Текст книги "История военного искусства"

Автор книги: Ганс Дельбрюк

 Это место доставило ученым много хлопот. Если трудно было справиться с 3 X 15 манипулами, то 3 значка на каждые 186 чел. и вовсе нельзя было осилить. Пытались превратить "vexillum" в "vexilla III", но и это не разрешило вопроса. Наконец, вся фраза от слов "из которых" до слов "186 чел." была разжалована в интерполяции. Но каким образом интерполятор пришел именно к этому числу – 186?

 Что тут мы имеем дело с рядом грубых ошибок, на этом сходятся теперь все исследователи. Я предложил бы внести поправку следующим образом. Прежде всего надо исключить 45 манипул. Они появились на сцену потому, что в источнике Ливия речь шла о более раннем периоде, когда в легионе было только 2 части по 15 манипул в каждой. Ливий ошибочно отнес это число и к триариям. С тех пор как появились триарии, каждая часть имела только по 10 манипул.

 Далее ошибочным является различение триариев, рорариев и accensi по их воинской доблести. Различие между триариями и рорариями лежало в возрасте, в вооружении и в функциях. Accensi же вообще не были бойцами.

 Следовательно, построение войск, описанное у Ливия, применялось не в сражениях, а на смотрах, и это объясняет нам также цифру 186. На смотре "небойцы" и "полубойцы" стояли за бойцами, т.е. за триариями. Манипулы гастатов, принципов и триариев держались вместе. За каждой манипулой триариев, которая сама имела 60 чел., стояли 3 х 40 рорариев всех 3 манипул и 6 accensi (денщиков, военных писарей) от 6 центурий – 186 чел.!

 Ошибка, сделанная Ливием, состоит только в том, что он дает рорариям и акценсам собственные значки и что он, как показывает дальнейшее, принимает все в целом за боевой порядок. В этом смысле он и описывает картину, внося свои интерполяции; но его источник был безупречен, что как раз доказывается числом 186, вызвавшим столько споров. Ниже (часть VI, гл. I), в описании сражения при Киноскефалах, мы встретимся с аналогичным приемом со стороны нашего автора: пользуясь Полибием, он делает ошибку в переводе и затем на основании этого ошибочного перевода описывает всю обстановку по-своему, измышляя для нее причины. Так как в этом случае мы еще располагаем подлинником, с которого Ливий переводил, то здесь весь этот процесс совершенно прозрачен.

 У консулов и трибунов тоже, конечно, были свои accensi, но они не принимали участия в параде легиона, так как принадлежали к штабу.

 "Когда войско было построено в таком порядке, гастаты прежде всех начинали сражение. Но если они не могли устоять против неприятеля, они медленным шагом отступали назад, и принципы их тотчас же принимали в промежутки между своими рядами. Тогда уже сражались принципы, а за ними следовали гастаты. Триарии выстраивались позади своих знамен, вытянув левую ногу, плечом они опирались на щиты а копья с поднятым вверх острием держали воткнутыми в землю, представляя собой боевую линию, как бы защищенную укреплением. Если принципы терпели неудачу в битве, то они из первого ряда отступали постепенно к триариям. Отсюда для обозначения крайней опасности вошло в поговорку выражение "дело дошло до триариев". Тогда триарии поднимались с места, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, образовав, таким образом, сплошную фалангу, как бы загораживающую все выходы, быстро нападали на неприятеля, не имея уже больше позади себя никакой поддержки. Для неприятеля этот момент был самый ужасный: преследуя уже как бы побежденного противника, он вдруг видел, что на него наступает новый и еще более многочисленный боевой отряд" (Ливий, VIII, 8).

