Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Не могу.

– Это значит, не хочешь?

– Тоже правда, – кивнул Ангел Смерти. – Но и не могу. Это не в моих силах.

– Врешь! – вскричал Йегуда-Лейб.

И тут он увидел, что именно упало на стол: это была не ложка, как вначале ему показалось, а длинный острый кинжал; он схватил этот кинжал и наставил на Ангела Смерти.

– Верни мне отца! – повторил он.

– Осторожнее, – предупредил Ангел Смерти. – Этот клинок разрежет все, к чему прикоснется, даже невидимое глазу.

– Я на это и рассчитываю!

И Йегуда-Лейб с кинжалом в вытянутой руке стал пробираться через ряды свечей к своему заклятому врагу, стоящему в дверном проеме.

– Остановись, – сказал Ангел. – А не то погасишь огонек, которому еще гореть и гореть.

– Тогда отдай то, что я прошу!

Ангел засунул руку в складки черного одеяния.

– Это? Ты этого хочешь?

В маленькой бутылочке еле теплился огонек – почти невидимый; не знай Йегуда-Лейб, что он там, не разглядел бы.

– Да, – только и смог выдавить он сквозь зубы.

– Это не твой отец, – покачал головой Ангел. – Во всяком случае, не в том смысле, как ты думаешь. Но я все равно отдам это тебе, если, когда я договорю, ты снова попросишь.

Йегуду-Лейба лихорадило, он не мог произнести ни слова, но клинок опустил.

– Хорошо, – сказал Ангел Смерти. – Теперь подумай: что ты будешь делать с этим огоньком, когда он окажется у тебя? Здесь никакой огонь не горит без фитиля свечи.

– А как же огонь в очаге? – с трудом выдавил Йегуда-Лейб.

– О, ты заметил, как горит огонь в очаге! – улыбнулся Ангел.

На самом деле Йегуда-Лейб ничего такого не заметил, он имел в виду, что в очаге горят поленья, но, сейчас, повернув голову, увидел: очаг горит ясно и жарко, однако дров там нет.

– Ты совершенно прав: это Свет, что горит всегда и никогда не погаснет. И если ты позволишь мне оставить этот огонек, – Ангел протянул бутылочку, – он попадет туда, куда надо. Он соединится с Вечным Светом и станет частью того, что никогда не погаснет. А если ты оставишь его у себя, он будет и дальше меркнуть и в конце концов угаснет.

Йегуда-Лейб шмыгал носом, по щекам лились слезы.

– Это не твое!

– Верно, – тихо сказал Ангел, – но я никогда не прихожу по своей воле.

Йегуда-Лейб сознавал его правоту, но не мог с ней примириться; в нем разрасталось отчаяние.

– Это несправедливо!

– Твоя правда, – согласился Ангел.

– Я хочу, чтобы он вернулся.

– Он не может вернуться, – вздохнул Ангел. – Он должен идти вперед.

На Йегуду-Лейба накатило отчаянье.

– Я ужасно злюсь. И никогда не утешусь.

– Почему? – спросил Ангел.

– Потому что ты забрал моего отца.

– Нет. Ты вовсе его не знал.

И, шагнув вперед, Ангел Смерти протянул руку.

*

И, шагнув вперед, Смерть протянула руку.

– Не подходи! – воскликнула Блюма. – Я тебе не дамся!

Смерть усмехнулась.

– Нет, твое время не пришло. Потому-то тебе и нельзя этого супа.

– Нельзя? – переспросила Блюма. – Но это мое.

– Вот именно, – сказала Смерть. – Стоит тебе его попробовать, тебе так понравится, что ты не остановишься, пока все не съешь. А это будет ужасно.

– Ужасно? Разве ужасно получить свое?

– Бывает и так, – печально улыбнулась Смерть.

*

– Не подходи! – воскликнул Йегуда-Лейб, подняв руку с кинжалом. – Я тебе не дамся!

Ангел усмехнулся.

– Нет, твое время не пришло. Мне ничего от тебя не нужно, просто верни мое орудие.

Йегуда-Лейб нахмурил брови.

– Зачем? Что ты собираешься делать?

– Я собираюсь показать тебе, что осталось от твоего отца. Хочешь увидеть?

Йегуда-Лейб медленно кивнул.

– Договорились, – сказал Ангел Смерти. – Тогда отдай мне мой кинжал.

