Текст книги "Путь Короля. Том 1"

Автор книги: Гарри Гаррисон

Соавторы: Джон Холм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 51 страниц)

Глава 9

Созвездия, что мутно поблескивали сквозь кроны деревьев, на востоке становились бледнее. Уже целую ночь девушка и ее спутник без устали пробирались сквозь дремучую чащобу. Присмотревшись, Шеф заметил, что самые высокие ветви, которые черными силуэтами заволокли небо, мерно раскачиваются. То колышет их утренний ветерок. А здесь, внизу, его совсем не чувствуешь. Но если же сейчас вдруг наткнуться на прогалину, что образовалась от падения какого-нибудь дуба или ясеня, то ноги вмиг вымокнут в росе. Жаркий выдастся день, подумал Шеф. Один из последних дней уходящего и такого богатого событиями лета.

Пора бы ему поскорей наступить. Оба уже совсем закоченели. На нем самом ничего нет, кроме башмаков да шерстяных портков, в которые успел он влезть во время ночной неразберихи. На Годиве – только ночная сорочка. Там, у пылающих галер, она скинула свое длинное платье перед тем, как броситься в воду. Плавать же она умела как рыба, как выдра; точь-в-точь как выдры они и плыли: сколько хватало сил, держались под водой, стараясь не производить шума, избежать и всплеска, и случайного вздоха. Сотня неторопливых гребков – и десять вздохов на поверхности. Вверх по течению, которое в этом месте было совсем незаметным, слабеньким. Взгляд прикован к берегу. В любой миг могут появиться дозорные. Потом, подплыв к западному валу, где по-прежнему должны были дежурить часовые, они вобрали в легкие довольно воздуха, канули глубоко под воду и долго, долго не выплывали наружу, пока наконец не пришла пора вновь последовать повадке выдры. Еще четверть мили. И только тогда он решил, что им ничто не мешает ступить на твердую почву.

Во время побега он не испытал недомогания: несильные покалывания на обожженных ладонях в момент, когда он ушел под воду. Теперь же его трясло немилосердно, суставы так и ходили ходуном. Шеф не сомневался, что он вот-вот рухнет в беспамятстве. Ему надо подумать о себе, прилечь, дать отдых мышцам. А в голове выстроить события, произошедшие в его жизни за последние двадцать четыре часа. Он убил человека… Нет, уже двоих… Видел перед собой короля. С обычным смертным такое случается раза два за жизнь. Но в этом случае и король видел его, Шефа, даже говорил с ним! И еще он оказался лицом к лицу с Иваром Бескостным, величайшим из воинов Севера. И Шеф знал для себя наверное, что он убил бы его, не возникни перед ним Годива, и тогда бы прославил имя свое на всю Англию, на весь христианский мир.

Но она не дала ему это сделать. Но и это не все. Он предал своего короля, разве что самолично не отдал его на растерзание язычникам. И если только кто-то сумел бы прознать об этом… Но такие мысли надо стараться гнать прочь. Они спасены. А когда придет время, он полюбопытствует, как жилось Годиве у Ивара.

В поредевшей тем временем мгле беглецы разглядели очертания колеи. След был прерывист, наполовину зарос травой. Очевидно, последний раз ступила на колею нога тех, кто, как и они, спасались от пиратов. Так или иначе, колея могла вывести их к обжитому месту: лагуне ли, сараю. Любой обветшавший сруб был ныне на вес серебра.

Дебри расступились, и они подошли к строению, которое не назвать было даже лачугой, но в качестве укрытия вполне пригодному. То был сложенный из веток навес. Местные лесорубы, по всему видать, хранили здесь поклажу и утварь, когда сами уходили на свой промысел в чашу, чтобы нарубить там жерди, из которых крестьянин потом поставит себе плетень или изгородь, сделает потолок, укрепит шаткие стены своей хибары.

Под навесом не было ни души. Входя, Шеф взял Годиву за руку и мягко развернул к себе. Все также держа ее за руки, он заглянул ей в глаза.

