Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Гавриэль Савит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Правила сделки

Каждый знает: с наступлением темноты на кладбище нельзя сходить с тропы. Но и в ночном лесу сбиться с пути – скверное дело.

Ворон летел теперь так высоко, что Йегуда-Лейб едва мог разглядеть его в сумерках, к тому же мешали верхушки деревьев. Потом деревья поредели, и сквозь полог хвои стало лучше видно; впрочем, он скорее не видел, а угадывал положение ворона по тени, закрывающей звезды.

Все дальше и дальше! Йегуда-Лейб глядел во все глаза и упорно пробирался вперед. Его не могли остановить ни холод, ни темнота, он следовал за вороном.

Снег валил все гуще, тьма делалась все непрогляднее.

Почти все время Йегуда-Лейб смотрел вверх и не удосужился заметить, когда среди деревьев начали появляться надгробия. Только поддев ногой что-то вроде корзины из ломких прутьев, он взглянул вниз.

Он уперся коленом в посеревшие от времени ребра грудной клетки.

И тут до него дошло: его окружают могильные камни. Имена и даты на них стерлись от времени и непогоды. Некоторые надгробия заросли колючим кустарником, другие полностью засыпал снег.

Но ворон летел вперед, и Йегуда-Лейб гнался за ним, он не мог остановиться.

Картина постепенно менялась: деревьев становилось все меньше, а надгробий все больше. Подходя к одному из последних деревьев – громадному узловатому дубу, широко раскинувшему голые ветви над редколесьем, Йегуда-Лейб услышал странные звуки. Это длинные сучья бились друг о друга и звенели на ветру. И были они не деревянные – костяные.

Йегуда-Лейб застыл на месте. Еще несколько часов назад он бы посмеялся над сказками о костяных деревьях. Так ведь он не поверил бы и в то, что встретит отца, что будет стоять над ним и смотреть, как кровь, а с ней и жизнь, вытекает на снег. Однако он своими глазами видел и умирающего отца, и костяное дерево.

Похоже, уже неважно, во что он готов поверить, а во что нет.

Ворон летел все дальше, и Йегуда-Лейб бежал за ним. Деревья расступились, открыв долины и холмы, усеянные могильными камнями; снегопад все усиливался, и Йегуда-Лейб мог видеть высоко в крутящейся мгле лишь крошечный светящийся шарик в горле ворона.

И когда мир почти поглотили снегопад и тьма, из мрака выступили неясные фигуры. Совсем близко.

Йегуда-Лейб отпрянул и затаился за низкой стеной склепа.

Их было много, колонна казалась бесконечной, солдаты за солдатами устало маршировали сквозь ночь.

Разномастные мундиры – грязные, рваные, окровавленные. У некоторых солдат не хватало пальцев, рук, а то и ног. Были там рассеченные саблей, изрешеченные картечью; Йегуда-Лейб заметил солдата, навылет раненного в живот пушечным ядром, – он тоже шагал сквозь снег.

Поразительная это была армия.

Скрючившись на снегу, Йегуда-Лейб наблюдал, как мимо него проходит Армия мертвецов. Они шли и шли. Казалось, они печатали шаг в ритме его сердца. И это не было простым совпадением. Его завораживало это движение – шаг, еще шаг, еще… Это могло длиться бесконечно. Даже по ту сторону смерти.

Йегуда-Лейб снова поглядел на небо. Из-за марша мертвецов он потерял отца из виду и запаниковал.

Но скоро его зоркие глаза заметили далеко вверху приглушенный мерцающий свет, и свет этот приближался кругами. Ворон снижался, и во мраке все яснее проступала его цель.

Огромное, несуразное, фантасмагорическое сооружение в пяти минутах ходьбы от того места, где стоял Йегуда-Лейб.

Сокровищница владыки Маммона.

*

Блюма не могла избавиться от ложки.

Она перепробовала все: выбрасывала, оставляла на могильном камне, даже зарывала в землю – ничего не помогало; стоило ей отвести глаза, как ложка снова оказывалась в кармане юбки.

