Текст книги "История военного искусства"

Автор книги: Ганс Дельбрюк

* * *

 Один современный исследователь высказал взгляд, что строптивый дух независимости, исключающий возможность образования дисциплинированных тактических единиц, возник только в эпоху упадка рыцарства. "Только когда место всех блестящих добродетелей доброго старого времени заняли жажда наслаждения" грубость, себялюбие, вероломство, коварство и неверность всех видов, только тогда смог создаться ложный идеал рыцаря, не склоняющегося ни перед чем, даже перед всевышним". Перелистывая страницы книг по истории Германии, можно легко убедиться, что и там представление о "добром старом времени" ошибочно. Пока существовала могущественная монархия Карла Великого, мы, правда, нередко слышали о заговорах, но авторитет власти все же имеет перевес и побеждает. После же распада Каролингской империи, даже при самых влиятельных восстановителях королевской власти, мы все время встречаемся со "строптивым духом независимости, не склоняющимся ни перед чем, даже перед всевышним". Уже при внуках Карла мы вновь и вновь видим, как сын идет на отца, герцог на короля, граф на герцога, как у саксов и баварцев знатные скорее готовы отправиться в изгнание к язычникам, чем покориться. Как тщетны, например, старания Оттона Великого помирить своего старого друга, герцога Эбергарда, с его франками, когда он вынужден был наложить на них наказание за нарушение мира внутри страны. Сага, прославляющая борьбу герцога Эрнеста Швабского против своего отца, не без основания слила воедино его образ и образ его предшественника Лудольфа, некогда также сражавшегося против своего отца, короля Оттона. Пусть не говорят, что все эти явления относятся только к высшим слоям, графам и князьям, и что среди воинов низших рангов мог царить иной дух. Но существует не допускающий исключений закон; дисциплина начинается с верхов и сверху распространяется до низов. Если полковники и генералы мятежники, то таковы и их войска; среди рыцарства не могло создаться иного отношения к военному авторитету графов, чем среди последних к авторитету короля. Из времен Барбароссы мы имеем примеры того, что не только князья, но даже простые рыцари пренебрегали приказами императора51, а история первого крестового похода показывает нам на каждом шагу, с каким неимоверным трудом, от случая к случаю, удавалось устанавливать самый примитивный порядок и необходимое руководство.

"Никакая власть не страшна тем, кто избегает преступлений, наказуемых королями" – поет французский епископ Адальберон о "nobiles", являющихся "bellatores"52 – строки эти можно перевести словами Шиллера: "Только солдат – свободный человек". Правда, выше мы установили, что министериалы, составляющие остов феодального войска, по социальному своему положению были несвободными. Свидетельствует ли это о наличии различных элементов внутри рыцарства или о различии между французскими и немецкими рыцарями? Ни в коем случае. Ибо такова сложность человеческого бытия, что содержание и форма могут в своем развитии дойти до полного взаимного противоречия.

 Больше всего дисциплины было, во всяком случае, в рыцарских орденах, где господствовала строгая система наказания и где точным предписанием регулировались как служба, так и личная жизнь рыцаря. Рыцарю-храмовнику, например, – в целях сохранения коней – без особого разрешения начальства запрещалось ехать галопом (гл. 315); мешок, в который рыцарь укладывал свою кольчугу, когда он не надевал ее, должен был быть не из материи, а из кожи или проволочной сетки; без особого разрешения храмовник не имел права привязывать этот мешок, а обязан был носить его в руках (гл. 322). Наказание заключалось в том, что он лишался права надевать белую мантию ордена и во время общей трапезы должен был сидеть на земле. Устав ордена в качестве наказаний знал заключение в карцер и изгнание из ордена. Один храмовник, ответивший однажды на приказ комтура53: "терпение, я это сделаю" ("espoir, je le ferai") за невыполнение приказа на месте был по единогласному решению капитула лишен мантии ордена (гл. 588).

 С массой кнехтов, должно быть, основательно расправлялись палками, но и здесь повиновение следует представлять себе скорее как повиновение слуги господину, чем солдата – начальнику.