– Смотри, – сказал он. – Здесь у нас с тобой ничего нет. Я надеюсь, что когда-нибудь у нас будет собственный дом. Дом, в котором нас уже никто не потревожит. Для этого я вырвал тебя у викингов. Днем в дороге может приключиться всякое. А потому давай до вечера приляжем и попробуем хорошенько отдохнуть.

* * *

Дровосеки на скорую руку слепили из коры водосточный желоб, который начинался под шершавыми дранками и зависал над большим треснувшим ушатом. Полный до краев ушат мог послужить еще одним доказательством долгого отсутствия людей. Обнаружили они и груду хвороста, покрытую драным тряпьем, бывшим когда-то одеялом. Они, как могли, закутались в эту ветошь, свернулись калачиком и в тот же миг окунулись в сладкую дремоту.

Шеф проснулся, когда под навес скользнули косые лучи солнца. Он осторожно поднялся на ноги, стараясь не потревожить спящую девушку, и ползком выбрался из-под навеса. Пошарив рукой между сучьями, нащупал кремень и огниво. Дерзнуть и разжечь костер? Да нет, лучше поберечься. Водой и теплом они и так обеспечены, а варить им нечего. Придется питаться тем, что можно сорвать или поймать. Мало-помалу мысли его обратились к будущему. Сейчас, если не считать этих портков, у него ничего за душой. Так что любое приобретение будет подарком судьбы.

Вряд ли им стоит кого-то бояться на этом пути. Во всяком случае, не сегодня. Эту местность еще должны объезжать дозоры викингов, которые он встречал по пути в лагерь на Стауре, да только викингам в ближайшие несколько дней будет не до дозоров. Все, пожалуй, соберутся в лагере, подсчитают потери и будут решать, как им быть, – кто знает, возможно, сцепятся друг с другом, желая каждый взять армию под свое начало. Выжил ли Сигурд Змеиный Глаз? Если да, то ему нелегко будет вновь привести это войско в послушание.

А что до англичан, то, по понятиям Шефа, они должны были убраться как можно дальше от реки и разбрестись по лесу, в котором к тому времени и без того обреталось уже немало народу. Эти люди бежали из сечи еще раньше, до решающего мига, то ли со страху, то ли по иной причине. Сейчас каждый из них, не щадя сил, пробирался к родному дому. Шеф даже сомневался, чтобы в пяти милях окрест лагеря мог встретиться хоть один англичанин. Они смекнули, что приступ их государя захлебнулся и что сам он, по всей вероятности, мертв.

Припомнив рассказы молодого разбойника о том, как Ивар обходится с пленными королями, Шеф искренне на это понадеялся.

Он вернулся под навес и блаженно растянулся на пригретом солнцем одеяле. На бедре непроизвольно задергалась мышца. Ожидая, пока она угомонится, он перевел внимание на вздувшиеся на ладонях волдыри.

– Хочешь, я тебе их проколю? – Годива присела на корточках, оттянув коленями сорочку. В руках она держала длинную колючку. Он кивнул.

Она склонилась над его левой рукой, и вскоре по изгибу локтя скатился медленный ручеек слез. Он сжал правой рукой ее теплое плечо.

– Скажи-ка мне… Почему ты решила заслонить собой Ивара? Что между вами было в лагере?

Годива потупила взгляд. Кажется, не так-то легко ей было ответить.

– Ты знаешь, что меня… подарили ему? Это сделал Сигвард.

– Да. Сигвард – мой отец. Я знаю об этом. А что произошло потом?

Она не подымала глаз от его волдырей.

– Он подарил меня Ивару во время пира, когда на меня глазели все воины. А на мне была только эта сорочка. Некоторые из них, говорят, над женщинами издеваются. Вот рассказывают об Убби. Этот выведет женщин прямо к воинам, и если они ему там в чем-то не угодят, то он тут же, на месте, передаст их своим людям, и те пользуют их всем строем. А ты знаешь, что я была девственницей… Я и сейчас – девственница.

– Ты все еще девственница?

Она кивнула:

– Ивар тогда не сказал мне ни слова. И только вчера меня привели в его шатер, потому что он решил со мной поговорить. Он сказал мне… сказал, что он не такой, как другие мужчины… Нет, он не кастрат. Он наплодил множество детей. Так он мне сказал. Но другие мужчины начинают хотеть женщину при одном ее виде. А Ивару этого мало… Ему нужно что-то еще.

