Текст книги "История военного искусства"

Автор книги: Ганс Дельбрюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 136 (всего у книги 178 страниц)

 Деревянный домик, служивший Карлу ставкой полководца, стоял на Гран Буа Доминг на высоте 531 м, откуда открывается широкий вид на далекие окрестности. Охват этой ливни укреплений был очень велик, но с того момента, как стало известно, что неприятель собирается при Гюмменене, а затем, что он стоит под Ульмицем, принимался во внимание фронт только с этой стороны.

 В исследовании Ваттле, вообще превосходном, отмечу лишь следующие детали, требующие внесения коррективов.

 На стр. 25 автор говорит, что защитники Муртена вынудили Карла "упустить самый ценный момент для нападения на несобранных еще швейцарцев". "Несобранные швейцарцы" вряд ли предоставляли возможность такой атаки. Если бы Карлу в первые же дни удалось взять Муртен и он продолжал наступление, то швейцарцы временно отступили бы и предоставили бы герцогу решить, следует ли ему приступить к осаде Фрейбурга или Берна.

 На стр. 68 говорится, что для позиции на Нильском поле на левом крыле прикрытием служили ров и лагерь Ромона, расположенный у северной части города; "в тылу, в качестве вторичной позиции, находился укрепленный лагерь". Лагерь Ромона едва ли может быть назван "прикрытием", так как он сам представлял часть позиции и мог подвергнуться нападению. Представление о том, что за высокой линией на Вильском поле находилась еще вторая линия непосредственно лагерных укреплений, я считаю фактически неверным. Об этом не говорится нигде, – даже в рассказах об этом сражении, где как-то, хотя бы только с отрицательной точки зрения, должно было бы быть упомянуто о попытке удержать это укрепление. Укрепления лагеря и представляют линию укреплений на вильском поле. Панигарола (сообщение от 12 июля, "Gingins" II, 248) прямо говорит герцог "е stato a vedere ьй questi mo^ circonstanti per fortificare questo campo interno" (осматривал эти окрестные горы, чтобы укрепить внутренний лагерь).

 На стр. 74 говорится, что 22-го об атаке на Ромона не могло быть больше речи, так как герцог уже захватил позицию на Вильском поле. Но почему части, стоявшие у живой изгороди на Вильском поле, должны были помешать союзникам атаковать при Монтелье корпус Ромона (через Бюкслен-Левенберг), – это остается непонятным.

СРАЖЕНИЕ ПРИ НАНСИ82 5 января 1477 г.

 В итоге победы при Муртене Ренэ, герцог Лотарингский, с помощью Нижней Лотарингии снова овладел своим герцогством, а после непродолжительной осады отвоевал и столицу. Карл пока еще оставался в Бургундии, занятый мыслями о дальнейшей войне со швейцарцами, когда полученные им из Лотарингии известия заставили его прежде всего отправиться туда. Эта область, которая отделяла его от Нидерландов, представлявших наибольшую часть его владений, была для него важнее всех остальных. Он собрал остатки своей муртенской армии, стянул подкрепления и осадил Нанси. Герцог Ренэ тотчас же вынужден был им к отступлению, так как неоплаченные наемники и союзники из Нижней Лотарингии занялись мародерством и отказались вступать в бой. Но опасение, что Карл снова утвердит свою власть в Лотарингии и оттуда нападет на Эльзас, побудило города оказать герцогу Ренэ денежную помощь, так что, когда он предложил швейцарцам ежемесячное жалованье по 4, а затем по 4 S гульдена на каждого, они дали ему разрешение вербовать войско под наблюдением должностных лиц. Таким образом Ренэ собрал из лотарингцев, эльзасцев, австрийцев, французов и швейцарцев войско приблизительно в 20 000 человек, которому Карл мог противопоставить, пожалуй, самое большое 10 000 человек.