 Император Фридрих I в начале своего царствования, в 1158 г., издал военный устав, который дошел до нас и иногда называется "военным артикулом", не заслуживая, однако, такого наименования. В нем не содержится никаких дисциплинарных предписаний, а видно лишь стремление до известной степени упорядочить взаимоотношения между бойцами. Устав запрещает во время поединков звать себе на помощь товарищей, рекомендует разгонять дерущихся, надев на себя латы, но не мечами, а палками; нашедший бочку вина не должен давать вину вытечь, чтобы оно досталось и другим воинам; точно определяется, кому принадлежит убитая на охоте дичь; устанавливается, что никто не должен иметь при себе женщины; нарушающий это лишается всего снаряжения (omne suum harnasch), a у женщины отрезается нос. Но всегда легко давать предписания дисциплинарного характера, а провести их в жизнь трудно даже самому могущественному императору. Уже в том самом году, в котором торжественно был заключен этот "мир", Фридриху пришлось удалить из лагеря множество проституток54.

 Настоящая воинская дисциплина вообще в такой мере является плодом искусства, что без целой системы упражнений ее вовсе нельзя создать. Лучшим средством с давних пор признано строевое обучение, отдающее в руки начальника каждое движение подчиненного. Средневековью же оно было совершенно чуждо. Даже такое, казалось бы, сильное средство, как отречение воина от своей свободы и превращение его не просто в вассала, а в министериала своего сеньора, не давало Действительного воинского подчинения – того, что мы называем субординацией.

 Военное сословие, сознающее себя у власти и не обуздываемое строгой дисциплиной, совершает насильственные действия и в повседневной жизни при соприкосновении с горожанами и крестьянами, и по отношению друг к другу. Это военное сословие вышло из среды варваров, которые когда-то, в эпоху Великого переселения народов, с издевательским смехом обратили в развалины и растоптали античный культурный мир. В эпоху феодализма, в результате междоусобиц и расправ, сохранялась привычка к крови и разрушению, связанным с войной. В праве министериалов, изданном в начале XI в. Бурхардом, епископом Вормсским, сообщается, что за один только год своими же товарищами без вины было убито 35 жителей епископства. Самочинная расправа за оскорбление была обычаем и твердо установленным правилом55. Владельцы более крупных ленов, сумевшие выстроить для себя собственный укрепленный замок, где они могли оказать сопротивление и своему графу или сеньору, постепенно начали притеснять окрестных крестьян, а проезжих купцов облагали данью или же совершенно обирали их56.

 Социальная эволюция в сторону более утонченных форм жизни принесла облегчение в том смысле, что сословие, пройдя известного рода школу самовоспитания, способствовало упорядочению хозяйственной жизни и расцвету новой культурной жизни. В кругу рыцарей Фридриха Барбароссы, Генриха Льва и их сыновей исполнялась песнь о Нибелунгах; вполне своеобразная отрасль мировой литературы – песни трубадуров и миннезингеров – является плодом духовного творчества этого военного сословия. "Если война, – говорит Ранке, развязывает страсти и зверские инстинкты, то рыцарство призвано спасти истинного человека: обуздать склонность к насилию и влиянием женщин облагораживать силу, направив ее на служение божественному началу". Однако, довольно часто сила облагораживающего влияния сословного воспитания рыцаря оказывалась недостаточной, и праздно странствующий воитель снова превращался в разбойника. Такова природа человека: одно и то же сословие создало идеальные образы Зигфрида и Парсифаля и дало нам Вальтера фон дер Фогельвейде и рыцарей-грабителей. Это противопоставление отражается также в традиции и у историков. То жалуются на жестокость и подавление свободы при феодальном строе и проклинают его, то рыцарство романтически прославляется; случается даже, что, пренебрегая всякой исторической концепцией, объединяют обе характеристики. Английский историк Денисов включил в свою "Историю конницы"57 следующее изображение рыцарства, взятое им из одного старинного труда (стр. 126): "К середине X в. несколько бедных дворян, встревоженных превышением власти со стороны бесчисленных суверенов и объединенных сознанием необходимости защиты народа, близко приняли к сердцу его страдания и слезы. Призывая в свидетели бога и св. Георгия, они дали клятву посвятить себя защите притесняемых и свои мечи предоставить охране слабых. Непритязательные в одежде, строгие в нравах, скромные при успехе, стойкие при неудаче, они скоро завоевали себе большую славу. Благородный народ в сердечной и благочестивой радости своей украсил описание их подвигов чудесными рассказами, вознес мужество их и в своих молитвах соединил великодушных освободителей с небесными силами. Так в несчастии свойственно обоготворять приносящих утешение".