– И ты знаешь, что же ему нужно? – резко спросил ее Шеф, вспоминая туманные намеки Ханда.

Годива покачала головой.

– Не знаю… И не понимаю. А еще он сказал, что если бы другие мужчины узнали, в чем дело, они бы подняли его на смех. И в молодости его прозвали Бескостным, потому что он не мог делать то же, что его товарищи. Правда, он перебил многих насмешников и потом вдруг понял, что это ему доставляет удовольствие. Теперь все, кто над ним насмешничал, мертвы, так что только самые близкие могут догадываться, что же с ним такое на самом деле. А если б все знали, то Сигвард бы никогда не осмелился подарить меня ему так, в открытую, при людях. Сейчас, говорит он, они зовут его Бескостным потому, что боятся. По ночам он превращается не в волка, не в дракона, как другие оборотни, а в огромную прожорливую змею, которая ночью выползает из норы на охоту. Не знаю, правда ли это, но так все говорят.

– А сама ты что думаешь? – спросил Шеф. – Ты не забыла, что они сделали с твоим отцом? А ведь он твой отец, а не мой, однако даже мне его жаль. И пусть Ивар не сам это сделал. Он отдавал приказы. Часто он именно так расправляется с людьми. Ты говоришь, он тебя пожалел, не стал насиловать. А откуда ты знаешь, что он для тебя приготовил? Еще ты говоришь, что у него есть дети. Но видел ли кто-нибудь их матерей?

Годива перевернула ладонь Шефа и принялась заново прокалывать волдыри.

– Не знаю. Он жесток, он ненавидит людей. Но это потому, что он их боится. Он боится, что они окажутся более мужественными, чем он сам. Да только как же они проявляют свою мужественность? Тем, что чинят насилие над теми, кто слабее их? Получая наслаждение от чужой боли? Может, это Господь послал Ивара – чтобы он наказывал людей за их прегрешения…

– Может, ты сейчас кручинишься, что я тебя от него отнял?! – Спазмы перехватили его горло.

Годива выпустила из пальцев колючку, медленно склонилась над ним. Коснулась щекой его обнаженной груди. Руки ее заскользили вдоль его туловища. Он привлек ее поближе к себе, и тут же свободная сорочка спорхнула с ее левого плеча. Шеф видел перед собой обнаженную девичью грудь; розовый, по-девичьи, сосок. За всю свою жизнь лишь однажды он лицезрел женщину в таком виде: то была неряха Труда – грузная крестьянка с желтоватым лицом и шершавой кожей. Сейчас его исковерканные ладони с неизъяснимой нежностью ласкали кожу Годивы. Если ему и приходилось возмечтать о таком – а это случалось, когда он, бывало, лежал один в хижине рыбака или заброшенной кузне, – то в мечтах это всегда переносилось в будущее, в те годы, когда он построит себе дом, когда он сможет заслужить ее, когда над ними не будет нависать опасность. Но здесь, в лесу, на пустоши, под лучами солнца, без благословения священника и согласия родителей…

– Ты гораздо лучше, чем Ивар, чем Сигвард, чем все другие мужчины… – пролепетала Годива, зарывшись лицом в его плечо. – Я знала – ты придешь, уведешь меня… Я все время боялась, что они тебя убьют из-за меня.

Шеф потянул за край сорочки. Перевернувшись на спину, она просунула колени под его тело.

– Мы оба должны были вчера умереть. Как же хорошо жить, быть с тобой рядом.

– В наших венах ни капли общей крови… Отцы и матери у нас разные…

И в лучах солнца он овладел ею.

За всем этим из кустов наблюдала пара мутных от зависти глаз.