Йегуда-Лейб осторожно, двумя пальцами, взял кинжал за клинок и рукоятью вперед протянул Ангелу.

– Вот и хорошо.

Лавируя между мерцающими огоньками на полу, Ангел быстро подошел к Йегуде-Лейбу и склонился над столом.

– Что ты делаешь? – спросил Йегуда-Лейб.

– Возвращаю твоего отца.

Острием кинжала Ангел Смерти отскреб от стола комочек застывшего воска и протянул Йегуде-Лейбу.

– Ты хотел получить своего отца – вот он.

Бесформенный комочек казался совершенно обычным: перламутрово-белый, прохладный на ощупь. Внутри застрял прогоревший остаток фитиля, и у Йегуды-Лейба мелькнула мысль слепить новую крошечную свечку, но и фитиля, и воска осталось безнадежно мало.

Свечка догорела.

– Притворяешься спокойным? – спросил Ангел Смерти.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Это всего лишь воск.

– Я так и предполагал. Но зачем огарку пропадать? Пойдем.

И Ангел Смерти провел Йегуду-Лейба сквозь море огня к очагу, где полыхало пламя под огромным котлом с растопленным воском.

Он ловко выковырял острием фитиль из затвердевшего комочка воска на ладони Йегуды-Лейба, затем отложил кинжал, снова вытащил бутылочку, вынул пробку и выманил угасающий огонек наружу, прямо на остаток фитиля, зажатый между пальцами.

– Вот и все.

И Ангел Смерти, наклонившись, выпустил из рук тлеющий фитиль, и тот медленно опустился вниз, в неугасимый огонь.

– Покуда мы снова не встретимся, – сказал Ангел.

Йегуда-Лейб тяжко вздохнул.

– Теперь ты, – сказал Ангел.

– Что я?

– В каждой живой душе есть две половины, – пояснил Ангел. – Одна половина блуждает по свету, и это моя работа – ее вернуть. Но вторую половину, которая остается здесь, с нами, – Ангел кивнул на кусочек воска в руке мальчика, а затем на древний котел, – тоже нужно вернуть.

Йегуда-Лейб смотрел через прозрачный воск на щербатое дно котла.

– Теперь ты, – повторил Ангел.

– И что будет? – спросил Йегуда-Лейб.

– Я не единственный Вестник, приходящий в это место, – ответил Ангел. – Другие тоже по многу раз в день проходят через эту дверь, они приносят новые, только что скрученные фитили, чтобы обмакнуть их в воск, и стоит новым свечкам остыть и высохнуть, как их зажигают от огня в очаге и выпускают в окно.

Йегуда-Лейб поглядел на окно рядом с очагом. Живым глазом он видел ярко-голубое небо, залитое солнцем. Глазом Смерти он видел бескрайнее ночное небо, усеянное не звездами, а мерцающими свечами.

– Ну вот, – сказал Ангел. – Теперь ты.

И вытянув руку, Йегуда-Лейб бросил комочек воска в котел.

– Покуда мы снова не встретимся, – пробормотал он дрогнувшим голосом.

И на этом все могло бы закончиться.

Но когда воск начал таять, пламя в очаге вспыхнуло и бросило яркий отсвет под широкополую черную шляпу Ангела Смерти.

И Йегуда-Лейб в первый раз увидел его лицо.

*

– Пойдем, – сказала Смерть Блюме. – Я тебе покажу.

Лавируя между мисками с супом, она быстро подошла к котлу над очагом.

– Подай мне, пожалуйста, миску с бабушкиным супом.

Блюма осторожно поднесла Смерти, стоявшей у очага, миску с остывшим супом.

– Вот.

Смерть благоговейно приняла миску и вылила остатки супа в котел. Затем острым краем ложки, которая непонятно откуда взялась у нее в руках, выскребла из миски все до капли, а напоследок опустила ложку в котел и хорошенько помешала.

– Покуда мы снова не встретимся, – сказала Смерть и добавила пустую миску к стопке у очага.

– Прощай, бобеле, – сказала Блюма. – Твоя мама просила передать, что она по тебе тоскует.

Смерть положила ложку на стол, огонь в очаге вспыхнул. И в отсвете пламени Блюма вновь увидела то, что когда-то заставило ее пуститься в бегство.

Лицо Смерти.

