед: он почти в самом конце улицы, вдруг удастся выбраться раньше, чем они его догонят?

Не факт, что удастся.

Глубоко вздохнув, он склонился к коляске и прошептал:

– Заранее извиняюсь.

Закутанный сверток беспокойно пошевелился.

И Йегуда-Лейб понесся вперед, налетая на людей и используя коляску как таран. Один из преследователей грязно выругался. Солдаты стали расталкивать хасидов, суматоха перешла в панику, люди пытались убежать подальше от разъяренных солдат, началась давка.

Всеобщее замешательство подарило Йегуде-Лейбу несколько драгоценных секунд. Он уже пробрался через самую гущу, оставив солдат позади, свернул за угол и со всех ног помчался по пустой улице. До места встречи оставалось всего ничего, еще один поворот – и они там.

Маммон выпутался из одеяльца и неуверенно сел в коляске.

– Что случилось? Что это было?

– Солдаты, – пропыхтел мальчик в ответ. – Но, кажется, мы их потеряли.

Маммон обернулся, его глазки-бусинки расширились.

– Нет. Не потеряли.

Оглянувшись, Йегуда-Лейб увидел трех солдат, вынырнувших из-за утла.

– Не гляди – беги! – завопил Маммон.

Йегуда-Лейб рванул за угол. Вдали, у входа в узкий проулок, маячила девочка, и он со всех ног бросился к ней, оскользаясь на мокром снегу.

Блюма окликнула его, когда он был уже совсем близко:

– Что там? Что стряслось?

Йегуда-Лейб не сразу вспомнил, что теперь ее не узнать. К ее неуловимым чертам приходилось привыкать – так глаза привыкают к темноте.

– Потом! – крикнул он. – Бежим!

Они только свернули в проулок, как за утлом раздались тяжелые шаги преследователей, их сапоги грохотали все ближе и ближе.

– Что это? – в смятении спросила Блюма.

В узком проулке надо было идти гуськом, и она сейчас тормозила движение. Йегуда-Лейб приложил палец к губам и замахал на нее: беги же!

Позади сердито переругивались солдаты:

– Куда он делся?

– Вот паскуда!

– Заткнись. Вперед!

Блюма уже почти добежала до конца проулка, топот солдатских сапог затихал в снежной дали, но внезапно девочка пронзительно закричала.

В конце проулка кто-то преграждал им путь.

Блюма попятилась, закрыла рот рукой, но с улицы уже послышался голос солдата:

– Кто тут?

Человек в конце проулка, мыча, шагнул вперед.

Попались.

– Чего ты ждешь? – прошипел Маммон из коляски. – Заплати ему.

– А это еще кто? – с ужасом прошептала Блюма.

Йегуда-Лейб нетерпеливо отмахнулся:

– Владыка Маммон, вечно алчущий. Неважно.

– Кто-кто?

– Потом объясню.

Человек в конце проулка снова замычал. Воняло от него ужасно.

– Что делать? – воскликнула Блюма.

– Сюда! – заорал солдат с улицы, и сапогн загрохотали ближе.

– Говорю же, заплати ему, – повторил Маммон.

И тут Йегуда-Лейб распознал запах.

Это же Мотке! Вечно пьяный перевозчик из их местечка. Из Тупика.

– Мотке! – позвал он.

– Мотке, откуда ты взялся? – прошептала Блюма.

Мотке издал невнятный звук – то ли пытался объяснить, то ли просто откашлялся.

– Не тратьте времени, – вмешался Маммон, – заплатите ему, и дело с концом.

Как бы соглашаясь с ним, Мотке протянул раскрытую ладонь.

– У меня нет денег, – сказала Блюма.

– Ну и у меня тоже, – вздохнул Йегуда-Лейб.

Вообще-то у него в кармане лежала странная монета, подаренная темным незнакомцем, – но он о ней совершенно забыл.

– Веселое дело, – пробормотал Маммон.

Топот сапог был уже совсем близко.

– А у вас? – спросил Йегуда-Лейб. – У вас же наверняка что-то есть.