 Мы убедились в бессилии феодального государства в борьбе с врагами – варварами, викингами, сарацинами и мадьярами, когда последние появлялись в более или менее значительном числе; это бессилие станет нам еще более понятным, если к тому же учесть, как слабо королевская власть могла проявлять свой авторитет и проводить в жизнь свои распоряжения даже внутри государства, т.е. прежде всего подавлять разбой и междоусобицу. В феодальной Германии королевская власть достигла своего апогея при Генрихе III, сыне могущественного Конрада и правнуке дочери Оттона Великого Лиутгарды. Живший при нем Люттихский каноник Ансельм в жизнеописании своего епископа Вацо (1041 – 1048 гг.) в особой главе рассказывает о его выступлениях против рыцарей-грабителей в его епархии. Рассказ этот так наглядно изображает неспокойное положение в стране, даже при самых могущественных монархах той эпохи, так вскрывает природу вызванных этими условиями внутренних войн и трудность создания твердой власти, – ибо как рыцарь противостоит князю, так этот последний – королю, – что я считаю уместным привести здесь рассказ Ансельма58 дословно. Оно гласит:

 "Благочестие, сострадание к беспомощным и горе бедных побудили епископа отказаться от своей кроткой и созерцательной жизни и прийти им на помощь в убеждении, что нет более праведного и годного богу дела, чем обуздание дикой ярости разбойников, угнетающих невинных. Большая часть их выстроила на болотах или на скалах укрепленные убежища и, чувствуя себя там в безопасности, грабила окрестных жителей, обращая их в невыносимое рабство, наводила кругом себя ужас и опустошала страну. Епископ, считая себя орудием в руке господней, решил сравнять с землей эти замки, от которых издавна, а особенно в ту пору, исходило столько зла, и освободить изнемогающую страну от разбойничьих набегов. Преисполненный духа, некогда заставившего Самуила принести в жертву амалекитянина Агага, а Илью – жрецов Ваала, наш герой с помощью лишь немногих рыцарей приступает к осаде то одного, то другого замка. Разбойники, полагаясь на свои крепкие стены и непроходимые болота, сначала не хотели верить в опасность, надругались над нашими, называя их безумцами, надеющимися овладеть убежищами, укрепленными самой природой. Но наши, воодушевляемые своим замечательным вождем, соревновались друг с другом в усердной работе над заграждениями и фашинами, и пробивали себе дорогу. Ревностью и напряжением они побеждают природу, превращают болота, где до тех пор водились только рыба и лягушки, в твердую почву и строят орудия, долженствующие принести гибель разбойникам. Затем они днем и ночью, сменяя друг друга, мечут камни в крепость, а епископ присутствует при этом и подкрепляет их песнопением и молитвой. Вскоре разбойники, так как к ним не могло проникнуть подкрепление, сдаются при условии оставления им жизни, а замок разрушается до основания. Так падает одно укрепление за другим. Я хочу еще упомянуть о том, что во время осады с 1 000 воинов – иногда и с большим числом, редко с меньшим – епископ, по обычаям древних римлян, платил рыцарям (armatis) плату (cottidianos sumptus praebebat), рядовым воинам (gregario militi) разрешал резать скот, ненужный для земледельческих работ, а владельцам полностью возмещал их потерю, дабы и при таких тяжелых обстоятельствах не было места несправедливости".

Таков рассказ Ансельма59.

 Во Франции, где даже не существовало сильной королевской власти, пыталась вмешаться церковь, провозгласившая Treuga Dei (божие перемирие), по которому, по крайней мере в отмеченные священной историей дни – от вечера четверга до утра понедельника – должны прекращаться все частные войны и в стране должен быть мир. Затем институт Treuga Dei распространился на Бургундию и некоторые части

Германии. Впоследствии мирную жизнь пытались обеспечить тем, что время от времени провозглашали всеобщий внутренний мир на известный срок, или, по крайней мере, тем, что предписывали, чтобы каждый начинающий войну с соседом объявлял об этом за 3 дня (Фридрих Барбаросса, приблизительно в 1186 г.). В действительности к "вечному внутреннему миру" приблизились только при императоре Максимилиане (1495 г.), когда вообще с рыцарством, феодализмом и средневековьем было покончено.