Спустя час, прорываясь сквозь листву дуба, солнце еще вовсю припекало. Обласканный теплом, Шеф раскинулся на мягкой траве. Он был недвижим и бестелесен. Но он не забылся. Даже если это и было забытье, сознание бодрствовало; он заметил, что Годива куда-то улизнула. Он вновь размышлял о завтрашнем дне, о том, куда они пойдут. Возможно, в болота, подумал он, вспомнив о ночи, которую они провели с королевским таном. Он все еще чувствовал тепло солнца на своей коже, упругость дерна под спиной. Только казалось – они не здесь, далеко отсюда, в лагере викингов…. Дух его взлетел над лесной пустошью, покинул тело, выбрался из застенков сердца…

* * *

Он услыхал голос – рокочущий, глубокий, исполненный величия.

«Ты похитил деву у могущественных людей!»

Шеф знал, что вместо него действует какой-то другой человек. Он был в кузнице. Вокруг все было знакомо: шипение тряпок, которыми он обертывал раскаленные рукоятки щипцов, ломота в спине и плечевых мускулах, когда он тащил раскрасневшийся металл из сердцевины горна, скрежет и шебуршание верхней части кожаного фартука, непроизвольное втягивание и взмахи головы, когда он хотел уберечься от ныряющих в волосы искр. Но кузница эта была не его, не эмнетовская; и не Торвинова, обнесенная рябиновыми гирляндами. Он не чувствовал подле себя границ; он стоял посреди огромной залы – безбрежной и такой высокой, что потолка было не видать: лишь могучие колонны, что, удаляясь, указывали дорогу наверх, где стелилась пелена дыма.

Он взял в руки большой молот и принялся ковать форму из безликой массы, что поблескивала на его наковальне. Ему еще не ведомо было, что он собирается выковать. А руки все знали наперед, споро и сноровисто вращали крицу, ворочали щипцами, колотили то слева, то справа. То был не наконечник копья, не топор, не лемех, не резак. Похоже, это было какое-то колесо, колесо с множеством зубцов, заостренных на концах, словно в собачьей пасти.

Зачарованный, Шеф смотрел, как диковина эта рождается после его ударов. Где-то в глубине души он сознавал, что сделать подобное невозможно. Ни один кузнец не сможет выковать такой предмет на своей наковальне. И тем не менее он знал, видел, как можно сделать такое колесо – выковать отдельно зубцы, а потом приплавить их к колесу, которое заготовил загодя. Но только к чему эта вещь пригодна? Может, если крутануть одно колесо снизу вверх, а другое колесо – иначе, вровень с землей, да так, чтобы зубцы на одном колесе сцеплялись бы с зубцами другого, то одно колесо начнет вращать второе.

Ну а дальше-mo что из этого? А то, что все это как-то связано вон с той громадной штуковиной, в два человеческих роста, которая стоит у стены и сейчас едва проступает из мрака.

Неожиданно, словно бы внутренним видением, ощутил он некое присутствие, чей-то прикованный к себе взор. То были существа необъятных размеров, под стать этой зале. Он не смог бы толком разглядеть их, да и не решался надолго отвести взгляд от наковальни, но присутствие их ощущал каждой частичкой своего существа. Они стояли друг рядом с другом и не спускали с него глаз. Даже обсуждали его. То были боги Торвина, боги Пути.

Ближе всех к нему громоздилась могучая фигура, немерено разросшийся Вига-Бранд. Выпуклые бицепсы перекатывались под рубахой с короткими рукавами. Должно быть, Тор, подумал Шеф. На лице его застыла брезгливая, враждебная, недовольная гримаса. А дальше виднеется другой бог – востроглазый, остролицый, пальцы подоткнуты под серебряную перевязь, и вот он про себя, втихомолку, явно любуется Шефом, словно бы присмотрел он себе на торгах жеребца, чистокровного, породистого, которого недотепа хозяин отдает по бросовой цене.

«Этот точно со мной заодно, – подумал Шеф. – Или он решил себе, что это я с ним – заодно…»

Сзади стояли еще двое богов: один был самый из них высокий, а последний, самый дальний, опирался на копье с трехзубчатым наконечником.