 Пришлось бы отказаться от всякой возможности понять развитие римской тактики, если вместе с Ливием рассматривать это описание как описание боя римской эпохи. Для того чтобы манипулы принципов могли пройти сквозь манипулы гастатов, эти последние должны были быть расставлены на интервалах, равных ширине фронта 1 манипулы. Это до некоторой степени осуществимо на совершенно ровном учебном плацу, где продвигаются на незначительное расстояние и в любую минуту делают остановку для исправления ошибок и выравнивания. Но это совершенно немыслимо в бою, когда интервалы по мере продвижения неизбежно нарушаются, то слишком увеличиваясь, то уменьшаясь. А если бы даже гастатам и удалось подойти к противнику, сохранив правильные интервалы, то это представляло бы самый неразумный боевой порядок, какой только можно себе вообразить. Каждая манипула тотчас оказалась бы окруженной и теснимой с обоих флангов. Еще нелепее представление, будто бы гастаты пускались в наступление, соблюдая интервалы, но затем, перед столкновением с неприятелем, разрежали свои ряды с целью сомкнуть таким образом фронт. Ведь создался бы неисправимый беспорядок, если бы бойцы в то самое мгновение, когда им следовало ринуться на неприятеля, должны были бы сперва сосредоточить свое внимание на соблюдении интервалов. Даже просто для того, чтобы пропустить вперед принципов, гастатам пришлось бы под давлением неуклонно теснящего их противника вновь смыкать свои ряды до такой тесноты, при которой они едва ли могли бы пользоваться своим оружием; и прежде чем принципы успели бы вступить в интервалы, лишь постепенно доводимые до должной широты, неприятель, конечно, не преминул бы воспользоваться добровольно предоставленными ему разрывами фронта, врезался бы во фронт и окончательно раздавил бы гастатов в их беспомощном, стесненном положении. Таким образом, все представление о расстановке манипул в бою в шахматном порядке следует отмести. Но такое построение вполне понятно и уместно, если мы сочтем его только за учебный маневр, как это и сделано нами выше. К этой цели оно приспособлено наилучшим образом. Если же это так, то единственной погрешностью Ливия, объясняемой опять-таки просто интерполяцией, будет то, что автор заставляет гастатов отступать, когда нужно пропустить вперед принципов. Провести в полном порядке такое попятное движение целой строевой единицы в 120 чел. вряд ли возможно, да к тому же и бесцельно; маневр, по всей вероятности, совершался следующим образом: гастаты оставались на месте, а принципы выступали вперед за линию фронта. Ливию пришлось это извратить потому, что он представлял себе всю картину не на учебном плацу, а на поле сражения и соответственным образом описывал ее.

 Интервалы между отдельными римскими легионерами, как и между греческими гоплитами, были гораздо шире, чем теперь у нас, так как иначе они не могли бы свободно пользоваться своим оружием. Эти интервалы исчислялись в 3 фута (ок. 1,5 м), тогда как человек имеет в плечах всего 1,5 фута (ок. 0,75 м). Отсутствие тесного соприкасания, конечно, сильно затрудняло маневр. Возможно, что второй ряд выстраивался не в затылок, а против интервалов или при столкновении с неприятелем по меньшей мере закрывал промежутки. Поэтому Вегеций (III, 14) предполагает интервалы между рядами не в 3, а в 6 футов, считая от первого до третьего, от второго до четвертого и т.д. Ср. Руд. Шнейдер "Philolog. Wochenschr" от 15 мая 1886 г., No 20, и ниже, ч. IV , гл. 1 "bber die Sarisse und den Rottenabstand" (O сариссе и интервалах между рядами).

 2. Большие заслуги надо признать за Штейнвендером33 в его попытке установить по первоисточникам порядок выступления римского войска из лагеря. Однако, учитывая состояние наших источников, я не решаюсь высказаться с уверенностью о таких деталях. Исследование Штейнвендера страдает тем недочетом, что оно упускает из виду постепенное развитие римской тактики от простой фаланги через расчленение на манипулы к делению на линии (эшелоны). Автор рассматривает манипулярный строй так, как будто бы он искони заключал в себе деление на 3 части. В своем отзыве на статью Штейнвендера, появившемся в "Mili^r-Literaturzeitung" (No 9, 1907 г., стр. 336), майор Балк делает нижеследующее добавлению "Судя по известным мне многочисленным римским лагерям, porta pretoria (ворота, ведущие в лагерь, где находится командир) всегда делались шире, чем боковые ворота. При выступление из лагеря, по моему мнению, пользовались всеми выходами (см. цитату Полибия: "И весь лагерь должен прийти в движение"), чтобы по возможности сократить срок пребывания в тесноте; оба легиона выступали одновременно двумя шедшими рядом походными колоннами через porta pretoria, а союзники тем временем выходили из обоих боковых ворот. Путем развертывания можно было в ожидании сражения построить "agmen quadratum" "боевую колонну" (в противоположность нашему автору я понимаю под этим термином укороченную походную колонну), или же, регулируя моменты и сроки выступлений, построить обычную походную колонну "agmen pilatum", шириной по фронту в 4 чел.".