 Карл не мог решиться на отказ от Нанси, который ввиду начавшегося голода был уже близок к сдаче, а продолжал осаду и с главными своими силами под самой южной частью города вступил в сражение с войском, предназначенным для снятия осады. Таким образом, он должен был оставить еще часть своих войск для прикрытия лагеря на случай вылазки и имел в тылу неприятельский город, который отрезал ему естественные пути к отступлению83.

 Возможно ли, что он не имел представления о подавляющем превосходстве приближающейся армии84? Или же он с необузданным упрямством решил осуществить высказанное им в гневе по поводу дурного поведения своих войск перед миланским посланником грозное обещание85, что в следующий раз он построит их так, что они должны будут либо драться, либо умереть?

 Этому же посланнику он говорил также, что в следующий раз он в войне с швейцарцами даст приказ половине своих копий спешиться и одной большой колонной сражаться пешими. При этом он исчислял армию в 2 000 копий, а баталию пехоты – в 10 000 человек. В этом некоторые авторы хотели усмотреть запоздалое подражание швейцарцам86, а Рюстов в своей "Истории пехоты" (т. I, стр. 186) по этому поводу отмечает, что из этого видно, что Карл ровно ничего не понял в местной природе швейцарской пехотной тактики. Ибо швейцарская колонна представляет собой колонну с холодным оружием, которая сильным натиском опрокидывает противника, и сопровождается только небольшим отрядом ведущих перестрелку лучников; копье в армии Карла состояло, якобы, из 3 арбалетчиков, 3 стрелков, вооруженных огнестрельным оружием, 3 пикинеров и одного рыцаря87, большинство копья составляли, следовательно, стрелки, которые ни в коем случае не в силах были устоять под натиском одной мощной сомкнутой колонны алебардщиков и пикинеров. Но упрек Карлу в том, что он все еще не сумел усвоить тактику швейцарцев, я считаю необоснованным; он вовсе не высказал намерения вполне подражать швейцарцам, но сказал лишь, что он пехоту свою построит в единую мощную колонну, потому что так поступают швейцарцы88. Разница сравнительно с прежними его распоряжениями состоит лишь в том, что вместо боя по отдельным копьям, – причем различные роды войск могли оказывать друг другу взаимную поддержку, – теперь одна половина войска смыкается теснее, а рыцари спешиваются и, следовательно, теснее сливаются со стрелками и пикинерами.

 Это – издавна знакомая нам картина. Карл не создал, да и не хотел создавать, чего-либо принципиально нового. Если бы сражения под Грансоном и Муртеном получили полное свое развитие, вместо того чтобы с самого же начала вследствие паники и внезапного нападения превратиться в хаос, то и там получились бы подобные результаты. Различие заключается лишь в том, что с самого начала благодаря спешиванию рыцарей и сплочению копий в одну массу костяк войска делался более прочным.

 Свою малочисленную пехоту, построенную таким образом, Карл поставил на таком месте, где между р. Мертой – слева и лесом – справа, фронтом на юг, оставался неширокий проход; справа и слева от пехоты выстроилась конница. Из этого видно, что он, так же как и прежде, рассчитывал на то, чтобы огнем стрелков, в особенности же артиллерийским огнем, нанести неприятелю тяжелый урон, возможно даже остановить его наступление и затем атакой рыцарей опрокинуть его. Фронт пехоты имел еще, кроме того прикрытие в виде ручья и отчасти густой живой изгороди.

 Но союзники остерегались атаковать с фронта эту сильную позицию. Карл вероятно, ошибся в расчетах в отношении своего флангового прикрытия. Союзники образовали 3 колонны, из которых одна, составлявшая арьергард, только демонстрировала89 в центре, в то время как колонна главных сил – с левой стороны и авангард – с правой одновременно произвели обходное движение обоих флангов бургундской армии. Переход произошел при сильной снежной метели, что весьма затрудняло, но вместе с тем и маскировало его; дорога через лес и полузамерзший ручей справа от бургундцев была для колонны главных сил весьма затруднительна и утомительна, но зато привела ее вместе с провожавшими ее отрядами конницы и стрелками к флангу противника. Смелая атака бургундских рыцарей на лотарингских вначале имела некоторый успех, но, в конце концов, была сломлена огнем стрелков и отрядом пикинеров.