Шеф продолжал делать открытия. Оказывается, у него надрезаны поджилки. Если он и перемещался по кузнице, то не с помощью ног: они волочились за ним, как раздвоенный хвост. Весь свой вес он переносил на руки и, переставляя их, двигался от одного предмета к другому: от высоких стульев к вязанкам дров, и дальше к скамьям, которыми – как казалось, вне всякого порядка – была заставлена зала, хотя вскоре он понял, что на самом деле все было подчинено единственной цели: облегчить ему передвижение по ходу работы. Впрочем, он мог даже и подняться на ноги, использовать их как опоры, но сухожилий не было, ноги от бедер до икр были неуправляемыми кусками материи. И беспрестанная тупая боль свербила ему колени.

Сквозь дымчатую хмарь залы проступили очертания еще одной фигуры, не огромной, как фигуры богов, а совсем крохотной, словно то был муравей или мышь, что вытаращила свои глазки из щели между деревянными панелями. Да это же Торвин! Хотя нет, не Торвин. Это небольшой, щуплый человечек с продолговатым лицом и пронзительным взором. И то и другое подчеркивалось редкими длинными волосами, спадающими с высокого темени. Однако одет этот человек был подобно Торвину – весь в белом, с ожерельем из ягод рябины. Схожи они были также выражением лиц: глубоко вдумчивым, внимательным, но здесь была и какая-то осторожность, страх.

– Кто ты такой, юноша? Уж не пришелец ли ты из царства людей, забредший во дворец Велунда? Как ты здесь оказался и каким образом отыскал ты Путь?

Шеф потряс головой, делая вид, что желает только уклониться от сыплющихся в глаза искр. Он бросил колесо в лохань с водой и принялся за следующую часть работы. Три быстрых, легких удара, переворот, снова три раза опускается молот, и какой-то раскаленный предмет летит в ледяную воду, а на его месте немедленно оказывается другой. Шеф понятия не имел, чем он сейчас занимается, но занятие это переполняло его возбуждением, диким, необузданным восторгом, какой может испытать узник, узнавший о дне своего побега и не спешащий поделиться этой радостью с тюремщиком.

Вдруг он видит, как к нему направляется один из исполинов – тот, с копьем, который ростом выше всех прочих. Человек-мышь тоже увидал его и поспешно нырнул во тьму. Теперь от него осталось только бледное-пребледное пятнышко.

Палец толщиной со ствол ясеня вздернул вверх подбородок Шефа. Сверху на него взирал один глаз, посаженный на лицо, что напоминало лезвие топора: прямой нос, выступающий подбородок, борода клинышком, косые скулы. После знакомства с таким лицом можно было с чувством облегчения разглядывать физиономию Ивара – как нечто, по крайней мере, постижимое, выражающее вполне человеческие страсти, то есть злобу, ненависть, жестокосердие. Не то с этим лицом: если бы кому-то удалось прознать, что за мысли теснятся в этой голове, он бы до конца дней своих повредился рассудком.

И тем не менее лик этот выражал не одну неукротимую злобу, но и глубокую задумчивость.

– Тебе придется много дорог обойти, клопик, – проговорил он. – Хотя начал ты недурно. Молись, чтобы я не скоро тебя призвал!

– Но почему ты должен призвать меня к себе, Высочайший? – произнес Шеф, втайне поражаясь собственной дерзости.

Лицо сложилось в ухмылку. Будто отделилась от ледника и рухнула в пропасть льдина.

– Не спрашивай, – ответил он.

 
Мудрый муж не смотрит в щели,
Не заглядывает в подпол, словно бобылиха.
Волк голодный, видит он врата Асгарда.
 

Палец опустился, и, подгребая молот, наковальню, горн, скамьи, ведра, могучая длань вмиг смела их в небытие – и самого кузнеца вместе с ними, – как стряхивают с одеяла скорлупу от семечек. Шеф взмыл в воздух, совершил кувырок, другой, третий; сорвался и полетел в сторону фартук. Последнее, что осталось у него в памяти, это бледное пятнышко, напоминающее чье-то лицо…

* * *

Спустя мгновение он уже валялся на траве, на той самой пустоши под английским небом. Однако солнца больше не было и в помине; вместо него легли на его тело холодные, жуткие тени.

А где Годива? Кажется, она тихонько поднялась, а потом…

Вмиг отойдя ото сна, Шеф уже на ногах. Чуя присутствие врага, бешено блуждает взгляд. В кустах напротив какая-то возня, глухие удары, надрывный женский крик, которому мешает вырваться наложенная на уста ладонь и рука, сковавшая гортань.