Уныние переросло в отчаяние, отчаяние – в ярость.

Блюма с воплем отшвырнула ложку подальше – та брякнула о камень.

Рухнула в снег – и вновь ощутила привычную тяжесть в кармане юбки.

И разревелась. Кончики пальцев болели. На снегу там и сям виднелись капельки крови.

Что делать? Ну что еще можно придумать?

Блюма скользнула взглядом по резной фигуре, которой раньше не замечала: через три-четыре ряда на плоском могильном камне сидела серая кошка, ну прямо как живая, и внимательно на нее смотрела. Лишь когда кошка вильнула хвостом, Блюма увидела в ее глазах отраженный лунный свет.

Девочка повернулась к ней спиной и осторожно пошла дальше. А когда обернулась, кошки не было.

Блюме стало не по себе.

Это всего лишь кошка, успокаивала она себя, обычная бездомная кошка.

Но в темноте снова сверкнули глаза, на этот раз повыше; с крыши склепа на нее уставилась серая кошка.

Блюма пошла быстрее, а обернувшись, увидела, как кошка в бесшумном прыжке перелетает на верхушку ближайшего памятника.

Кошка ее преследует!

Блюма огляделась вокруг, ища безопасный путь, но невдалеке обнаружились еще две кошки, а четвертая ловко запрыгнула на могильный камень.

Их глаза сияли, как мертвые звезды.

Она старалась не смотреть на их когти-бритвы и заостренные зубы.

Что им надо?

Тихо и медленно она пошла в ту единственную сторону, которая еще оставалась свободной. А когда оглянулась, кошки по-прежнему сидели и ждали, и их холодные глаза светились в темноте.

Они ее пасут!

Еще пару раз кошки появлялись рядом или впереди, направляя ее туда, куда им было нужно.

И только выйдя на залитую лунным светом прогалину, Блюма смогла их сосчитать: шесть серых кошек на шести ветхих надгробиях.

А посреди стояла женщина в белом одеянии – не старая и не молодая, не высокая и не низкая, не красавица и не уродина. Густые кудри, припорошенные снегом, рассыпались по плечам, щеки порозовели от холода. И не мигает.

– Приветствую, – проговорила она.

Кошки вокруг нее разом заулыбались.

– 3-з-здравствуйте, – запинаясь, пробормотала Блюма.

Женщина в белом не отводила глаз, и от ее взгляда Блюму бросало то в жар, то в холод.

– Сестры сказали мне, что кто-то перешел границы кладбища. Но я не думала, что это окажется кто-то вроде тебя.

У Блюмы пересохло во рту. «Кто-то вроде тебя»? Что она имеет в виду?

– Будь осторожна, – продолжала незнакомка. – Уже далеко за полночь, а кладбище – опасное место даже для самых опытных из нас. Как ты здесь очутилась?

– За мной гнались, – с трудом выдавила Блюма.

Незнакомка вздохнула, сделала шаг вперед, и Блюма увидела, что она босая. У самой Блюмы ноги вконец замерзли, хоть она была в ботинках и толстых шерстяных чулках.

Женщина в белом одеянии помолчала, оглядела не мигая девочку с ног до головы. Кошки подергивали хвостами.

– Да, – задумчиво сказала она, – много кто на кладбище готов запустить в тебя когти. – И повернулась к кошкам. – Сестры!

По ее знаку шесть серых кошек обернулись женщинами в серых одеждах; они стояли, прислонившись спиной к надгробиям.

– Мне кажется, девочка не должна одна бродить по кладбищу. Согласны?

Серые женщины стали молча совещаться, они переглядывались и перемигивались, Блюма не поспевала за их быстрыми безмолвными репликами.

Она совсем растерялась. В кармане юбки притаилась ледяная ложка и не собиралась оставлять ее в покое. Больше всего на свете Блюма хотела избавиться от ложки. Но раз уж избавиться не удалось, нельзя ее никому показывать.