 Попытка навести на них бургундские пушки дала незначительный эффект. Колонна главных сил, быстро продвигаясь вперед, смяла бургундцев.

 С другой стороны подошла приблизительно столь же сильная колонна из авангарда. Идя в тесно сомкнутом строю вплотную вдоль реки, она осталась вне обстрела бургундских орудий. Снежная метель, вероятно, оказалась для нее еще более важным прикрытием, чем для колонны главных сил.

 Едва только обе колонны с их огромным превосходством сил подступили к позиции, как, конечно, одержали верх и уничтожили большую часть неприятельского войска. Сам герцог Карл пал.

 Обход и атака швейцарской колонны главных сил следующим образом описываются в "Chronique scandaleuse" Жана де Труа (Jean de Troyes, Collection Petitot, т. XIV, стр. 50); "Et si tost que lesdits Suisses se trouverent au dessus et au coste dudits duc de Bourgongne, tout а und coup se tournerent le visaige vers luy et son armee, et sans arrester, marcherent le plus impetueusement et orgueilleusement que jamais gens firent. Et a I'approucher pour joindre deschargerent leurs coulevrines а main, et а ladicte descharge qui n'estoit pas des generaulx des finances, tous les gens de pin dudit de Bourgongne se mirent en fuite".

бургундской

 Отсюда ясно, что представление писателя о ходе дела в общем правильно, но если бы у нас было только его свидетельство, то мы несомненно приписали бы слишком большое значение действию кулеврин, и, может быть, Жан де Труа избрал гиперболический оборот для того, чтобы иметь возможность ввести игру слов ("d^harge" (залп) стрелков отнюдь не есть "d^harge" (квитанция) сборщиков податей).

 Впрочем, и Коммин переоценивает швейцарских стрелков.

Глава VII. ТЕОРИЯ ВОЕННОГО ИСКУССТВА В СРЕДНИЕ ВЕКА.

 По моему плану, за пятой частью, заканчивающей средневековую эпоху военной истории выступлением швейцарской пехоты на окрестные равнины, должна была следовать еще шестая часть, где я хотел объединить ряд таких моментов общего характера, которые или не могли быть включены в последовательное историческое изложение, или же вытекают из этого изложения. Но этот том уже настолько разросся, что я изменил свое намерение. То, что я имел в виду еще сказать относительно истории оружия и строительства крепостей, в рамках этого труда вообще может быть обойдено молчанием.

 По затронутому выше вопросу о том, сделалось ли около 1400 г. рыцарское вооружение временно снова более легким (что утверждает также Бутарик, стр. 286), я также еще не пришел к вполне определенному выводу. 1лавнейший момент – возникновение огнестрельного оружия – я переношу в следующий том. Но, как мы видели, существенного значения это оружие (хотя и употреблявшееся уже в течение 150 лет) до 1477 г.

еще не получило: рыцарство было побеждено не благодаря этому изобретению, как все еще продолжают говорить, а напротив, его осилили пехотинцы с холодным оружием, несмотря на то, что под конец оно (рыцарство) пыталось укрепить себя огнестрельным оружием90. Поэтому правильно будет рассматривать возникновение и характер огнестрельного оружия в том месте нашего труда, где по ходу события это новое оружие начинает приобретать решающее значение для ведения войны, а не только применяется, как до тех пор, наряду с луком и арбалетом и "Blide" и "Tribock" в качестве несколько иначе сконструированного, но подобно им действующего оружия.