– Здесь нет, – ответил Маммон. – Ав долг он не пустит.

Три темных фигуры пробежали мимо поворота, но один из солдат все же вернулся и заглянул в проулок.

Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.

– Эй, давайте сюда! – заорал солдат.

Чтобы протиснуться в узкий проулок, ему пришлось повернуться боком и руками нащупывать путь.

Впереди – раскрытая ладонь, позади – тянущиеся пальцы.

– Мотке, – в ужасе завопил Йегуда-Лейб, – Мотке, мы же из Тупика!

– Тууупикх… – забормотал Мотке.

Двое других солдат уже протискивались в проулок.

– Хватай их! Держи!

– Ну да, Мотке, Тупик, – убеждал его Йегуда-Лейб. – Там община, и мы все платим тебе жалованье.

– Хрррыхм… – произнес Мотке.

– Мы тебе уже заплатили.

– А! – обрадовался Мотке. – Ага! Туууупикххх…

Он низко поклонился, повернулся, словно дверь распахнул, и дал им пройти.

На второе кладбище Блюма выскочила первой, за ней Йегуда-Лейб с коляской.

Все здесь было как прошлой ночью – холодно, пусто, безжизненно. Но теперь кладбище не ограничивалось кирпичной оградой, а простиралось так далеко, как видел глаз. Вдали из-под снега там и сям торчали надгробия, а высоко над головой небо постепенно меняло свой цвет: серый день переходил в лиловые сумерки и дальше в черную ночь, царившую в Дальнем Краю.

Блюма обернулась посмотреть, не бегут ли по пятам солдаты-мертвецы, но никого не было. Солдаты, проулок и даже перевозчик – все осталось далеко позади.

Йегуда-Лейб с облегчением выдохнул.

– Поторапливайтесь, – велел Маммон. – Понятия не имею, чем ты так разозлил генерала Думу, но рано или поздно он тебя настигнет.

Две пары глаз – зоркие и затуманенные – встретились над головой сидящего в детской коляске демона.

Дул холодный, пронзительный ветер, и Йегуде-Лейбу казалось, что его шею царапает пара когтистых лап. Где же он оставил свой шарф?

– Ну что, – сказал он, – пошли?

– Да, – вздохнула Блюма, вглядываясь в темную даль. – Идем.

Далеко позади вызванивали городские колокола, а они направились вперед, в лиловый сумрак.

*

Падал снег. Колокола в старой церквушке на холме звонили и звонили, и на первом жабинском кладбище проснулся тот, кто спал в пустой могиле.

Темный Вестник со стоном перекатился на спину и заморгал.

Тысячу лет, не меньше, не удавалось ему проспать целую ночь. Но он все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Бледно-серый свет угасающего дня резал глаза, а колокола неумолчно отдавались под черепом оглушительным звоном.

Головная боль – это очень мягко сказано.

Что же случилось?

Темный Вестник стонал и ворочался в могиле, снег присыпал складки его черного одеяния, а память потихоньку возвращалась.

Холодная стеклянная бутылка. Обжигающая нутро жидкость. Улыбающиеся лица. Песня. Танец.

Но что-то еще. Страх или дурное предчувствие. Тяжесть вины.

Что же случилось?

Темный Вестник с трудом встал и, шатаясь, выбрался из могилы. Его тошнило, голова раскалывалась. И едва ему удалось чуть-чуть прийти в себя, как вкрадчивый голос неподалеку произнес:

– Преподобнейший!

Темный Вестник сжал голову руками. Ну пожалуйста, не надо кричать, сделайте такую милость…

– Преподобнейший! – повторил Велиал, легко лавируя между надгробиями. – Я так счастлив, что вас тут застал. Я только хотел…

– Велиал, – сказал Вестник, – умоляю, потише.

– Конечно-конечно, преподобнейший! Но я должен вам сообщить…

Темный Вестник вздохнул.

– Позже, прошу тебя; я не в состоянии…

– Но произошло нечто воистину ужасное. Воистину ужасное!

– Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.

Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.

Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?

– Но, преподобнейший… – прошипел Велиал.