Это, конечно же, было ее собственное лицо – морщинистое и дряблое, с седыми, тонкими как паутинка волосами, но темно-серые глаза и острые скулы не узнать невозможно.

Лицо Блюмы.

– Почему? – спросила Блюма. – Почему ты такая?

Смерть нахмурилась.

– Я бы могла задать тебе тот же вопрос. Вам всем страшно видеть мое лицо, а мне горько видеть ваши.

Блюма глядела на бурлящий котел с супом и думала: получается, Вестница приходит в свой черед к каждому из нас. Получается, всех нас объединяет по крайней мере одно – ее приход.

Выходит, так милосерднее. Выходит, ужасное лицо Вестницы смерти напоминает всем нам, что мы не одиноки.

– Спасибо, – тихо сказала Блюма.

Чтобы это понять, нужно знать, что лицо Смерти постоянно меняется и преображается.

Чтобы это понять, нужно взглянуть за пределы собственного смертного облика.

А на это способен не каждый.

*

В отсвете пламени Йегуда-Лейб увидел: у Смерти его собственное лицо.

С ужасом и негодованием он понял: сказав «Твое время не пришло», Ангел должен был добавить «пока».

Йегуда-Лейб понял: это его Смерть, и пока она жива, над ним будет висеть угроза.

Сердце зашлось от боли. Он снова схватил кинжал и размахнулся, чтобы воткнуть его Ангелу в горло.

Пальцы Ангела перехватили рукоять, в последний момент отвели удар.

– Что ты делаешь?

– Хочу от тебя избавиться, – сказал Йегуда-Лейб. – Раз и навсегда.

– Почему? – спросил Ангел.

– Потому что у тебя мое лицо, – ответил Йегуда-Лейб. – Потому что ты моя Смерть. Потому что или ты, или я.

– Ты слишком горячишься, – покачал головой Ангел.

– Да, – грустно сказал Йегуда-Лейб, – как всегда.

– Как ты думаешь, что станется с тобой, если ты избавишься от Смерти? – спросил Ангел. – Что станется с овцой, отбившейся от стада? Что станется со свечой, оставленной на ветру?

Йегуда-Лейб кивнул.

– И все же я рискну.

*

– Спасибо, – тихо сказала Блюма.

Обернулась – и поразилась: глаза Вестницы были расширены от ужаса.

Побелевшими от напряжения пальцами она сжимала ложку, которая словно зависла в воздухе, и острый край тянулся к ее горлу.

– Эй, – окликнула Блюма. – Эй!

Но Смерть не отвечала. Она глядела невидящим взором, словно была занята куда более срочным делом.

Что происходит?

При свете пламени в очаге Блюма заметила отражение на зеркальной поверхности ложки. Сначала она решила, что это капли ее крови из порезов на щеках, но нет, в ложке отражался красный шерстяной шарф. А над ним – его лицо.

Тогда она окликнула его по имени:

– Йегуда-Лейб!

*

– Йегуда-Лейб!

Он растерянно заморгал. Это говорил не Ангел.

– Йегуда-Лейб! – снова повторил тот же голос. – Что ты делаешь!

– Пытаюсь спастись.

– Да нет же, – возразил голос. – Уж поверь мне.

– Кому тебе? – недоуменно спросил Йегуда-Лейб.

– Посмотри внимательнее, – сказал голос и добавил мягче: – Даже тут ты не один.

Не один? Конечно же, один.

– Посмотри внимательнее, – повторил голос.

И он всмотрелся. И увидел.

По привычке он предпочитал смотреть живым глазом – так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.

– Блюма…

– Уж поверь мне, – сказала Блюма. – От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.

– Но почему у него мое лицо?!

– Потому что у нее и мое лицо, – отозвалась Блюма. – Посмотри внимательнее.

И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.

Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили когда-либо или будут жить от начала времен и до своей смерти.

– У нее мое лицо, у нее твое лицо, – сказала Блюма. – Не нам выбирать.

Йегуда-Лейб не мог сдержать дрожи.

– Блюма, – сказал он, – Блюма, мне страшно.

– Все хорошо, – сказала Блюма.

У Йегуды-Лейба уже не оставалось сил сопротивляться этой холодной и ужасно острой штуке, которую он сжимал в руках; он больше ничего не мог сделать, вообще ничего.