 Я опускаю и другие мелкие исследования, сопоставление засвидетельствованной и действительной численности армий, вновь и вновь повторяющиеся легенды и т.п. и коснусь только вопроса о военной теории в средневековье.

ТЕОРИЯ

 Даже в классической древности военная теория, как мы видели, за исключением некоторых рассуждений Ксенофонта, была очень скудна. Тем менее мы можем требовать чего-либо от средневековья, где сословие воинов было существенным образом разобщено от сословия носителей культуры – духовного.

 Рабан Мавр (Rabanus Maurus), аббат из Фульды и архиепископ Майнцский (умер в 856 г.), посвятил королю Лотару II, внуку Людовика Благочестивого, трактат о душе с приложением, в котором указано было все заслуживающее подражания в римском военном деле. Бедствия, которые претерпевали отдельные части Каролингской империи от норманнов, вероятно, побудили искать способ спасения также и в литературе, а так как. образованный архиепископ происходил из знатного франкского, следовательно, военного рода, то в нем объединились необходимые для такого предприятия качества и познания. Он, разумеется, не мог сделать ничего другого, как составить извлечение из Вегеция, чей труд был в свое время написан по таким же точно побуждениям. Поскольку Рабан только воспроизводит Вегеция, он не говорит ничего нового, но его сочинение91 становится интересным, если сопоставить, какие выдержки он сделал, что опустил и какие добавления ввел. Из того немногого, что Вегеций говорит по поводу римских строевых занятий, Рабан почерпнул только одну фразу о том, что римляне соблюдали порядок и в пылу сражения следили за своими знаменами ("ordines seruare scirent et uexilla sua in permixtione bellica custodirent", гл. XIII). Главным образом воспроизведены замечания о физических качествах рекрут и о физических упражнениях во владении оружием. По поводу упражнений конницы архиепископ прямо добавляет, что это искусство процветает у франков (гл. XII). Но интереснее всего его замечание (гл. III) о том, что юноши, предназначенные для военной службы, должны с ранних лет воспитываться и закаляться для своей профессии и что это соблюдается и в переживаемый составителем период, особенно при дворах властителей. (Legebantur autem et assignabantur apud antiquos milites incipiente pubertate: quod et hodie seruatur, ut uidelicet pueri et adholescentes in domibus principum nutriantur, quantinus dura et aduersa tollerare discant, famesque et frigora caloresque solis sufferre).

 Следующий средневековый теоретик, которого мы встречаем только спустя 450 лет, также является духовным лицом. Это – Эгидий Роман или Колумн (Aegidius Romanus или Columnus или a Columnis), родился в 1247 г., умер в 1316 г., итальянец по происхождению, августинский генерал, парижский профессор, архиепископ Буржа и кардинал. Он написал для короля Филиппа Красивого, тогда еще наследника престола, книгу "De regimine principum", в которой трактуются также и военные вопросы92. Эгидий также в основном воспроизводит Вегеция и не в состоянии устранить или со знанием дела заменить то, что не отвечает условиям его времени. Следуя своему римскому образцу (I, гл. XXVI), он описывает (гл. XII) строевые занятия пехоты и конницы: они должны приучиться выстраиваться по рядам в линии, сдваиваться, образовывать четырехугольник, треугольник, круг и т.п., т.е. вещи; которые частично не существовали ни во времена Вегеция, ни в какое-либо другое время, а меньше всего в средние века93.

 Эгидий, однако, приумножает приукрашает "старинную теорию" замечательным утверждением, что треугольник нетрудно образовать: нужно только разрезать четырехугольник по диагонали и составить стороны четырехугольника. Даже для самого знаменитого мастера строевой службы старопрусской армии 1806 г., ген. фон Сальдерна, выполнение этого предписания представило бы трудности.