И тут – ужас! – ложка зашевелилась.

Блюма осторожно сунула руку в карман и обхватила ледяной черенок, словно желая успокоить ложку.

«Ну же, ну… – едва дыша, мысленно повторяла она. – Ну пожалуйста…»

А подняв голову, обнаружила: из темноты на нее таращатся семь пар глаз.

Женщина в белом одеянии уставилась на карман Блюминой юбки.

Не отводя взгляда, она заговорила:

– Идем. Решено. Ты пойдешь с нами.

Развернулась и двинулась во тьму.

Серые сестры, дружно поднявшись на ноги, а может, на лапы, торопились следом, обходя могилы, легко перепрыгивая с камня на камень.

Блюма вовсе не была уверена, что с ними будет безопаснее, чем в одиночку, но две кошки замыкали шествие и следили за ней. Что будет, если не подчиниться, ей не хотелось выяснять.

Вот так началось Блюмино путешествие с древней демоницей Лилит и сестрами-лилинами.

*

Сокровищница Маммона представляла из себя беспорядочное нагромождение стен, подпорок, галерей, арок и колонн. К тому времени, как Йегуда-Лейб дошел до нее, ворон успел влететь в одно из окон верхнего этажа.

Значит, ему тоже туда.

В Сокровищницу можно попасть разными путями. Хочешь пройти сам – вот тебе открытая арка, ждешь приглашения – вот тебе дверь, которая распахивается от легкого стука. А мальчишки вроде Йегуды-Лейба, которые считают, что имеют право войти куда угодно, и при этом уверены, что их туда не пустят, всюду натыкаются на замки и преграды, на цепи и засовы, но в конце концов находят за углом маленькую неприметную дверцу и поворачивают ручку.

Из осторожности, а также по привычке Йегуда-Лейб оставил дверь за собой приоткрытой. Глупо запираться там, куда тебе не положено соваться.

Он очутился в полутемной комнате. Грубо сколоченные полки теснились от земляного, а может, просто покрытого толстым слоем грязи пола до низкого прогибающегося потолка.

Никому не дано увидеть все сокровища Маммона.

По условиям договора, некогда заключенного между двумя могущественными демонами – Маммоном и повелителем слухов Данталионом, все хранящиеся здесь сокровища должны быть переписаны. Но каталог, который составляется уже много веков, и сегодня далек от завершения. Так, среди бесчисленных его томов двадцать семь (по пятьсот страниц в каждом, от двадцати пяти до тридцати записей на странице) описывают одну лишь коллекцию фарфоровых чашек Маммона. В этих двадцати семи томах не упоминаются ни фарфоровые чаши (которых тут множество), ни фаянсовые чашки (которых еще больше), ни любые другие сосуды из фарфора и прочих материалов.

Поначалу Йегуде-Лейбу показалось, что вещи в этом хранилище просто свалены в беспорядке, но вскоре в хаосе комнат с низкими потолками он обнаружил некую систему. Вот несколько полок с затупившимися острыми предметами – кухонными ножами, иголками и булавками, осколками стекла. Справа – полка с древними манускриптами, которые давно уже невозможно разобрать. Следы грязи и глины на нижних полках ясно указывали: эти предметы выкопаны из земли.

Вещи, вещи, вещи – казалось, им нет конца.

Из любопытства Йегуда-Лейб стащил с верхней полки старую карту, но с нее клочьями полетела пыль, и он так расчихался, что решил, по возможности, ничего не трогать.

Он шел все дальше и дальше. Куда делся ворон? Где отец?

Тут не было ни окон, ни ламп – по крайней мере, горящих, а полки начали смыкаться, погружая его во все более плотную тьму. Вскоре он уже не видел, куда идет, и осторожно пробирался вперед на ощупь; проводя руками по шершавым доскам, он занозил пальцы.

С каждой минутой Йегуда-Лейб нервничал все сильнее.