 Выводы относительно древнеримской тактики мы сделали на основании преданий, вплетенных в историю римской конституции; но до нас не дошло известий о ходе какого-либо определенного сражения. Древнейшие римские сражения, о которых мы, по характеру наших источников, можем еще кое-что знать, относятся к войне с Пирром.

 Хотя в Риме еще и тогда не записывалось никаких исторических рассказов, но другие участники войны – греки – не обошли своим, вниманием этого замечательного события: сам Пирр оставил о нем мемуары, использованные затем в доступном для нас источнике, а именно – у Плутарха.

 Тем не менее для истории военного искусства из этих рассказов ничего нельзя извлечь. Возможно, что многие подробности предания правильны, и историк может повторять рассказ без особенных опасений. Но для нашей цели мы должны прилагать более строгое мерило. Наша задача – установить неуклонное развитие техники военного дела, а для этого можно пользоваться только безусловно достоверными данными. Рассказ же о пирровой войне хотя и восходит к надежному первоисточнику, однако получен нами лишь из третьих рук; мы уже не имеем возможности проверить его слагаемые и отделить в общей фабуле легенду от исторических фактов, так что ни одну деталь нельзя признать вполне достоверной.

 Пирр был племянником и подражателем Александра Великого; полагаясь на выработанную его предшественниками, славными македонянами, военную систему и военное искусство, он задумал покорить запад, как те покорили восток. Прибавив к войску слонов, он сделал свою вооруженную силу еще грознее, чем она была некогда при Александре. Но ему не под силу оказалось одолеть упорное сопротивление властвовавшего над Италией города-государства с его своеобразной организацией военного дела. Одержав не одну победу на поле сражения, Пирр все же должен был отказаться от войны. Мы не знаем, понес ли он в конце концов действительное тактическое поражение или же в тактическом отношении борьба осталась нерешенной и только невозможность создать надежную политическую базу побудила царя-кондотьера признать войну бессмысленной и прекратить ее. Во всяком случае римляне, несмотря на ряд поражений, одержали победу, и этого было достаточно, чтобы воспрепятствовать Пирру в создании большой державы, откуда он черпал бы средства для продолжения борьбы. Не создав такой базы в самой Италии, а опираясь только на незначительный Эпир, он не мог продолжать войну.

 1. Наряду с общим изложением римской истории у Моммзена и Инэ (Ihne), а также соответствующими страницами Низе в его "Истории греческих и македонских государств со времени сражения при Херонее" (Niese, Gesch. d. griech. und macedon. Staaten seit d. Schlacht bei Chдronea), Пирру посвящены две монографии: R. v. Scala, Der Pyrrhische Krieg, и R. v. Schubert, Geschichte d. Pyrrhus, 1894.34

 Отсутствие исторической ценности в передаче событий этой эпохи римским преданием прекрасно доказано Шубертом, стр. 182.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ГЕРАКЛЕЕ

 2. Силы римлян исчисляются Моммзеном в 50 000 чел., Скалой – в 36 000. Силы Пирра известны нам столь же мало.

 Пирр расположился за р. Сирисом; как принято думать, он избегал сражения и поджидал подкреплений от союзников. Это во всех отношениях невероятно. Во-первых, Пирр как хороший полководец знал, конечно, что маленькая речка вроде Сириса не являлась для противника действительной преградой. Во-вторых, если он со своей стороны ждал союзников, то ведь равным образом и римляне легко могли стянуть к себе подкрепления; они собрали на месте далеко не все свои силы, а по некоторым предположениям – даже только четвертую часть своих сил.

 Возможно, правда, что для римлян скорейшее разрешение сражения имело большее значение, чем для Пирра. Уже самый факт его пребывания на италийской земле ослаблял авторитет римлян в подчиненных им областях, а кто отпадал от римлян, тот присоединялся к Пирру. Но раз уже дошло до встречи, то Пирр должен был принять сражение, идти на тактическое разрешение борьбы, чтобы доказать напряженно ожидавшим народам Италии превосходство своего военного искусства. Медлительность ослабила бы доверие к нему италийцев. Следовательно, Пирр занял позицию за рекой не ради уклонения от сражения, а ради получения тактического преимущества в предстоявшем бою. Он разбил свой лагерь не непосредственно у реки, а в некотором отдалении, и охранял переправы только кавалерией. Если источники сообщают, что известие о переходе римлян через реку привело его сперва в смущение, то это, по-моему, совершенно не заслуживает доверия, так как Пирр не мог желать для себя ничего лучшего.