Шеф бросается на этот звук, и тут же из густых дебрей выступают воины, ожидавшие сего мига в засаде. Как десница судьбы, они сжимают его в мертвое кольцо. А в глаза ему смотрит не кто иной, как гаддгедлар Муиртайг. Через лицо его пробежал синевато-багровый рубец, который сейчас морщится от выражения едкой, сдавленной и удовлетворенной ненависти.

– Считай, что побег удался, паренек, – сказал он. – Зря ты остановился, бежал бы себе и бежал. Тебе захотелось полакомить свой колышек иваровской девкой? Горячий кол голове покоя не даст. Ничего, мы тебе его сейчас остудим.

В приливе глухой тоски он сделал попытку ринуться к кустам, откуда доносились вопли Годивы. Стальные объятия легли ему на плечи. Они ее уже поймали? Как они умудрились их обнаружить? Не могли же они пойти по их следу!

Глумливое хихиканье прозвенело над гомоном гаддгедларов. Корчась от боли в лапах викингов, Шеф все же узнал его. То был смех англичанина. Смех его единоутробного братца.

Глава 10

Когда стараниями Муиртайга с шайкой он вновь оказался за знакомым валом, Шеф был близок к обмороку. Даже во время своего вещего сна он был изможден до предела. Попытки вырваться из захвата викингов, в свою очередь, тоже стоили ему дорого. Что же касается обратной дороги, то в лесу гаддгедлары то и дело осыпали его пинками и ударами, сами не забывая вглядываться в чащу, чтобы случайно не упустить какого-нибудь англичанина, который в этих местах вполне мог им повстречаться. Потом, когда они вышли на луг, где их поджидали товарищи, очистившие до этого округу от последних лошадей, ирландцы взялись за избиение своего пленника. Кажется, они торжествовали. Эти люди были страшно напуганы. Один невольник не смог бы заменить Ивару тех воинов, которых он накануне лишился. Уже в полузабвении, под спудом муки и усталости явилась мысль: ирландцы, довольствуясь той малой жертвой, которая подвернулась им под руку, решили выместить на ней весь ужас минувшей ночи. Впрочем, до конца понял он это тогда, когда, брошенного в невольничий загон, его исколотили на сей раз до потери сознания.

Очнувшись, он тут же пожалел об этом. В загон его бросили, когда утро было в разгаре. Весь долгий теплый осенний день он пролежал без памяти. Когда же наконец он сумел размежить набухшие веки и увидеть свет, он был разбит, покрыт синяками и ушибами, но ни ломоты в членах, ни головокружения не было. Впрочем, он продрог до костей, задыхался от жажды, чувствовал пустоту в желудке. И главное, не мог прогнать страх. С наступлением ночи он попытался осторожно выяснить возможности побега. Их попросту не оказалось. Железные кандалы на ногах были надежно привязаны к крепким клиньям. Руки схвачены спереди. Со временем он, конечно, сможет подкопать клинья, перегрызть путы из сыромятной кожи; но даже малый шаг в сторону ничего, кроме окрика или пинка, ему не сулит. Помимо всего, у охранников не так-то много хлопот – пленников в загоне почти не осталось, в ночной смуте умудрились разбежаться едва ли не все захваченные за время этого похода невольники, прихватив с собой кое-какое добро недавних хозяев. Виднелось, правда, несколько незнакомых лиц. Немногим вновь прибывшим пленным викинги оказали такой же прием, как и Шефу.

Рассказы их были малоутешительны. То была горстка уцелевших воинов из отборной дружины короля Эдмунда, которые до последнего мгновения не оставляли попыток уничтожить Рагнарссона, обезглавить орду викингов. Все были с ранениями, в основном тяжелыми. Тихо переговариваясь меж собой, они готовились встретить смерть, в чем ни один из них не сомневался. Сокрушались они лишь из-за того, что им не удалось расчистить себе дорогу в первые две-три минуты атаки. С другой же стороны, рассуждали они, глупо надеяться проникнуть в сердцевину укрепления викингов и рассчитывать не встретить сопротивления. Они неплохо потрудились: корабли сожжены, команды их перебиты. «Мы будем уходить в славе, – сказал один из них. – Как орлы, мы стояли посреди тел павших врагов. Давайте же не будем терзаться, что умереть нам придется раньше, чем мы думали».