– На сегодня все, – объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.

Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.

Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?

Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось – что-то серьезное. Ужасное.

Но что?

Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.

Крутом было пустынно.

В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.

Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…

Что же это было?

Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.

Пусто.

Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.

Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей – распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.

Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.

– Прости, пожалуйста! – произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.

На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.

– Прости, что беспокою, – сказал он, – но нам нужен десятый человек для миньяна.

Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.

– Псалмы, – пояснил хасид и показал на окно наверху. – Молимся за Ребе.

И как молния сквозь снежный буран, в голове вспыхнули картины.

Ребе. Его доброта. Его дружелюбие.

А потом он упал.

По его вине.

– Помолишься с нами? – спросил хасид.

– Конечно, – отозвался Темный Вестник. – Конечно. Веди.

Кружной путь

Лилит была недовольна.

Лилины сгрудились вокруг израненной сестры – вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.

Она была страшно недовольна.

Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:

– Начнем войну?

– Что-то нужно делать, – вздохнула Лилит. – Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…

Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.

– Придется преподать ему урок.

– Да уж, придется, – согласилась Лилит.

– Глупо воевать с Думой, – возразила третья сестра. – С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.

– Да, это непросто, – сказала Лилит, – а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.

– Его имя означает молчание, – заметила первая сестра. – А какое у молчания оружие?

– Речь о войне, – пояснила другая. – Оружие Думы – война.

– Вот именно. И он им превосходно владеет, – сказала Лилит.

– Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…

– Надо было забрать Блюму, – прошипела одна из серых сестер, – когда была возможность.

– Не исключено, что она нам еще сослужит службу, – тихо сказала Лилит.

– И как же?

Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:

– Сестра!

Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.

– Да? – отозвалась она.

– Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?

Раненая сестра села, морщась от боли.

– Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.

Глаза у Лилит сузились.

– Орудии?

– А может, они хотят использовать Блюму так же, как мы – Рохл? Как живой сосуд? – предположила одна из сестер.

Лилит поморщилась.

– Может.

– Прости, но я думаю, что им нужен клинок, а не сосуд, – сказала раненая. – Я имею в виду мальчика, который был вместе с Блюмой.

– Что?!

– Его глаза, – задумчиво сказала раненая сестра. – У него очень зоркие глаза.

Лилит отвернулась.

Сплошные вопросы. Чересчур много вопросов.

Думе надо отомстить, это ясно. Но он чрезвычайно опасный враг.

И еще поговаривают, что в этом деле замешан Маммон.

Многовато могущественных игроков. Необдуманные действия могут обернуться бедой.

Возможно, этим нужен именно мальчик. Если так, то Лилит вполне могла бы забрать девочку. Маловероятно, что Думу или Маммона интересует в Блюме то же, что сестер.

Но с Блюмой была связана и другая возможность, невероятная, от нее дух захватывало.

Ложка.

Лилит не могла забыть про ложку.

– Пора действовать, – заговорила она, и все лилины разом подняли головы. – Отведите раненую сестру в наше убежище – для исцеления. Соберите там все силы сестринства и ждите моего возвращения.

– Хорошо, сестра, – хором ответили лилины.

– А ты куда? – спросила раненая.

– Мне нужно кое-что разузнать, – ответила Лилит. – Отправлюсь за советом к Данталиону.

*

Данталион… Блюма уже слышала это имя.

– Кто это? – спросила она.

– Повелитель слухов и хранитель тайн, – объяснил Маммон; голос у него прерывался, когда коляска подпрыгивала на снежных ухабах. – В его книгах записано все сокрытое, и если Ангела Смерти можно низвергнуть, то Данталион об этом узнает.

Данталион… Где же она слышала это имя?

– А с чего бы этому повелителю слухов делиться тем, что известно ему одному? – пропыхтел Йегуда-Лейб, с трудом толкая коляску.

– Не с чего, – согласился Маммон. – Данталион ревниво охраняет свои тайны. Но у нас с ним крепкий союз: он единственный удостоен чести знать, что хранится в моей Сокровищнице, а за это я иногда – нечасто – могу попросить у него совета. Есть, впрочем, одна закавыка: его ответы подчас нелегко истолковать.