ОБРЯДЫ ПОСВЯЩЕНИЯ ОПОЯСЫВАНИЕ МЕЧОМ И РЫЦАРСКИЙ УДАР

 Наши сведения о различии и смысле этих двух актов не так давно значительно обогатились благодаря Гильермо (Essai sur l'origine de la noblesse en France, 1902 г., стр. 393 и след.), но некоторые существенные пункты этого вопроса остались для меня все же сомнительными. Вручение оружия у древних германцев несомненно производилось в очень раннем возрасте – в 14, а возможно даже в 12 лет. Гильермо приурочивает его к 20-летнему возрасту, но доказательства его неубедительны. Зато совершенно правильно его указание на то, что в средние века существовал ряд последовательных ступеней, связанных с церемониалом capillaturia (обрезание волос) и barbatoria (остригание бороды). Обряд рыцарского удара нельзя, видимо, ставить в связь с древним вручением оружия, так как совершение его предполагает возмужалого, физически крепкого человека; скорее должно допустить, что им был заменен обряд, производившийся в более зрелом возрасте barbatoria и, в то время как рыцарский пояс (cingulum militare) первоначально и до самого XI в. вручался одновременно с оружием, обряд barbatoria в XII в., может быть, был отодвинут ко второму акту и связан был с рыцарским ударом. До тех пор пока cingulum militare связан был с вручением оружия, он естественно еще не мог иметь значения приема в сословие, но получил его в связи со вторым актом, когда надевалось полное рыцарское вооружение, которым владели только состоятельные и которые, как правило, носили только принадлежащие к рыцарскому сословию. Вследствие этого действительно важным стали считать именно этот акт. Совершали его с большой торжественностью, между тем как обряд вручения оружия, опоясывание мечом, которому прежде придавалось наибольшее значение, теперь отступил на задний план. В этом сказывается совместное влияние как социальных факторов, так и технической стороны дела, тяжелого вооружения и сильного коня.

 Шредер (Sc^der, Deutsche Rechtsgesch., § 42, стр. 430) считает, что только в XIII в. впервые стало проявляться различие между рыцарями и оруженосцами; но он вообще за этим актом не признает существенного значения. Он полагает, что наряду с рыцарским ударом надолго укрепился обычай опоясывания мечом с одновременным вручением рыцарского пояса. "Если не считать редких исключений, – говорит он, – то опоясывание мечом всегда носило массовый характер, обычно по поводу больших придворных празднеств, при которых турнир давал юным рыцарям возможность тотчас же испытать силы на новом поприще". Но если верно, что молодые рыцари тотчас же после торжества должны были на турнире показать свою доблесть, то нельзя отождествлять опоясывание мечом с древним вручением оружия. В самом деле, тяжелое турнирное вооружение XII и XIII вв. требовало возмужалости и длительного упражнения. Можно было бы предположить, что наряду с настоящими турнирами устраивалось еще нечто вроде юношеских военных игр. Но это предположение опять-таки отвергается тем, что торжественное вручение оружия Генриху VI (в 1184 г. в Майние) состоялось, когда ему было 19 или 20 лет; сообщается также, что сын Генриха Льва и сын герцога Леопольда Австрийского участвовали в войнах, не будучи еще посвященными в рыцари.60

 Поэтому я заключаю, что Майнцское торжество в 1184 г. нужно рассматривать не как обряд опоясывания мечом в древнем его смысле, а как посвящение рыцарским ударом, причем я оставляю открытым вопрос о том, существовали ли вообще и в продолжение какого периода два торжественных обряда: один при принятии звания оруженосца (Knappenstand) – прежнее вручение оружия, и второй рыцарский удар, который нередко откладывался на довольно поздний срок.

 Рот фон Шрекенштейн (стр. 215 и 224) в вопросе о рыцарском ударе и вручении оружия противоречит сам себе.

 Вопрос этот разбирался В. Эрбеном (W. Erben, Schwertleite und Ritterschlag, i. d. "Zeitschr. f. hist. Waffenkunde", 1919).