 Эгидий, понятно, воспроизводит и 7 знаменитых боевых порядков Вегеция (III, 20) – круг, клин, подкову. Он пропускает только косой боевой порядок, "quadrengularis forma" (четырехугольная форма), он считает "magis inutilis" (менее полезной), очевидно потому, что это не имело такого красивого вида, как "щипцы" или "подкова".

 Наш автор оказывается в некотором затруднении (гл. V), так как его авторитет, Вегеций, говорит, что наиболее пригодным для войны является rustica plebs (деревенский народ). Эгидий противопоставляет ему urbani (горожан) и nobiles (знатных) и, в конце концов, считает очень правильным, что для боя нужна не только мозолистая рука, но также "velle honorari ex pugna et erubescere turpem fugam... industria et pradencia, sagacitas et versutia" (воинское честолюбие и стыд перед позорным бегством, изобретательность, предусмотрительность, мудрость и хитрость). Этими качествами обладают nobiles (знатные) и поэтому им, – особенно на конях, что помогает переносить физическое напряжение, – нужно вопреки Вегецию отдать предпочтение перед rusticis (деревенщиной). Средневековый ученый не доходит до той мысли, что между сражением по рыцарскому и по римскому способам имеется разница, и что именно поэтому его смущение и его рефлексия могут служить нам благоприятным свидетельством.

 В заключении приведем еще 12 пунктов, на которые, по Эгидию, нужно во время сражения обращать внимание, причем то здесь, то там проглядывает кое-что из средневековых понятий. Прежде всего от требует (гл. IX), чтобы полководец был sobrius, prudens, vigilans, industrius (трезв, предусмотрителен, бодр, изобретателен) и обращал внимание на:

 1) число бойцов;

 2) упражнения (exercitatio): "те, у которых руки непривычные колоть и члены не подготовлены упражнением к войне", никуда не годятся; при этом, следовательно, принимается в расчет только индивидуальное упражнение, а не коллективное, которое мы называем строевой подготовкой;

 3) закалку в перенесении тягот;

 4) мужество и duricies corporis (телесную крепость);

 5) versutia et industria (хитрость и изобретательность);

 6) vinlitas et audacia mentis (мужество и отважный дух);

 Далее:

 1) кто имеет большее число лучших лошадей;

 2) лучших sagitarii (стрелков);

 3) больше всего продовольствия;

 4) поле сражения "qui sunt in altiori situ vel meliori ad pugnandum" (расположенное на более высоком месте, т.е. более удобном для боя);

 5) солнце и ветер;

 6) кто больше всего ожидает auxiliares (вспомогательные силы).

 Как здесь, так и в дальнейшей главе (XIV), в которой автор еще раз возвращается к вопросу об условиях, когда удобно и выгодно принимать (давать) сражение, он, кроме замечания о том, что воевать лучше в порядке, чем в беспорядке, не дает никаких указаний. То, о чем мы охотнее всего послушали бы, – о вопросах взаимодействия разных родов войск, тяжелых и легких всадников, пеших копейщиков и стрелков, – об этом мы ничего не находим у Эгидия, хотя Вегеций кое-что об этом и говорит (вспомним, например, его замечание о том, что стрелы и пращи должны наносить урон противнику раньше, чем сблизятся боевые линии).

 Примерно, в то же время король кастильский Альфонс Мудрый приказал составить свод законов (1260 г.), содержащий также и тактические уставные предписания94, опять-таки позаимствованные у Вегеция. Как мало общего они имеют с действительным военным делом своего времени, еще больше, чем заимствованные у древнего писателя, свидетельствует добавление по поводу формы полого четырехугольника. Его образуют, – говорит мудрый правитель, – для того чтобы король смог там укрыться и найти защиту. Это действительно напоминает то, что обычно приписывалось средневековым пешим кнехтам; но, – слышим мы дальше, – чтобы сами воины не могли бежать, им связывают ноги.