– Понятно, – отозвался Йегуда-Лейб. – Тогда я пойду с тобой, и мы зададим вопрос вместе. Две пары ушей лучше, чем одна.

Маммон от души рассмеялся.

– Ну нет, по его правилам, спрашивать можно только наедине; тайны не рассказывают в компании.

– Хорошо, – согласился Йегуда-Лейб. – Тогда обещай, что попросишь у него разъяснений, если чего не поймешь.

– И это против правил, – сказал Маммон. – Данталиону можно задать только один вопрос. Поэтому так важно спросить правильно.

– И что же ты хочешь у него спросить?

– Может ли смертный низвергнуть Смерть?

Йегуда-Лейб задумался.

– А не лучше бы поконкретнее?

– Это как раз одна из ловушек Данталиона, – усмехнулся Маммон. – Чем конкретнее вопрос, тем меньше информации в ответе. Если я спрошу, удастся ли такому-то мальчику, сыну таких-то родителей, живущему в таком-то месте, развязать войну с Ангелом Смерти и низвергнуть его, чтобы вернуть душу умершего отца, – Данталион просто ответит «нет», а за этим «нет» могут стоять самые разные вещи: может, низвергнуть Ангела Смерти удастся, а вернуть душу отца нет, а может, на свете есть другое место с тем же названием… Короче говоря, любые лишние детали помогают Данталиону скрыть правду.

Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.

Данталион…

Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона – вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.

Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.

Только вот какой?

«Смогу ли я избавиться от своего имени?»

Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».

«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»

Нет, «нужно» – коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.

«А если бы кто-то захотел…»

Нет и нет.

Трудная задача.

Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте – как всегда, холодная и острая.

Это было почти утешительно.

Почти.

Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.

– Вот! – Маммон обернулся в коляске.

– Что это? – спросил Йегуда-Лейб.

Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.

Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.

Блюмой завладел какой-то болезненный страх – и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.

– Это, – сказал Маммон, – дом Смерти.

Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.

– Думаешь, справишься? – спросил Маммон.

– Уверен.

Маммон усмехнулся.

– Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, – сказал Йегуда-Лейб.

– Все верно, – ответил Маммон, – мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.

Йегуда-Лейб покачал головой.

– Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.

– Знаю, знаю, – ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.

Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.

Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.

Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.

Смерть.

Смерть всегда возвращается.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.

– Блюма!

Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.

Глаза ее расширились.

– Что?

Йегуда-Лейб протянул руку.

– Идем.

И они медленно побрели по снегу.

– Ты как?

У Блюмы брызнули слезы.

– Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!

Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.

– У меня просто нет выбора.

– Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.

– Можно, – согласился Йегуда-Лейб, – но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги – от нее не убежать.

Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.

– И потом, мне еще столько надо узнать…

– Что именно? – спросила Блюма.

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?

Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…

А получилось только пожать плечами:

– Все.

– Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, – сказала Блюма. – Знаешь, каково это?

Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.

– Кажется, да.

– И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?

– Я именно это и делаю, – сказал Йегуда-Лейб.

– Я тоже, – тяжело вздохнула Блюма.

Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой – крепко зажмуренный.

– Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.

И тут воздух прорезало яростное шипенье.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Маммон приподнялся в коляске.

Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.

– Что это? – глаза девочки широко раскрылись.

Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.

– Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.

Блюме сделалось не по себе.

– Слушайте меня внимательно, – сказал Маммон. – Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?

Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.

– Отлично, – сказал Маммон. – Тогда вперед.

*

Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.

Но только поначалу.

Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных – мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.

Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.

Он глянул на одну из таких узловатых петель – и волосы у него встали дыбом.

Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.

Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.

Он опустил голову и толкнул коляску.

Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.

Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.

Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.

Но у него была хотя бы холодная ручка коляски – как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.

И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.

Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.

– Блюма? – прошептал он.

Висельники насторожили уши.

Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.

Нужно хранить молчание.

Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, – но вот наконец впереди забрезжил просвет.