СЕВЕРНЫЕ ГЕРМАНЦЫ

 В северогерманских странах – Дании, Норвегии и Швеции – военная организация имеет, естественно, свою собственную историю. Дальман подробно излагает ее в своей истории Дании (Dahlmann, Geschichte von Dдnemark, т. II, стр. 308 и след., и т. III, стр. 50). Сюда же относится берлинская диссертация Бюхнера (БЬ^^Г. Die Geschichte der norwegischen Lei^ndiger, 1903). Данные, приведенные в этих трудах, я не проверял.

 В первой и второй частях этого тома, по ходу наших исследований, мы рассматривали военное дело в эпоху раннего средневековья преимущественно с точки зрения истории государственного устройства и наряду с этим стремились дать о нем наглядное понятие в описании целого ряда походов и сражений.

 Затем в предыдущей первой главе третьей книги мы занялись разбором своеобразной сословной дифференциации внутри рыцарства и вместе с тем перешли к периоду, когда военное дело и военные операции становятся значительно сложнее, но разница между обоими периодами все же так велика, что мы имели возможность найти здесь основу деления и расчленить средневековье по эпохам. В связи с этим уместно будет также исследование общего характера с целью принципиального выяснения тактики и стратегии рыцарства. В предыдущей главе задача эта не только намечена, но в основном уже разрешена, поскольку именно на тактике построено рыцарство как сословие. Теперь нам следует, подойдя к той же задаче с противоположной точки зрения – точки зрения момента, когда сословие уже образовалось, – охватить ее во всей широте и в отдельных частностях. Это труднее, чем в предыдущих аналогичных частях этого труда, где у нас была возможность с легкостью отделить друг от друга, резко ограничить и с уверенностью охарактеризовать известные отрезки времени и стадии развития. Средние века не дают возможности такого точного разграничения периодов.

 Намеченный нами рубеж пролегает в общем в XII в., но признаки, характерные для эпох по ту и по сю сторону его, встречаются, наоборот, и позже и раньше; эволюция идет беспрерывно, так что хотя столетия отличаются друг от друга, но не настолько, чтобы между ними можно было провести определенную грань. Основные черты остаются неизмененными на всем протяжении средневековья в самом широком смысле этого слова, от Великого переселения народов до конца XV в.; последнее настоящее рыцарское сражение, подробное описание которого дошло до нас, – сражение при Монлери между Карлом Смелым и Людовиком XI в 1465 г. – вполне мыслимо и между Генрихом IV и его соперниками или уже между Хлодвигами и Теодорихами. Одно время я раздумывал, не оставить ли в стороне всякую хронологию и не поместить ли дошедший до нас чрезвычайно живой и рельефный рассказ об этом сражении, составленный участником его, Комином, непосредственно после описания сражений при Генрихе IV, с целью показать, сколь велико сходство в такого рода делах было между XI и XV вв. В конце концов я не сделал этого, так как в деталях все же имеются различия, которые выяснятся лишь в ходе нашего дальнейшего изложения, но я рекомендовал бы читателям в связи с этим прочесть сейчас главу о сражении при Монлери, чтобы вполне убедиться в сходстве и получить более наглядную картину событий раннего средневековья, дошедших до нас в менее реалистичном и живом изображении.

 Наряду с однородностью основных черт военного дела на протяжении всего средневековья мы, конечно, встречаемся и с различными отклонениями, вариациями и частными формациями, изменяющими картину настолько, что в многообразии явлений общность почти исчезает. Тем не менее мы должны стараться уловить ее. Таким образом, мы подходим к задаче исследования военного дела XII и XIII вв., но при этом мы должны помнить, что очень многое таким же было и раньше, или, с другой стороны, таким же осталось до XV в., несмотря на переход к наемничеству и эволюцию оружия.

 Где здесь находятся границы, выясняется, поскольку это вообще можно сказать, в каждом отдельном случае из описаний и разборов отдельных сражений, походов и теоретических соображений в главах до и после этой. При этом в ряде пунктов приходится учитывать особые условия крестовых походов и их отражение на Западе.

 Воины Карла Великого и Оттона Великого были, как мы уже говорили, почти исключительно конными, с хорошим, но не слишком тяжелым предохранительным вооружением, причем в случае необходимости они сражались и в пешем строю; пехота, как таковая, и стрелки почти не встречаются. Так как в этих войсках с XI в. начинается более резкая дифференциация отдельных родов войск, то возникает вопрос, каким способом и в какой форме осуществлялось взаимодействие различных родов войск в сражении. Возможны две основные формы: объединение каждого рода войск в крупные тактические единицы, т.е. наличие самостоятельных отрядов тяжелых всадников, легких всадников и пеших лучников, пеших воинов с холодным оружием; или же группирование вспомогательных родов войск вокруг главного – рыцарей.