 Также не заслуживает доверия и то, что он, уже сознавая свое преимущество и желая ударить на римлян в сумятице переправы, выступил с одной лишь кавалерией, а фалангу оставил стоять на месте. К чему такое дробление сил?

 Когда конница стала сдавать, – рассказывает дальше предание, – Пирр выслал вперед фалангу, а когда та долго сражалась с переменным успехом, вызвал, наконец, слонов и тем решил исход сражения в свою пользу. Совершенно необъяснимо, зачем Пирр, наперекор здравому смыслу, дробил свои силы, выдвигая их по частям. Так как переправа большого войска через реку, которую, как нам определенно сообщают (Плутарх), пехота могла перейти вброд только в одном месте, требовала очень большого срока и так как Пирр был своевременно оповещен всадниками о наступлении римлян, то не подлежит сомнению, что он имел возможность построить свои войска в боевой порядок и двинуть их сомкнутым строем. Нельзя подыскать никакого основания к оставлению слонов в тылу. Ведь в этом случае Пирр добровольно обрекал бы свою пехоту на тяжелые потери; вместо того, чтобы с самого начала смести римскую конницу своими слонами и затем ударить с флангов на римскую пехоту, он предоставил сперва фаланге 7 раз чередоваться с римскими легионерами в бегстве и преследовании, – как сочиняет источник Плутарха. Царь имел в своих руках полную возможность выбора. Он отлично мог уклониться от боя, отступив, пока римляне еще не переправились через реку; и мог принять сражение – непосредственно ли у реки или же позже в некотором отдалении от берегов. Для выдающегося полководца, каким все признают Пирра, невероятно, чтобы он, спеша в безрассудном пылу напасть на римлян во время их переправы, повел свои войска на противника по частям; и, наконец, совершенно невозможно, чтобы слоны двинуты были лишь после пехоты, развертывание которой в боевой порядок всегда требует гораздо больше времени.

 Даже если мы примем, что царь сперва не хотел дать сражение, а только думал при помощи кавалерии оттеснить обратно за реку уже переправившиеся римские части, то все же остается непонятным, почему он не двинул тотчас вслед пехоту, а главное, почему оставил слонов позади?

 Сохранившееся у Зонара предание также сообщает, что бой завязался, когда римляне еще только переходили реку, и также выпускает на сцену слонов лишь под конец; в остальном оно сильно расходится с обычной версией и, в частности, ничего не сообщает о долгой нерешительной борьбе между обеими фалангами.

 Данные о потерях колеблются между 7 000 и 15 000. Но так как численность войск нам неизвестна, то эти числа не представляют большого интереса. Примечательно, что в источниках ничего не говорится о трудностях, которые должна была доставить потерпевшим поражение римлянам обратная переправа через Сирис; только Зонар упоминает, что они эту переправу совершили. Пирр будто бы прекратил преследование из-за одного своего слона, который пришел в ярость от полученной раны и испугал остальных.

СРАЖЕНИЕ ПРИ АСКУЛУМЕ

 3. Сведения о сражении при Аскулуме более шатки и противоречивы, чем наши известия о сражении при Гераклее.

 У Дионисия сохранились точные данные о расстановке обоих войск; у Фронтина (II, 3, 21) – приведены другие. Шуберт (стр. 194) выясняет, что мы имеем перед собою позднейшие римские вымыслы, – вероятно, Клавдия Квадригалия и Валерия Антийского.

 По источнику Плутарха (скорее всего – Иерониму), сражение длилось два дня, по Дионисию – только один.

 В первый день сражение разыгралось будто бы на неровной болотистой местности, стесненной рекою, так что Пирр не мог в полной мере использовать своих всадников и слонов. По рассказам о сражении при Гераклее, он в конце концов победил как раз благодаря этим родам войск, – так почему же такой искусный полководец вынужден был принять сражение в столь неблагоприятной для него местности? В маневрах он, несомненно, был искуснее ежегодно сменявшихся чиновников, командовавших римским войском. На второй день сражение продолжалось уже на открытой равнине; если так, то почему же римляне, столь удачно начав дело накануне, допустили этот новый невыгодный для них оборот? В этом нет, конечно, ничего невозможного, но для правильного понимания событий мы должны знать те обстоятельства, при которых это случилось и которые к этому привели; между тем нам о них ничего не известно.