Потому что тьма создает свет. Потому что ложка создает суп. Потому что овчарка создает стадо.

Йегуда-Лейб невероятно устал.

– Позволь мне жить, – сказал Ангел Смерти.

Уже не сдерживая рыданий, Йегуда-Лейб швырнул орудие Ангела Смерти к подножию очага.

Домой

Упрятав кинжал в складки черного одеяния, Ангел Смерти медленно выпрямился у очага.

– Если б у меня было право мстить, – он говорил ровным голосом, подавляя гнев, – я бы вас в порошок стер, не сомневайтесь.

Обессиленный Йегуда-Лейб так и сидел, привалившись к очагу; Блюма с трудом поднялась на ноги.

– Уходите! Вы не можете тут оставаться.

Блюма устало повернулась к двери.

– Этот путь вам заказан, – сказал Ангел Смерти. – Никому не дано войти в эту дверь и из нее же выйти.

– А как нам тогда уйти? – спросил Йегуда-Лейб.

Смерть хранила гробовое молчание.

– Через окно? – спросила Блюма.

Смерть оставалась безучастной.

Блюма осторожно подошла к окну и открыла его.

– Куда нам идти? – спросил Йегуда-Лейб.

– Покажешь нам дорогу? – спросила Блюма.

– Нет, – ответил Ангел Смерти. – Нет никакой дороги. Вы видели мое лицо, и теперь каждый ваш шаг вперед, покуда мы снова не встретимся, будет вести лишь по одной дороге – ко мне.

– Ясно, – кивнула Блюма. – Тогда мы не пойдем вперед. Мы пойдем задом наперед.

– Но в каком направлении? – спросил Йегуда-Лейб.

Блюма выглянула в открытое окно.

– Если движешься, направление куда менее важно, чем принято думать. Это каждый знает.

Она забралась на подоконник и спиной вперед полезла из окна.

– Идешь?

*

С того момента, как Ангел Смерти переправился через реку в Тупик, до того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб выбрались из Башни Смерти, прошло всего семь земных дней – столько длится шива. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.

А вот обратный путь – задом наперед – дается куда медленнее.

Целую вечность, как им казалось, брели они вслепую по траве, а Смерть продолжала пристально следить за ними из окна своего маленького домика.

Ангел Смерти и правда был зол. Но так долго он следил за ними совсем по другой причине.

Дело в том, что пока Йегуда-Лейб не приставил ему прямо к горлу тот клинок, что разрезает все, к чему прикоснется, Ангел Смерти кое-чего не понимал. Умоляя пощадить его, он услышал не только свой голос, но и неисчислимое множество других молящих голосов – на разных языках, в разных местах, в разные времена – с самой первой смерти, постигшей этот мир. И он прозрел.

Это и есть ответ. Всех и каждого.

Вот эти двое из Тупика, обессиленные, израненные, измученные, – они знали, что с ними в конце концов случится, и все равно не отступили.

И наблюдая за ними в окно, Ангел испытывал не только гнев, но и что-то вроде нежности.

Тяжело ведь целый год вслепую пробираться через высокую траву – даже если у тебя полно сил. Раз за разом Ангел видел, как они помогают друг дружке, поддерживают, не дают упасть. Две красные петельки, сплетенные вместе в бесконечном шарфе жизни.

Теперь Ангел будет по ним скучать, как скучают по друзьям, – так, как сказал ему Ребе.

Покуда они снова не встретятся.

*

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Время больше ничего не значило. Даже медленно увеличивающееся расстояние между ними и маленьким домиком не имело никакого значения.

Существовало только движение: вспять, неуклюже, вслепую.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Нельзя оборачиваться – ни на миг.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Согретая солнцем земля, высокая мягкая трава под босыми ногами.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

В какой-то момент им стали попадаться разные странные вещи. Изрешеченный пулями нагрудник. Окровавленное белое одеяние. Разбитые очки.

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

Вскоре разного рода рухлядь стала попадаться чаще: побелевшие кости, размокшие книги, каменные обломки. Бородатый череп. Разодранное молитвенное покрывало.

Вперед! Вперед!

И задом наперед!

День за днем. Неделя за неделей.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Окошко все уменьшалось, день за днем, неделя за неделей, а Темный Вестник наблюдал, как они отдаляются.

И внезапно, словно сморгнули слезу, Ангел исчез из крошечного окошка вдали.