– Жаль только, что они взяли короля, – промолвил в наступившей тишине один из его товарищей, вместе со словами выдавливая хрипы из проколотого легкого. Все мрачно закивали, непроизвольно скосив глаза в угол загона.

Шеф задрожал. Менее всего он желал бы сейчас заглянуть в глаза королю Эдмунду. Разве можно позабыть, как король подошел к нему и просил его – бродягу, трэля, бездетного юнца – уйти и не мешать? И послушайся он его, англичане бы праздновали победу. А ему самому не пришлось бы испытать на себе всю полноту Иваровой ярости. Как ни туманен был его рассудок, но он не мог не запомнить насмешек своих мучителей насчет будущей расправы. И опять он вспомнил того олуха, который всего день назад показывал ему сидящих в загоне пленников и пугал его рассказами о том, как Ивар поступает с людьми, которые встали ему поперек дороги. А ведь он, Шеф, увел у него женщину. И не просто увел, а, уведя, познал; такой утраты и впрямь не воротишь. «Что они с ней сделали? – бесстрастно подумал он. – Вместе со мной ее в лагерь не потащили. Кто-то забрал ее и увел…» Но сейчас он не мог бередить себе душу раздумьями о ее судьбе. Чересчур уж много волнений внушала ему его собственная. К страху смерти, к позору предательства примешивался ужас перед Иваром. «Если б только можно было умереть от простуды, – снова и снова думал Шеф в течение этой ночи, – если б только умереть в эту ночь…» Он не хотел увидеть утро.

Мощный пинок в спину носком сапога вывел его из оцепенения. Занимался рассвет. Шеф медленно приподнялся, чувствуя в эту минуту один лишь черствый, разбухший, прилипший к гортани язык. В загоне вовсю орудовали стражники: они перерезали веревки и стаскивали в одну кучу тела. Кажется, этой ночью кому-то повезло больше, чем ему. Однако прямо перед ним сидел на корточках кто-то маленький, щуплый, в грязной заляпанной рубахе. Человечек с желтоватым лицом, изборожденным горестными складками. Это – Ханд, и он принес глиняный кувшин с водой! Еще с полминуты Шеф не в состоянии ни о чем думать, а Ханд осторожно, с мучительной расстановкой, орошает его гортань и желудок. Лишь ощутив блаженную полноту под грудной косточкой, познав великую роскошь подтолкнуть избыток влаги к зубам и отрыгнуть его, Шеф догадался, что Ханд пытается с ним заговорить.

– Шеф, Шеф, услышь меня наконец! Мы должны с тобой кое-что выяснять. Где сейчас Годива?

– Не знаю. Я ее вывел отсюда. Потом, наверное, кто-то на нее наложил лапы. Но меня они взяли еще раньше, так что я ничего поделать не мог.

– Как ты думаешь, кто ее увел?

Шефу вспомнилось то хихиканье из кустов, нахлынувшее на него подозрение. Предположение, будто в лесу могли затеряться другие беженцы, показалось ему нелепым.

– Думаю, Альфгар. Он всегда был хорошим следопытом. Наверное, вынюхал нас. – Шеф помолчал с минуту, одолевая подступившую вялость. – Потом, думаю, он вернулся в лагерь и привел Муиртайга с его людьми. Может быть, они заключили меж собой сделку. Они меня получили, а он – ее. А может, он ее увел втихую, пока они разбирались со мной. Их было не так много, чтобы разделяться. Особенно после того страха, что они тут натерпелись…

– Теперь слушай. Ивара больше занимаешь ты, чем Годива. Но он знает о том, что ты увел ее из лагеря. А это плохо. – Ханд потеребил свою реденькую бороду. – Шеф, подумай-ка еще разок. Мог кто-то на самом деле заметить, что ты сам, своими руками убивал викингов?