В темноте и тишине время потеряло смысл, пошло кругами. Сколько прошло времени? Кто мог бы определить? Да и существовало ли время вообще?

Думая об этом, Йегуда-Лейб наподдал ногой большой мешок с тем, что несомненно было человеческими зубами. Он выругался и попятился, зацепившись штаниной. И именно в такой позе, наклонившись и изогнувшись, он случайно разглядел сквозь завалы барахла нечто.

Намек на мерцающий свет. Дверь. А за дверью горит огонь.

*

Лилит шла одна в холодном голубоватом свете луны. Ее спутницы-кошки оставляли на снегу легкие следы – тут царапнул коготь, там мазнул хвост, – но от ее босых ног следов не оставалось.

Долгое время Блюма шла с ними, не говоря ни слова; она была не уверена, что хочет идти дальше, и не уверена, что может остановиться.

Время от времени одна из лилин догоняла Лилит – то серая кошка вспрыгивала к ней на плечо, то серая женщина оказывалась с нею рядом, – и они недолго шли вместе, в молчании или тихо беседуя. Казалось, для Лилит неважно, сопровождает ли ее кто-то. Вернее, казалось, что ее всегда кто-то сопровождает, даже если рядом никого нет.

Путь, которым они шли между могил, был длинным и извилистым. Да приведет ли он вообще куда-нибудь? – засомневалась Блюма. Капризная тропинка вилась во все стороны, словно подчинялась лишь прихоти Лилит.

Как только Блюма об этом подумала, заговорила одна из серых женщин:

– Тут не так, как в мире живых. Направление куда менее важно, чем принято думать.

У Блюмы екнуло сердце. Если это не мир живых, то что? Она повернула голову и увидела только серую кошку.

– Но мы же куда-то идем? – выкрикнула Блюма в темноту.

– Конечно, – раздался голос за ее плечом.

Блюму это не убедило, и она тихонько прошептала, едва слыша саму себя:

– А куда?

Идущая впереди Лилит ответила, не поворачивая головы:

– В Жабинск. За невестой.

Что за бессмыслица! В Тупике все знают: самая короткая дорога в Жабинск ведет через лес, и это явно была не она.

И снова голос – такой тихий, что непонятно, звучит он у нее в ушах или в голове:

– Направление куда менее важно, чем принято думать.

– Это нелегко понять, – заговорила идущая сбоку серая женщина. – В мире, из которого ты пришла, люди передвигаются по земле. Здесь же движется земля, а люди неподвижны.

Блюма потрясла головой, чтобы отогнать видение: ее бабушку опускают в холодную землю.

– Но я знаю лучшую дорогу в Жабинск.

– Это не для нас, – покачала головой лилина.

– Существуют правила, – добавила другая.

– Кладбище – обитель со многими дверями, – послышалось сбоку. – Можно войти там, где умирает живой.

– А вот вернуться обратно куда сложнее.

Лилит приостановилась, изучая проход между двумя памятниками.

– Но в Жабинске будет свадьба.

– Ты слышала?

– Званы все.

– Все подряд.

– Без исключения.

– И мертвые и живые.

– И прочие.

– Хоть в обычное время нам закрыт доступ в мир живых.

– Приглашение живого помогает прорвать барьер.

У Блюмы голова шла кругом.

– Будь начеку.

– Следуй за нами.

– Можно войти на кладбище там, где умирает живой.

– А ты следуй за нами.

– И будь начеку.

– Нас направляет Лилит…

– Мы сможем вернуться, – сказали сестры-лилины, – туда, где живут смертные.

*

Что-то было не так. Комната была какая-то неправильная.

Хотя Йегуда-Лейб потерял счет времени, но он никак не предполагал, что бродил среди полок полгода. И все же в окне перед собой он собственными глазами видел серый и пасмурный летний вечер.

Как такое может быть?

Он осторожно двинулся вперед.