Позже Йегуда-Лейб полностью осознает то, что узнал тогда, но сейчас, по правде говоря, они просто шли – шаг за шагом, шаг за шагом.

Существовал только путь. И только они двое.

Когда один спотыкался, другая протягивала руку. Когда одна уставала, другой ее приободрял. Когда один думал, что свихнется уже от бесконечного монотонного движения вспять, он видел лицо другой – такое же измученное, но решительное.

Снова и снова.

Назад и вспять.

Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

Шаг за шагом, шаг за шагом.

Со временем трава под ногами стала редеть; теперь они шли по широкой равнине, заваленной мокрой черной одеждой – пальто и платьями, шляпами и платками, брюками и чулками… Повсюду, насколько хватало глаз, тряпки хлюпали, перекручивались, перепутывались рукавами и штанинами.

И вот уже ни травинки, лишь до самого горизонта – груды брошенной черной одежды, чавкающей под ногами.

А Блюма и Йегуда-Лейб все шли. Снова и снова. Месяц за месяцем. Шаг за шагом.

Похолодало, голые ноги стыли и краснели, одежда под ногами подмерзала.

Малу-помалу пошел снег.

Они шли и шли, назад и вспять, а снег постепенно засыпал все вокруг.

Траурные одежды, покрытые снегом и льдом, обретали плоть, становились все заметнее. К Блюме и Йегуде-Лейбу тянулись перекрученные рукава, в них тыкали перчаточные пальцы.

Но они шли дальше.

Снова и снова.

Вскоре под снегом уже ничего не было видно – остались только белые сугробы, только заснеженные холмы и долины до горизонта.

Снова и снова.

Назад и вспять.

Снег валил все сильнее и сильнее, сгущался белой пеленой.

И задом наперед, шаг за шагом.

Выл ветер.

– Блюма? – окликнул Йегуда-Лейб.

– Йегуда-Лейб? – окликнула Блюма.

Где-то звонил колокол.

Руки наталкивались на тусклую белую пустоту.

И внезапно оба, словно споткнувшись одновременно о порог, упали на спину.

С того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб покинули Башню Смерти, до того момента, как они упали, прошел один земной год – столько длится кадиш. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.

А вот обратный путь дается куда медленнее.

*

Блюма и Йегуда-Лейб упали бок о бок на хрустнувший снег. Колокол все звонил, и гудящее эхо висело в воздухе, словно теплый запах ночного костра.

Там, где они очутились, снегопад давно прекратился; снег улегся и умялся, подтаял и снова замерз, маленькая полянка покрылась блестящей ледяной коркой.

Где же они?

Они шли долго, это Блюме было ясно. Ноги болели, ступни онемели от холода, они шли и шли, шаг за шагом, шаг за шагом, пока не свалились. Привыкнув за долгие месяцы к ритму ходьбы, она чувствовала себя неуютно и беспокойно, словно непременно нужно было идти дальше.

Почему они остановились? Почему упали?

Отряхнув голову от снега, Блюма взглянула на свои босые красные ноги и поняла, обо что споткнулась: будто дожидаясь ее, на снегу аккуратно стояли старые ботинки, которые она сбросила на пороге дома Смерти, и толстые шерстяные чулки свисали с них как дразнящиеся языки. А рядом – кожаные башмаки Йегуды-Лейба с перекрученными шнурками.

Блюма села и радостно потянулась за ботинками.

– Йегуда-Лейб, – позвала она не глядя, зная, что он рядом.

Йегуда-Лейб тоже поднял голову и, увидев башмаки, не то хмыкнул, не то облегченно выдохнул.

Они посидели рядышком, натягивая на ноги носки и чулки, просовывая шнурки в дырочки, завязывая двойные узлы.

Крупные капли воды барабанили вокруг по заледеневшему насту.

Блюма согнула и выпрямила ноги, встала, потопала, чтобы согреться, пошевелила пальцами в шерстяных чулках.

Йегуда-Лейб все еще сидел на снегу, любуясь на свои ноги в башмаках.

Звон не умолкал, и Блюма обернулась на звук: кто-то подвесил к низкой ветке березы бронзовый колокол, видавший виды и позеленевший от времени.

Блюма осторожно протянула руку и прижала язычок колокола; затянувшийся звон утих, и в наступившей тишине Йегуда-Лейб услышал журчание воды неподалеку.