 При этом понятно, – продолжает король Альфонс, – при победе нельзя преследовать противника, но эта неподвижность выражает презрение к врагу. Говорится ли это в шутку? Ни малейшим образом: все это излагается с полной серьезностью, а самое главное – два практика, ген. Келер (III, 2, 264) и подполковник Иеж95 без всякого возражения включили этих связанных по ногам воинов в свои работы. Иеж прямо присоединяется к Дельпешу в том смысле, что здесь речь идет "не об одних лишь ученых подражаниях", а об изображении действительно принятых в XIII в. способах сражения. Здесь будто бы не только латинские обозначения всюду заменены кастильскими, "но угрозы наказания, заключающие закон, обязывают начальников к выполнению как дисциплинарных, так и тактических уставов, что безусловно имело предпосылкой возможность выполнения их войсками". Поскольку не только в XIII в., но и во все времена для победы чрезвычайно важно, чтобы солдаты не дезертировали, то, быть может, и теперь следовало бы попробовать связать ноги солдатам, а для того, чтобы парни не смогли перерезать веревку, пожалуй лучше всего отобрать у них оружие: тогда противник сразу увидал бы, как сильно его презирают.

 Мораль: будем снисходительны к ученым профессорам, которые пропускают сотни тысяч воинов Ксеркса через греческие ущелья, и при определении разницы между македонскими фалангитами и римскими легионерами приходят к несколько невероятным результатам.

 Я не сомневаюсь, что тонкий знаток Вегеция, составивший военные уставы короля Альфонса, был невоенным человеком, а так же как и Рабан и Эгидий, – духовным лицом, и именно благодаря своему знакомству с классическими авторами поддался соблазну ввести в судебник приведенные выше размышления.

 Следующий военный писатель средневековья – опять-таки не военный, а женщина – Христина де Пизан (Christine de Pisan)96. Она была (родилась в 1364 г.) дочерью итальянского врача и астролога при дворе французского короля.

Поэтому Христина имела аристократические связи, между прочим, при английском и бургундском дворах, и пользовалась большим уважением как ученая, писательница и поэтесса. В одном стихотворении незадолго до своей смерти она уже прославляла выступление Орлеанской девы. Среди ее многочисленных произведений находится также военно-исторический трактат под заглавием "Faits d'armes de chevalerie", написанный между 1404 и 1407 гг.97. Этот труд в основе своей также является обработкой древних писателей: наряду с Вегецием особенно Фронтина. Христина несколько больше разбирается в разнице времени, чем Эгидий и Альфонс, но все же она в состоянии написать (кн. 1, гл. XXIV), что древние обращали внимание на то, чтобы hommes d'armes при развертывании для боя не пугались крика, который испускали иногда gens de commune или воины, испытывающие страх, и поэтому руководили ими при помощи трубного сигнала.

 Она хочет, чтобы юношество воспитывалось в военном духе, но делает разницу между дворянством и народом. Дворянство должно с детства упражняться во всех видах рыцарского искусства, простой же народ – только в метании камней и стрельбе из лука.

 Свои рассуждения по поводу боевого порядка (гл. XXIII) она начинает очень разумным замечанием о том, что ее время отличается от времени Вегеция в том отношении, что теперь больше воюют на коне, чем пешком. Но вместо того, чтобы ознакомить нас со своим временем, она, к сожалению, сообщает, что в этом пункте будет очень кратка, так как все это известно привычным к оружию людям.