 Как при Гераклее, так и здесь, – и по Плутарху, и по Дионисию, – Пирр двинул в бой слонов лишь под конец и благодаря им одержал победу.

 Оба войска имели будто бы по 70 000 чел. пехоты и по 8 000 всадников, а Пирр, сверх того, имел еще 19 слонов. Хотя относительно этих чисел случайно нет разногласий, однако они заслуживают доверия не более, чем все другие, относящиеся к этому периоду. Но указание, что эпироты потеряли 3 505 убитыми, а римляне около 6 000, можно, пожалуй, признать правильным, так как оно восходит к мемуарам Пирра.

 По Дионисию, Пирр вообще не одержал здесь никакой победы, а сражение окончилось вничью, причем сам Пирр был ранен. По Зонару, римляне одержали даже полную победу.

СРАЖЕНИЕ ПРИ БЕНЕВЕНТЕ

 4. Сообщения о сражении при Беневенте не имеют для нас никакой ценности; мы даже не можем сказать, действительно ли Пирр потерпел здесь поражение или же только не смог провести атаку, и бой остался нерешенным. Я приведу здесь то, что по этому поводу говорит Низе (цит. соч., т. II, 52). По обычному рассказу исход сражения зависел от того, что римляне теперь уже научились защищаться против слонов, а именно обстреливать их горящими стрелами, вследствие чего животные в испуге кидались вспять и сметали своих же. Эта версия восходит к Евтропию и Орозию. Однако она стоит в противоречии с другим, сравнительно лучшим описанием сражения – с рассказом Плутарха, по которому слоны оттеснили одно римское крыло до самого лагеря, и только здесь свежие силы гарнизона отогнали их своими выстрелами. Горящие стрелы едва ли применимы в открытом бою, так как на близком расстоянии от противника воин не имеет никакой возможности запалить стрелу; потому-то мы ничего и не слышим о применении этого изобретения против слонов в более поздние времена. Между тем из укрепленного места такой способ борьбы вполне возможен.

 Зонар говорит о применении огня против слонов еще в сражении при Аскулуме. Для борьбы со слонами были будто бы построены особые колесницы, откуда животных предполагалось обстреливать огнем. Но колесницы не помогли, так как Пирр, как на зло, почему-то не пустил слонов туда, где выставлены были колесницы. При Беневенте же, по этому автору, Пирр был обязан поражением раненому слоненку, который кинулся искать свою мать-слониху и вызвал смятение в войске царя.

 Совершенно иначе обстоит дело с нашими сведениями, когда мы обратимся от войны с Пирром к Первой Пунической войне. Здесь выступает на сцену первоклассный историк – человек, который питал особенный интерес к военному делу и сам оставил о нем немало поучительных страниц, – на сцену выступает здесь Полибий. Таких, как он, самостоятельных источников, можно сказать, не существует; факты у него обычно бывают глубоко продуманы, и за ними стоит его вполне заслуженный авторитет. Поэтому его всегда просто пересказывают. Однако не исключена возможность того, что при этом вкрались и некоторые ошибки. Полибий сам уже не застал Первой Пунической войны и не мог лично опросить ее современников и свидетелей. Для своей книги он пользуется главным образом двумя источниками: один из них – римский, а именно Фабий Пиктор, другой же написан был греком Филином, сочувствовавшем Карфагену. Полибий как искусный и сведущий критик подверг оба этих источника взаимному контролю, и таким путем сам заново создал картину, несходную ни с тем, ни с другим источником. Но, отбрасывая со своей стороны все спорное, он тем самым лишил нас возможности судить о подлинных качествах этих источников. Большой ценности, однако, они не могли иметь. Фабий Пиктор родился ок. 253 г. до н. э. и написал свой труд, вероятно, уже после окончания Второй Пунической войны; а мы знаем, как сильно искажаются события в устном предании уже на протяжении одного поколения. Остов внешних данных давал городской календарь, но для нас сейчас важно не это. Если принять, что Фабий использовал в своем повествовании о Первой Пунической войне стихотворную хронику Невия, то это едва ли послужит порукой за достоверность его описаний, хотя поэт сам принимал участие в этих боях. Что касается Филина, то он, правда, принимал участие в войне на стороне карфагенян35 и, таким образом, ближе стоял к событиям, чем Фабий, но, судя по отзывам самого Полибия, ему не слишком можно доверять. По таким источникам даже величайший мастер вряд ли может создать достоверное в своих подробностях историческое полотно. Об Александре у нас также в сущности нет первоисточников; но хотя Арриан подобно Полибию сообщает нам сведения из вторых рук и хотя из над двоих Полибий обладал более острым критическим умом, все же там мы находимся в лучшем положении, потому что первоисточники Арриана гораздо ценнее. Птолемей и Аристобул, которыми он главным образом пользовался, были непосредственными участниками и даже очевидцами событий в наиболее выдающиеся моменты. Фабий и, вероятно, Филин вряд ли стояли ближе к событиям Первой Пунической войны, чем Геродот ж Персидской; но у Геродота мы сами смотрим и проверяем, что можно принять и чего нельзя, а в отношении Первой Пунической войны мы вынуждены целиком положиться на суд Полибия. Но как бы высоко мы ни расценивали дарование Полибия-критика и Полибия-историка с учетом также всей важности того, что он пользовался источниками из обоих лагерей, все же приходится признать, что наши сведения о сицилийских и африканских боях покоятся на менее верной основе, чем сведения о Марафоне и Платее.