– О, приятно видеть вас снова, – раздался голос неподалеку.

Знакомый голос, и лицо знакомое, но никогда раньше ни Блюма, ни Йегуда-Лейб не слышали, чтобы он говорил так разборчиво.

– Мотке? – поразилась Блюма.

– Привет! – помахал тот.

И Йегуда-Лейб внезапно понял, где они.

За сутулой спиной улыбающегося Мотке видна была быстрая река и лодка, за ними – раскисшая дорога, ведущая в Тупик, и еще дальше – первые покосившиеся домишки местечка.

– Блюма! – воскликнул Йегуда-Лейб.

Но измученная, голодная и счастливая, она уже и сама поняла.

– Вижу.

– Сдается мне, что вы хотите на другую сторону, – сказал Мотке.

– Да, – кивнула Блюма, а Йегуда-Лейб добавил: – Пожалуйста.

Мотке улыбнулся еще шире.

– С превеликим удовольствием.

Ноги подкашивались, но Йегуда-Лейб заставил себя встать.

– Прежде чем мы отправимся, – сказал Мотке, – должен предупредить вас об одном неприятном обстоятельстве: чтобы я мог вернуть вас из того места, куда вы ушли, вы должны мне заплатить.

– Погоди, – сказала Блюма, – но разве тебе не платит община Тупика?

– Боюсь, это совсем другая переправа, – виновато поморщился Мотке.

Йегуда-Лейб и Блюма принялись шарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного, но Мотке остановил их.

– Мне нравится ваше рвение, и все же долгий опыт позволяет мне вернее определять ценность вещи, чем ее владельцу. Позволите?

– Конечно, – сказал Йегуда-Лейб.

Мотке действовал быстро и решительно, его заскорузлые, мозолистые руки тщательно обхлопали плечи, локти и запястья Йегуды-Лейба, дотронулись до головы, прошлись по груди.

Минуту спустя Мотке принял решение.

– Стой спокойно, – скомандовал он и, слегка надавив на лоб, запустил два ловких пальца в глазницу, где когда-то был правый глаз, и вытащил вращавшуюся там старую монету.

В голову хлынул холодный воздух.

Монета в ладони Мотке подрагивала и билась, словно вытащенная из воды рыбка.

– Твой перевоз оплачен, – объявил Мотке.

С Блюмой, однако, дело обстояло сложнее.

Мотке проверял снова и снова – и с каждым разом все больше хмурился.

– Ой-ой-ой, – сказал он, – у тебя слишком мало того, что не было бы частью тебя.

Этим можно было бы гордиться, подумала Блюма, но сейчас она просто испугалась, что не удастся вернуться домой.

– Может, хоть что-то?

Они немного поторговались по поводу единственного оказавшегося у нее постороннего предмета: Блюма совсем забыла о вырванном из Данталиона листе, который она засунула в карман. Мотке заинтересовался, внимательно проглядел, зачитал вслух отрывок («проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть…»), но все же объяснил, что не может принять в уплату за перевоз краденое.

Безнадега!

– А может, мы переправимся и принесем тебе плату? – предложил Йегуда-Лейб. – Наверняка в Тупике мы что-нибудь найдем.

– В долг не могу, – покачал головой Мотке.

– А если я переправлюсь и вернусь с платой за нее?

Мотке снова покачал головой:

– Я очень рад вас видеть, но еще больше буду рад, если мне не придется видеть вас снова. Это непросто – перейти на другую сторону и вернуться.

– Но что же делать? – расстроился Йегуда-Лейб.

– Нельзя пересечь границу, не заплатив за перевоз, – сказал Мотке. – Правила очень древние и очень строгие.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Блюма. – Я хочу заплатить. Я хочу попасть на ту сторону. Что я могу отдать?

Мотке с опечаленным видом пожал плечами.

Обоих охватила паника; вокруг тяжело падали капли талой воды. Что делать?

– Ну что ж, – помолчав, сказал Мотке, – плата внесена, и я должен переправить своего пассажира.

– Подожди! – воскликнула Блюма.

– Нет! – крикнул Йегуда-Лейб.

– Я все понимаю, – сказал Мотке, – но без платы…

И снова пожал плечами – мол, что тут поделаешь. Повисло молчание.

Йегуда-Лейб стал судорожно разматывать шарф.