 Встречаются обе формы, но первой пользовались только в случае необходимости; преобладающей же, как правило, являлась вторая – придача вспомогательных родов войск рыцарям. Это вытекает как из описания сражений, так и из самой природы этих родов войск. Ни один из остальных трех родов не мог сравняться с рыцарями, и каждому из них грозила бы неизбежная гибель в случае столкновения с рыцарями при равных и нормальных условиях.

 Всадник на небронированной лошади, в легком предохранительном вооружении (или почти без него), не мог рискнуть столкнуться с всадником, с ног до головы покрытым непроницаемыми доспехами, верхом на лошади, покрытой тяжелой броней.

 Арбалетчик или лучник может рассчитывать попасть в незащищенное или слабо защищенное место вооружения скачущего на него рыцаря (особенно его коня) и вывести его из строя. Однако, шансы на успех здесь довольно незначительны, возможностью же пустить в атакующего рыцаря несколько стрел или дротиков пользуются редко; стрелок не выжидает приближения всадника, что для него равносильно верной смерти, а пытается спастись, пока некоторое расстояние между ним и всадником оставляет ему надежду на спасение. Поэтому самостоятельный корпус пеших стрелков без естественного прикрытия не может быть в открытом поле противопоставлен отряду рыцарей. Особые влияния, созданные в этой области, представляют англо-французские войны в позднейший период средневековья, которые будут рассмотрены в отдельной главе.

 Конных лучников создал не Запад. О них впервые узнали от венгров, а затем в особенности в крестовых походах. В дальнейшем мы вернемся еще к рассмотрению положительных и отрицательных сторон этого рода войск, а здесь заметим только, что в общем они не могли равняться с рыцарями, вооруженными копьем и мечом.

 Больше всего шансов устоять против рыцаря имел пеший кнехт с холодным оружием, если он достаточно хладнокровен и ловок, чтобы уклониться от наскока противника и затем сбоку нанести удар ему или его коню. Но это верно только относительно поединка. Большие отряды пеших могли сомкнуться и с копьями наперевес преградить дорогу рыцарям; если же их ряды сомкнулись недостаточно тесно или где-либо образовалась брешь, через которую врываются рыцари, то пешие кнехты погибли. Если же отряд действительно выдерживает атаку рыцарей, то спрашивается, могут ли эти стрелки продвинуться вперед? Римские когорты в этом случае прибегли бы к наступательным действиям – единственному средству спасения. Но средневековые пешие кнехты на это неспособны, подобные примеры сообщаются лишь как особое исключение, ибо это требует сплоченности и тренировки в сомкнутых движениях, и то и другое отсутствовало. Там, где в описании средневековых сражений восхваляется стойкость пеших кнехтов, она, как правило, не простирается дальше отражения рыцарской атаки. На протяжении всего средневековья, до гусситов и швейцарцев, я мог установить только один или два достоверных примера самостоятельной атаки не рыцарской пехоты против рыцарей: сражение при Куртрэ в 1302 г., когда фландрские города одержали победу над французами, и, может быть, еще сражение при Баннокбурне в 1314 г., когда шотландцы победили Эдуарда II Английского. Вообще же функции сплоченной массы пехоты как в стрелковом и смешанном бою, так и в пассивной обороне ограничиваются рамками вспомогательного рода войск.

Это является отличительной, имеющей решающее значение чертой эпохи; это мы неоднократно отмечали и вновь считаем необходимым подчеркнуть. В Риме конный боец не считался равноценным61 легионеру в бою; в средневековье же говорили, что "100 конных стоят 1 000 пеших воинов"62.

 Пехота средних веков наравне с легкими всадниками или со стрелками имеет значение лишь вспомогательного рода войск.

 В нормальных условиях рациональнее всего было использовать вспомогательные войска таким образом, чтобы они по возможности поддерживали действия главного войска, от которого зависит исход сражения. До известной степени это можно выполнить с флангов, но наиболее действительной эта поддержка была в виде знакомого нам уже из древности смешанного боя, который со времени возникновения различных родов войск стал обычной, нормальной формой средневекового боя.