Перед ним была биллиардная с бархатными портьерами и деревянными панелями. В камине догорал огонь, на краю стола стоял бокал бренди, валялись кии; казалось, игру бросили на середине. Комната выглядела так, будто обитатели покинули ее пять минут назад, и в то же время так, будто никого тут не было долгие годы.

И то и другое было правдой. Маммон скупал не только вещи, но и места, и мысли, и воспоминания. И много чего еще.

Когда Йегуда-Лейб толкнул дверь в дальнем конце комнаты, увиденное разом успокоило его и встревожило. Перед ним снова оказалась биллиардная – в голубых тонах, а не в красных, как первая. Но здесь за окном мелкий дождик поливал бурые осенние листья.

Йегуда-Лейб оглянулся. За окном в первой комнате летнее солнце освещало зеленую листву.

Ему стало не по себе. Время в комнатах текло по-разному.

Йегуда-Лейб хотел было шагнуть в голубую комнату, но громкий треск заставил его вздрогнуть и обернуться.

Игра за красным биллиардным столом продолжалась, шары изменили положение, бренди в бокале стало значительно меньше. При этом в комнате никого не было.

– 3-здравствуйте, – сказал он.

Ответа не последовало.

Он поежился. Может, пора выбираться отсюда?

И в это мгновение из глубины Сокровищницы донесся шум. Хриплое карканье.

Ворон! Отец!

Йегуда-Лейб ринулся вперед.

Сперва шли биллиардные – то прибранные и неиспользуемые, то насквозь пропахшие дымом сигар, в одной даже провалился потолок. Но потом мотивы изменились.

Вот комната, заставленная карточными столами, стулья отодвинуты, карты розданы. Там были и привычные масти – черви, пики, бубны и трефы, и совершенно незнакомые. Шляпы. Часы. Небесные тела. Уши.

Йегуда-Лейб оказался в каменной каморке, где не было ничего, кроме недоигранной шахматной партии, потом проскочил через дверь и очутился в длинном зале с деревянными стенами и с натянутой посреди зала сеткой – это была старинная теннисная площадка.

Карканье ворона эхом отдавалось по всей Сокровищнице.

Наконец Йегуда-Лейб прошел через тяжелые белые двери и очутился в роскошной галерее, где пол был устлан толстым ковром.

Тут. Карканье доносилось отсюда.

Галерея заканчивалась лестницей, и, заглянув в пролет, Йегуда-Лейб увидел на нижней ступеньке ворона. Тот исступленно хлопал крыльями и подскакивал, но не мог оторваться от пола. Неудивительно, что попытки были обречены на неудачу: ворон был весь обвешан драгоценностями – тяжелыми цепями, массивными золотыми кольцами, даже на голове у него была водружена корона; с таким грузом у бедняги не было ни малейшего шанса взлететь.

Йегуда-Лейб стремительно сбежал вниз, пролет за пролетом, поворот за поворотом, и, задыхаясь, сграбастал трепыхающийся, каркающий пучок черных перьев.

– Отдай мне его! – вскричал он, чуть не плача. – Отдай!

К его ужасу, ворон рассмеялся.

– Поздно.

– Что? Почему?

Но он уже и сам понял: птичье горло больше не светилось.

Словно лязгнув ножницами, ворон щелкнул громадным клювом; мальчик разжал пальцы, и птица с глухим стуком шлепнулась на пол.

– Что ты с ним сделал?

– Продал.

– Что-что? – непонимающе переспросил Йегуда-Лейб.

– У меня имелось одно, а нужно было другое, – прокаркал ворон. – Так устроен мир.

Йегуда-Лейб пришел в ярость. Он с трудом удержался, чтобы как следует не пнуть мелкого беса.

– Он же не твой… Как ты мог его продать?!

– Ха! Я, по крайней мере, за него кое-что получил, а что бы мог предложить ты?

Йегуда-Лейб смешался.

– Тогда скажи, где он.

Ворон снова хрипло рассмеялся.

– Придется тебе потолковать с владыкой Маммоном.