– Вот. Это правда ценная вещь. Возьми.

– Не надо! – крикнула Блюма. – Зачем ты…

– Перестань, – отмахнулся Йегуда-Лейб.

Мотке бережно взял в руки шарф.

– О, это очень высокая цена, – сказал он.

Йегуда-Лейб собирался перечислить достоинства шарфа: как мать связала шарф, чтобы сыну было тепло, как шарф помог спастись, как пропитался кровью его отца, как вернулся к нему в невероятных обстоятельствах и как согревал и оберегал на пути к Смерти и обратно. Но Мотке, похоже, не нуждался в пояснениях.

– Ты уверен? – переспросил он.

Йегуда-Лейб кивнул.

– Хорошо.

Мотке медленно провел руками по всей длине шарфа и забрал все красное. Потом он аккуратно сложил шарф из некрашеной шерсти и протянул Йегуде-Лейбу. И повернувшись к Блюме, объявил:

– Твой перевоз оплачен.

*

– Какая нелепость! Какая непроходимая глупость!

Дума и Маммон, древние и облеченные властью демоны, преклонили колени перед Ангелом Смерти.

– Я никогда не верил, преподобнейший, что ему это удастся, и, может, это меня несколько опраядывает, – тихо сказал Маммон.

– Ох, – вздохнул Ангел, – нелепо, глупо и жестоко к тому же.

– Надеюсь, ты меня простишь, преподобнейший, но не могу не отметить, что на нашем собрании не хватает Лилит, – сказал Маммон.

– Лилит сбежала.

– А что, так можно было? – осклабился Маммон.

От ярости черные крылья Ангела Смерти вспыхнули.

– Твоя всегдашняя дерзость, Маммон, меня не умиляет. Видно, ты еще не в полной мере осознал тяжесть своего положения.

– Ну да, я как раз хотел поговорить об этом, – подхватил Маммон. – В конце концов, я ведь выступил против мальчика. Я понес огромные расходы, собрал на личные средства громадную армию, чтобы помешать ему добраться до тебя. Если уж на то пошло, тебе бы следовало возместить мне…

Ангел перебил его:

– Ты привел его сюда. И если бы Дума не забрал его у тебя…

– Ну так Дума же забрал его у меня.

– Хватит! – повысил голос Ангел Смерти. – Мой долг – поддерживать Вечный Порядок в этом мире. Я обвиняю тебя в подрыве этого порядка и признаю тебя виновным.

– Погоди, но разве я не имею права на защиту?!

– Нет, не имеешь, – ответил Ангел. – И если бы даже имел, я бы не принял это в расчет. Итак, ты немедленно и навечно изгоняешься отсюда и не можешь взять с собой ничего – ни имущества, ни титулов.

– Давай… давай не будем так торопиться, – стал заикаться Маммон. – Твое решение чревато опаснейшим безвластием.

– Трогательная забота, – холодно отозвался Ангел Смерти. – У тебя ведь есть дворецкий? Высокий такой? В модных брючках?

– Да. Но при чем тут…

– Все твои владения перейдут к нему. Так что статус-кво сохранится.

– Понятно, – подавленно произнес Маммон. Потом поднял голову: – Все так, я ужасно ошибся, я неправильно оценил ситуацию. Прости великодушно! В будущем я постараюсь действовать умнее.

– Здесь у тебя нет будущего, – отрезал Ангел.

– Но… но ведь мы можем прийти к какому-то взаимовыгодному соглашению?

– Прощай, Маммон, – сказал Ангел.

И маленький демон с истошным воплем исчез, только эхо раскатилось.

Повернувшись к Думе, Ангел заговорил гораздо мягче:

– Брат! – Генерал поднял на него глаза. – Мне очень грустно видеть тебя здесь.

Окровавленный и измученный Дума не реагировал.

– Мне было бы трудно отослать тебя отсюда. Но если то. что мне рассказали, правда…

Дума молчал.

– Мне сказали, что ты участвовал в заговоре, хотел сместить меня и занять мое место. Это правда?

Дума не произнес ни слова.

– Прошу тебя, поправь меня, если это не так.

Дума по-прежнему молчал.

– Понятно, – сказал Ангел. – Встань.

Дума вскочил на ноги, и Ангел Смерти со вздохом вынес приговор.