 На основании этих соображений мы отказываемся от более подробного исследования рассказов о Первой Пунической войне. Самое для нас существенное, самое главное и решающее – римская манипулярная тактика – нам уже знакомо, и этим мы обязаны отчасти тому же Полибию; тем не менее мы не можем в достаточной мере доверять ему в подробностях. Сколько бы мы ни расписывали нашу картину предположениями и гипотезами, наши знания от этого не приумножатся. Вот почему мы и в отношении этой войны довольствуемся лишь кратким обзором.

 Давно доказано, что неправильно было видеть в ней борьбу исключительно сухопутной силы с могущественной морской державой. Рим сам издревле был торговым городом, портом Лациума, и в его гербе красовалась галера; союз же, возглавляемый им, включал города исконных мореходов – города Великой Греции, от Кум и Неаполя до Тарента. Если до тех пор Рим обращал все свои силы на сухопутную войну, то происходило это от того, что его противники были сильны на суше; в противных же случаях, как при покорении в древнейший период других латинских городов или, наконец, Тарента, римляне вели свои войны как раз в союзе с Карфагеном36, что избавляло их от необходимости укреплять свою морскую мощь. Только борьба с самим Карфагеном принудила Рим подтянуться также и в этом отношении. Рим построил себе флот из пентэр, которых он раньше не имел, но мог легко создать, так как в изобилии располагал всем материалом для постройки и снаряжения кораблей.

 Полезно будет заметить, что знаменитый рассказ, будто римляне ничего не понимали в морском деле, построили свои корабли по образцу случайно выброшенной на берег карфагенской пентэры и обучали своих гребцов на остовах кораблей на суше, восходит к Полибию, который здесь явно становится жертвой чудовищного риторического преувеличения.

 В противоположность этому мы читаем что карфагенянам пришлось учиться сухопутному военному искусству у спартанца Ксантиппа. Моммзен и этот рассказ считает отголоском греческих басен. Нич (Nitzsch) спорит с ним, так как в мировой истории мы часто встречаем нелепости, вроде той, что проявили здесь карфагеняне. Это совершенно справедливо, – так мог думать и Полибий, заимствуя свою версию, по-видимому, у Филина; но хотя это и не представляется нам такой откровенной басней, как предание о постройке римского флота, все же свидетельство Полибия не дает нам, конечно, никакой поруки в том, что эта версия верна.

 Война закончилась победой Рима над Карфагеном как на суше, так и на море. Однако, обусловившее победу превосходство сил было не очень велико: 23 года длилась борьба, пока не выявились ее результаты, причем на суше карфагеняне до самого конца удержались в Сицилии. Разрешилась борьба не на суше, а на море. Предание утверждает, что решающую роль сыграло при этом изобретение абордажных мостов, доставившее римлянам перевес в морском бою. Нам, однако, такое объяснение кажется сомнительным. В позднейших боях об этом нет и речи, и римляне, несмотря на свое изобретение, проиграли еще одно большое сражение, а их превосходство на суше не смогло ни предотвратить поражения Регула в Африке, ни окончательно вытеснить карфагенян из Сицилии. Если в конце концов римляне все-таки одержали верх, то этим они были обязаны не столько искусству и доблести своих легионеров, сколько жизнеспособности объединенного под властью Рима большого Италийского союза, что давало возможность на место уничтоженного или разбитого флота без замедления спускать на воду новые корабли.