– Где? – скривился Йегуда-Лейб.

Ворон показал клювом на другой конец зала: большие двойные двери, одна створка приоткрыта.

Йегуде-Лейбу не терпелось найти отца; он бросил ворона в его тщетных попытках взлететь и не расспросил о подробностях сделки.

А зря.

Маммон коварен. И он не любит прямых путей, это всем известно.

*

Даже после всего увиденного зал за двойными дверями поразил Йегуду-Лейба.

В дальнем конце на возвышении – пустой золоченый трон. Перед ним – мраморный стол затейливой формы, заваленный грудой самых разных инструментов; чего тут только нет – газовая лампа, ювелирная лупа, пилы, стамески, резцы, зубила, шприцы…

– Это вы, милорд? – проскрежетал приглушенный голос где-то неподалеку. – Владыка Маммон?

– Болван, это же не он, – отозвался другой голос.

Йегуда-Лейб поморгал и наконец разглядел говорящих. Они сидели в ряд на грубых деревянных стульях у возвышения и чего-то ждали.

– Ты уверен? – озабоченно спросил первый – толстяк со слезящимися глазами. И снова обратился к Йегуде-Лейбу: – Это вы, милорд?

– Нет.

– Я же говорила! – насмешливо фыркнула тощая женщина, сидящая через пару стульев.

– Но когда же? – закричал толстяк. – Когда он придет?

– Наберись терпения, – отозвался третий – маленький человечек с совершенно круглой головой.

Йегуда-Лейб выбрал место рядом с ним и сел. Стул сразу же протестующе заскрипел.

– Тсс! – шикнул круглоголовый и махнул Йегуде-Лейбу, чтоб тот наклонился ближе. – Видишь его? – указал он на озабоченного толстяка, шагающего из угла в угол.

– Угу, – кивнул Йегуда-Лейб.

– Он пришел за ссудой.

– За ссудой?

– Ну да. И до сих пор не решил, что предложить в залог. Если подойдешь поближе, расслышишь, как он торгуется сам с собой.

Толстяк как раз проходил мимо, и Йегуда-Лейб услышал, как он бормочет:

– Сколько еще ждать? Тридцать, сорок тысяч лет? Да и согласится ли он?

Круглоголовый покачал головой:

– Неудивительно, что мы все еще ждем. Зачем вступать в переговоры, пока другая сторона сама делает за тебя всю работу?

Это Йегуда-Лейб понимал: пока ждешь, тревога мало-помалу съедает способность к сопротивлению.

– А вот там, – круглоголовый кивнул в другую сторону, – демоница, которая пришла выкупить то, что когда-то продала. Но она не уверена, что ей это удастся.

Йегуда-Лейб разглядел в полумраке тощую женщину, которая с равнодушным видом покусывала губу.

– Она хорошо подготовилась, – продолжал круглоголовый, – определила цену. Но тревога соседа изматывает и ее. Цена, которую она готова заплатить, понемногу растет.

Йегуде-Лейбу не понравилось, как улыбается его собеседник. Зубы у того были мелкие, но очень-очень острые.

– Она дозревает. Как яблоко на ветке. А у меня вопрос: твое дело может заинтересовать владыку Маммона? Если нет, я, пожалуй, вздремну.

– Мое дело неотложное, – пылко заверил его Йегуда-Лейб.

Круглоголовый уставился на него своими глазами-бусинками.

– Неужто?

– У меня кое-что украли и без спросу продали Маммону.

– А, понимаю, – кивнул круглоголовый. – А как ты собираешься получить свою собственность назад?

– Я думал, – начал Йегуда-Лейб, – если объяснить, как это вышло…

– Ха! – круглоголовый веселился от души. – Даром ты от Маммона ничего не получишь, можешь мне поверить, – и неважно, как это вышло.

– Раз так, я предложу ему обмен.

Тонкие губы скривились в ухмылке, обнажив пожелтевшие зубы.

– Ты? Да что у тебя есть?