– Дума, Вестник Разрушения, ты изменил своему долгу. Ты совершил ошибку и не раскаиваешься. Вечный Порядок должен быть соблюден. Поэтому, как правитель этого края, ради неисчислимых имен Единого, я лишаю тебя звания и освобождаю от всех твоих обязанностей. Ты тоже изгнан. Иди и живи среди смертных до той поры, пока сам не умрешь и не подвергнешься разрушению.

Молча кивнув, Дума вскинул руку в последнем салюте. И исчез.

*

На следующий день после смерти Ребе Янкель-сплетник принес из Жабинска эту весть.

Многие в Тупике вздыхали и грустно качали головами, но сильнее всех горевал Исер Фрумкин. Он издавна любил слушать рассказы о Ребе и его великих чудесах, издавна вынашивал тайные планы добраться через лес до Жабинска и стать учеником Ребе.

Но теперь этому не бывать. Теперь он обречен стать таким же, как отец, – мясником в маленьком местечке, и что толку тогда в учении.

Эта мысль была невыносима.

И то, что отец всегда пренебрежительно относился к святости Ребе, не помогало, скорее наоборот. Смерть Ребе не вызвала у Моше-Давида Фрумкина благоговения, и между отцом и сыном немедленно разгорелась перепалка. Еще и поэтому, а не только из-за желания попрощаться с Ребе, Исер решился снова тайком пробраться в Жабинск.

Вечером он лег полностью одетым, у кровати стояли расшнурованные башмаки и дорожная сумка. С первыми лучами солнца он встанет и отправится в путь. Придет в Жабинск, туда, где сидят шиву по умершему, почтит память Ребе, а потом вернется домой, и пусть отец злится сколько угодно.

Однако в ту ночь Исеру приснился сон, который навсегда изменил его планы.

Во сне он сидел в синагоге в Тупике и лихорадочно читал молитвенник, в котором вместо страниц были сухие осенние листья.

И тут он услышал голос. Рядом с ним сидел Ребе, хотя еще минуту назад никого тут не было.

Исер никогда не видел Ребе, но образ старика в его сне был удивительно достоверным – каждая морщинка и каждый волосок на своем месте.

Ребе посетовал, что им так и не довелось встретиться, – он уверен, что, став одним из его хасидов, Исер много бы ему дал.

Исер горячо запротестовал: это бы он много получил, а вовсе не Ребе!

Но Ребе его перебил. Очень важно понимать, сказал он, что не только хасид обогащается мудростью, учась у своего Ребе, но сам Ребе обогащается еще больше. Ведь хасид доверяет Ребе частицу своей души для хранения и просвещения, и эти осколки душ и дают Ребе его силу. У Исера прекрасная и достойная душа, и тому Ребе, которому он ее доверит, очень повезет.

Исер страшно удивился, он никогда не думал о том, чтобы стать учеником другого Ребе. Но Жабинский Ребе настаивал: это его долг и его судьба.

Перед глазами Исера проплыла череда воображаемых мудрецов – седобородых, в черных сюртуках и с вьющимися пейсами. Как же узнать, за кем из них последовать?

Тут Жабинский Ребе улыбнулся и накинул на голову талес. Почему-то все это время у него на голове была меховая шапка Моше-Давида, которую Йегуда-Лейб втоптал в грязь и безнадежно испортил.

– Первый же человек, кто бы это ни был, который скажет тебе слова «все и ничего», будет твоим Ребе.

– Все и ничего, – повторил Исер.

Жабинский Ребе кивнул.

– Кто бы это ни был.

Зашумел ветер, и Исер увидел, как рассыпаются и разлетаются осенние листья из молитвенника.

Когда он поднял глаза, Ребе рядом уже не было.

И с этим Исер проснулся.

Занималось утро.

Быстро и бесшумно он выбрался из дому и направился мимо кладбища прямиком в лес.

К тому времени, как Исер добрался до Жабинска, он уже позабыл про свой сон. В городе толпился народ: тут оставалось множество хасидов, прибывших на свадьбу Рохл, внучки Ребе, и еще больше людей собралось, когда пришла весть о кончине Ребе.

Тем страннее ему показалось встретить на окраине Жабинска молодую девушку в дорожной одежде, которая вглядывалась в лес за его спиной.

– Добрый день, – окликнула она Исера. – Ты из Тупика?

– Да, – кивнул тот.

– А что там дальше?