 В Карфагене финансовые средства были далеко не исчерпаны, как это показала впоследствии война с восставшими наемниками, а затем выплаченная Риму военная контрибуция; однако продолжение борьбы не обещало карфагенянам никаких выгод. Они, конечно, долго еще сопротивлялись бы и могли бы даже одержать не одну победу, но победы эти были бы бесплодны. Мощь карфагенян на суше была во всяком случае недостаточна, чтобы вырвать у римлян города и крепости Сицилии, а поражения только на море, как показывал опыт, не могли сломить Рим. Кроме того (если наши источники сообщают здесь полную правду), своими большими потерями на море римляне были обязаны не столько неприятелю, сколько буре и непогоде.

 Итак карфагеняне не были окончательно побеждены, но, сознавая, что полная решающая победа для них невозможна, склонились принять мир на сносных условиях. Римляне тоже не чувствовали в себе достаточно силы, чтобы добиться большего, чем давал им этот мир. Для этого они должны были бы перенести театр военных действий в Африку, а таков предприятие не обещало успеха, раз они не сумели до тех пор вытеснить Гамилькара Барку из Сицилии.

 1. В сражении под осажденным Акрагантом (Полибий, I, гл. 19) карфагеняне будто, бы выставили позади наемников 50 слонов. Под этими наемниками во всяком случае следует разуметь легковооруженных, так как среди (или позади) слонов поставлены были другие τάξεις. Наемники были отброшены римлянами и в бегстве увлекли за собою слонов, а также и все остальное войско.

ПОРАЖЕНИЕ РЕГУЛА В АФРИКЕ

 2. После того как карфагеняне в одном из предшествовавших столкновений (2 л. 30) были разбиты, приняв сражение в такой местности, которая была непроходима для их конницы и слонов, спартанец Ксантипп научил их будто бы как им победить римлян. Он избрал полем сражения открытую равнину и поставил 100 своих слонов перед фронтом пехоты, а всадников и легковооруженных – на обоих флангах. Поскольку мы знакомы со слонами по сражению при Гидаспе, подобный строй представлял ту опасность, что если бы слоны были обращены в бегство неприятельским обстрелом, они должны были бы смять стоявшую позади них собственную фалангу. Римляне, имевшие дело со слонами уже по меньшей мере в четырех сражениях и еще совсем недавно, под Акрагантом, захватившие их в большом числе, знали, конечно, как обороняться против них. Они выставили вперед метальщиков, а за ними пехоту необычайно глубоким строем, чтобы слоны не могли прорваться сквозь нее. Полибий хвалит такую расстановку, как вполне правильную в борьбе против слонов. Все же римляне проиграли сражение из-за большого численного превосходства неприятельской кавалерии (4 000 против 500), которая прогнала римскую и затем напала с тыла на фалангу.

 3. Хотя Полибий совершенно недвусмысленно приписывает поражение Регула в Африке не слонам, а коннице, однако, по его собственному дальнейшему рассказу (гл. 39), именно страх перед слонами в течение двух лет удерживал римлян от сухопутных боев в Сицилии. Наконец, карфагеняне со своей стороны решились (гл. 40) напасть на римлян непосредственно под Палермо, на укрепления которого опирался неприятель. Стрелами, дротиками и копьями, метаемыми частью со стен, римляне наносили карфагенским слонам такой чувствительный ущерб, что те в конце концов обратились вспять на собственные войска и этим привели их в расстройство; тогда римляне со свежими силами предприняли вылазку из города и довершили поражение.

 4. Картина боя, в котором Гамилькар победил мятежных наемников (гл. 76), очень неясна. В общем, однако, описания упорно подчеркивают, что в конце концов карфагеняне одержали верх в этой опасной войне благодаря слонам.

 5. Что цифровые данные, относящиеся к Первой Пунической войне, – в особенности громадные флоты, спущенные якобы обеими сторонами, – также подлежат сильному сомнению, выяснил еще Белох в своей "Bevцlkerung" (стр. 379 и 467). Фабий Пиктор принимает сохраненное преданием число кораблей, включающее также и множество мелких суденышек, за число одних только пентэр и по нему подсчитывает численность экипажа.