Йегуда-Лейб растерялся. Он явился сюда без плана, и у него и правда не было ничего ценного. Запасная шапка? Пара картофелин?

– Не знаю…

Круглоголовый покачал головой.

– С каждой минутой дело представляется все менее срочным.

Йегуда-Лейб мучительно покраснел. Дело было срочным, что бы там ни думал этот зубоскал!

– Но…

– Пожалуй, я все-таки вздремну, – зевнул круглоголовый.

– Но…

– Разбуди меня, когда появится Маммон.

– Но…

Круглоголовый захрапел, да так громко, словно одновременно столкнулись сотни биллиардных шаров.

Тяжело вздохнув, Йегуда-Лейб опустился на стул. Ему совершенно не улыбалось просто сидеть и ждать.

Его взгляд упал на заваленный вещами столик перед возвышением. Можно отвлечься от тягостного ожидания. Он вскочил на ноги и подошел поближе.

Если перечень хранящегося в Сокровищнице был бесконечно длинным, то лежащие на столике вещи можно было бы назвать кратким конспектом этого перечня. Старый треснувший кувшин, несколько клавесинных клавиш, охапка сухих листьев… В центре лежал кожаный мешочек, перевязанный бечевкой, на который Йегуда-Лейб старался не смотреть: мешочек дергался и попискивал. И среди всяческого бессмысленного хлама стояла она. Маленькая стеклянная бутылочка, в которой горел огонек.

И это, несомненно, был свет его отца. Ничем иным это не могло быть.

Весь дрожа, Йегуда-Лейб обернулся. Озабоченный толстяк продолжал мерить шагами зал, тощая женщина смотрела в сторону, круглоголовый похрапывал. Никто не обращал на него внимания.

Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Странное чувство – словно он впервые встретился с отцом. Ему стало не по себе. Но как только он обхватил горлышко бутылочки, смятение растаяло.

Он думал, стекло окажется прохладным на ощупь, но нет, бутылочка была теплой. Тепло ощущалось не только кончиками пальцев – оно проникло до костей, поднялось по рукам до самых плеч, растеклось по ключицам и ребрам; он весь наполнился чудесным лучистым теплом. До чего же красив был этот огонек! И все же он угасал.

Йегуда-Лейб чуть не расплакался. Как будто холод в его душе поселился так давно, что он попросту его не замечал.

Он шмыгнул носом, и затихший тронный зал отозвался громким эхом.

Огонек у него в руках! И хоть свет слабеет, он найдет способ вернуть ему былую яркость.

Йегуда-Лейб быстро и незаметно сунул бутылочку в карман.

Что-то не так…

В тронном зале тихо. Слишком тихо.

Куда делся храп?

Обернувшись, Йегуда-Лейб обнаружил, что маленький круглоголовый демон вовсе не спит и уставился на него. Он улыбался.

Йегуда-Лейб ничего не понимал.

Улыбка демона постепенно превратилась в ухмылку, потом в оскал. Зубы у него были очень-очень острые. Он громко и пронзительно крикнул:

– Дворецкий!

Вышагивавший толстяк так и подскочил.

В тронном зале повисла напряженная тишина. А затем двери распахнулись. Вошел высокий бес в бархатных штанах.

– Что угодно, милорд? – осведомился он.

– Какое в наших пределах предусмотрено наказание за кражу со взломом? – весело спросил круглоголовый.

Дворецкий слегка поклонился и произнес, словно читая по книге:

– Взломщик лишается права на свою собственность, включая – но не ограничиваясь нижеперечисленным – имущество, одежду, тело, прошлое и все будущие возможности.

– Отлично!

Все в зале уставились на Йегуду-Лейба, который едва держался на ногах.

– Но я, – бормотал мальчик, – я…

– Ну-ну, – сказал маленький демон. – Не могу же я терпеть воровство в собственном тронном зале.

И тут Йегуда-Лейб понял, с кем разговаривает.

– Взять его, – велел Маммон.