 Прежде чем перейти к ближайшему рассмотрению смешанного боя с его разнообразными возможностями, остановимся на взаимной связи его тактики и организации, другими словами – напомним читателю о происхождении и социальном характере вспомогательных родов войск.

 Они имеют социальные корни троякого рода: во-первых – это те слои старого военного сословия, которые не поднялись до настоящего рыцарства и развивались в ином направлении; во вторых – пробудившиеся к самостоятельности горожане составляют новые элементы военного сословия, участвующие в боях в качестве копейщиков и стрелков; в-третьих – они создаются из свиты рыцаря – из пажей, оруженосцев, конюхов, которые вплоть до XII в. еще не являлись бойцами (комбаттантами). И до этого времени они были не совсем безоружны и при случае находили себе применение для второстепенных военных надобностей, как и греческие yiAoi (легковооруженные) и древнеримские легковооруженные, но в качестве настоящих бойцов они в счет не шли и в сражениях не участвовали. Вместе с дифференциацией внутри рыцарства это положение изменилось. Тяжеловооруженный рыцарь был, правда, могучим бойцом, но, вместе с тем, настолько односторонним, что для него в сражении было весьма кстати дополнение в виде легковооруженного. Наряду с представителями особых родов войск, в качестве такого дополнения к рыцарю, могли выступать слуги из его свиты – и прежде всего оруженосцы. А из того, что как раз слово "оруженосец" scutarius (откуда escuyer и esquire) мы встречаем в применении к воинам низшего ранга, можно заключить, что этот род войск развился из обоих элементов – из первоначальных не-комбаттантов, в составе свиты рыцаря, и из не поднявшихся до рыцарства слоев старовоенного сословия: первые становились комбаттантами, вторые оставались тем, чем были, или даже скорее всего регрессировали, так как на снаряжение их употреблялись только остатки. Контраст между этими двумя элементами покажется менее резким, если мы уясним себе, что рыцарь искони выступал не сам по себе, а в свите сеньора, как член более крупной группы.

 От сеньора зависело сгруппировать рядовых воинов подле себя или придать их отдельным рыцарям в качестве оруженосцев и боевой свиты.

 Уже в древности мы часто встречаемся с упоминанием о смешанном бое конницы и пехоты. Бэотийцы придерживались такого способа боя, а Цезарь перед сражением при Фарсале специально сформировал отдельный смешанный отряд63. Вегеций (III, 16) утверждает, что самая лучшая конница не может сравняться с таким смешанным отрядом. В "Записках о Галльской войне" (I, 48) Цезарь описывает древнегерманский смешанный бой следующим образом: "Было 6 000 всадников, – повествует он о войске Ариовиста, – и столько же было весьма ловких и храбрых пеших, так как каждый всадник из всего войска выбрал для своей защиты одного пешего. С ними сообща они сражались. К ним отступали всадники, а они спешили к всадникам на помощь, если последних теснили. Если кто-нибудь, тяжело раненый, падал с коня, они обступали и охраняли его. Требовалось ли продвинуться вперед на далекое расстояние или спешно отступить, они благодаря своей сноровке развивали такую быстроту, что могли, держась за гриву, бежать наравне с лошадьми".

 В средние века бой не мог происходить точно таким же образом: рыцари были слишком тяжелы и неповоротливы, пешие же кнехты очень слабо подготовлены; между ними и рыцарями отношения были не товарищеские, а как между подчиненными или совершенно чужими. Тем не менее их совместные действия аналогичны в том и другом случае.

 Классическое место относительно природы и смысла рыцарского смешанного боя находится в речи, которую Саба Маласпина вкладывает в уста Карла Анжуйского перед сражением при Беневенте (1266 г.). Король советует своим воинам целиться больше в лошадей, чем в людей; с упавшим с лошади рыцарем, неподвижным в своем тяжелом вооружении, легко справиться и пешему. Поэтому каждый отдельный рыцарь должен выступить в сопровождении одного или двух пеших, – если у него нет своих, то с наемниками, – ибо последние, не обладая военным опытом, хорошо умеют закалывать как лошадей, так и упавших с лошади рыцарей64.