– Я убил только одного. Но это было в темноте, никто этого не видел. Это еще не так страшно. Но меня, наверное, могли запомнить, когда я залез в загон и начал освобождать пленников – в том числе и Альфгара, – кривя уста, добавил он. – И самое главное: я, если знаешь, сорвал с корабля горящую мачту и пробился через щиты викингов. У королевских ратников этого не получилось. – Шеф бросил взгляд на ладони. На месте волдырей теперь были белые подушечки кожи с крохотными точками посредине.

– Понятно. Но все-таки этого может быть мало, чтобы Ивар решился пустить тебе кровь. Мы с Ингульфом за последний день спасли для него десятки людей. Если б не мы, почти все его воеводы сейчас бы смердели и разлагались или остались бы жить с увечьями до конца своих дней. Знаешь, он умеет даже сшивать кишки в животе, так что если человек попался крепкий, от боли не умер, и если зараза во внутренности не проникла, то он будет целехонек.

Теперь Шеф внимательнее пригляделся к разводам, покрывавшим рубаху Ханда.

– Ты хочешь сказать, что хлопочешь за меня? Перед кем – Иваром?!

– Да.

– Вместе с Ингульфом? Но ему-то что за дело до меня?

Ханд смочил в остатках влаги ломоть хлеба и передал его другу.

– Это все из-за Торвина. Он говорит, что это долг людей Пути. Говорит, что тебя необходимо спасти. Не знаю уж почему, но только он из кожи вон лезет. Ему кто-то вчера о тебе рассказал, и он тут же примчался к нам. Скажи мне, натворил ты еще что-нибудь такое, о чем даже мне не сказал?

Шеф бессильно повалился на спину.

– Чего я только не натворил, Ханд… Но уж в одном я уверен: от Ивара вы меня не спасете. Я же украл у него женщину. Какой монетой за такое заплатишь?

– Воришек бьют, а ворам сходит с рук, – сказал Ханд, снова наполнил кувшин водой из меха, поставил его на землю, положил рядом краюху хлеба и накрыл пленника отрезом грязного грубого полотна. – С едой в лагере туго, а половина одеял пошла на саваны. Вот все, чем мне пока удалось разжиться. Так что перебейся пока тем, что есть. А уж если хочешь с Иваром расплатиться – посмотри сначала, как это получится у короля.

И Ханд кивнул в направлении угла загона, раньше скрытого от его глаз телами умиравших воинов, потом поднялся, прокричал что-то охранникам и удалился.

Итак, король. Какую же дань возьмет с него Ивар?

* * *

– Осталась ли, по крайней мере, еще надежда? – процедил Торвин.

Сидевший на другом конце стола Бранд-Убийца поглядел на него с некоторым недоумением:

– Диковинные слова сходят с уст жреца Пути в Асгард! Ты сказал – надежда? Надежда – это слюна, которая вытекает из пасти волка Фенрира, который просидит на своей цепи до самого Рагнарека. Если бы мы приступали к нашим делам лишь потому, что уповали на некую надежду, то чем бы мы отличались от христиан, слагающих гимны своему Богу, ибо надеются, что после смерти он им предложит условия получше, чем в этом мире. Ты забываешь, кто ты есть, Торвин.

Говоря это, Бранд с любопытством поглядывал на свою правую руку, которую прислонил к грубой поверхности стола близ кузнечного горна. Между указательным и средним пальцами на ладони имелась глубокая выемка, откуда почти до самого запястья шла рубленая рана. Сейчас над ней корпел лекарь Ингульф. Первым делом он промыл рану теплой водой, источавшей слабый аромат какого-то зелья. Затем неспешно и осторожно раздвинул края разреза. Вслед за продвижением пальцев Ингульфа на миг открывалась и тут же исчезала под наплывами крови белая косточка.

– Было бы куда лучше, если бы ты пришел ко мне сразу, а не ждал полтора дня неизвестно чего, – произнес лекарь. – Пока рана свежая, с ней меньше хлопот. А теперь она стала покрываться коркой, и приходится ее вскрывать. Можно было бы зашить ее наудачу, но ведь мы не знаем, что было на клинке у того человека…