 Жан де Бюэйль (Jean de Bueil, умер в 1477 г.), поколением моложе Христины, был известным капитаном при Карле VII и уже в старости (между 1461 и 1466 гг.) частью составил, а частью помог составлению книги в форме романа, наподобие "Киропедии" ("Воспитания Кира"), которая должна была служить руководством военному воспитанию молодых дворян. Книга называется "Le Jouvencel" и может быть причислена как к исторической, так и к теоретической литературе98, она представляет собой военные мемуары Бюэйля, но только под вымышленным именем (Амидас – король Карл VII). Действительными составителями были, по всей вероятности, трое из свиты капитана, которые, очевидно, и внесли в роман ученые украшения из древних авторов. "Le Jouvencel" должен был юного дворянина учить "слушаться, воевать и, в конце концов, приказывать"; это заставляет нас от книги ожидать многого. И действительно, я нашел в ней кое-что интересное: например, указание о том, что князь должен треть своих расходов употреблять на разведывательную службу (en espie), и настоятельное предостережение с многочисленными примерами не атаковать в пешем строю, а выжидать атаки99, систематическая обработка и сравнение с действительностью теоретических мыслей XV в. по поводу тактики и стратегии Jouvencel, Христины и некоторых более мелких сочинений могли бы послужить предметом специального исследования. Но по причинам, указанным выше, я счел возможным отказаться от этого. К тому же крупных результатов это не дало бы.

 Совсем другой характер имеет военная книга под названием "Bellifortis", написанная в Богемии современником Христины де Пизан, франкским дворянином из Эйхштедта Конрадом Кьезером (Konrad Kyeser). Это книга чисто технического характера и состоит из многочисленных рисунков, снабженных объяснениями на латинском языке, большей частью в гекзаметрах. Подобные картины появились очень давно и восходят, быть может, частью к византийским образцам; в течение всего XV в. распространялись, продолжались и вновь изготовлялись такие военные книги с картинами. Стимулом для подобной литературы послужило новое искусство пиротехники, но эта литература глубоко отвечает также духу времени. Иеж100 превосходно охарактеризовал ее следующим образом: "Технические рисунки античных кодексов, особенно часто встречающиеся в византийских военных энциклопедиях, своеобразно соответствовали вкусам конца средневековья. Ведь это было время, когда при помощи рычагов и винтов надеялись постичь всевозможные тайны. Время, когда воображали, что все засовы, закрывающие доступ к сверхъестественной силе, можно отодвинуть, если только бородка употребляемого ключа достаточно замысловата. Непонятное не отвергалось, а тем старательнее оберегалось традицией, чем меньше могли постичь. Античные предания и собственные изобретения странным образом соединялись с астрономическими, мистическими и алхимическими элементами. Именно пиротехника создавала мост между этим таинственным знанием и житейской практикой, тем более что большая часть того времени была посвящена этой отчасти технике некромантов в военном деле. Пиротехника и оружейное ремесло были к концу XIV и к началу XV в. еще окружены своеобразным нимбом, в свете которого, не свободном от таинственных побочных отблесков, пиротехники казались одним из самых почетных классов мудрецов вообще, а в частности – признанными носителями военной магии".

 Решающее значение в этой характеристике имеет выражение, что непонятное не отвергалось, а старательно оберегалось в традиции. То, что прибавляли от себя, было, – как Иеж опять-таки очень метко говорит в другом месте (стр. 291), – смесью опыта и воображения, часто носящей наивный характер. Поэтому для истории военного искусства из этих многочисленных книг почти ничего нельзя почерпнуть, – и не только потому, что они касаются техники, которая как таковая не составляет предмета нашего труда, но и в силу того, что прочие случайные данные не заслуживают доверия. Уже говоря об античности, мы установили, как мало можно почерпнуть из теоретических сочинений, поскольку они невероятно противоречат действительности, вместо того чтобы ее отражать. Если приходится так говорить о древнем мире, который все же более воспитан в духе рационального мышления, то, тем более, это служение касается средневековья, для которого и без того непривычна критика. Эти технические сочинения

XV в. полны авантюрных подробностей, а потому им можно доверять только при наличии основания для такого доверия. Так, например, у Кьезера встречается боевая колесница с серпами, плавающие башмаки, кони, навьюченные пылающими поленьями, которые приводят противника в ужас, пушка, которая должна стрелять каменными ядрами диаметром в 1 S фута, но которая так непрочно сконструирована, что явно не может выдержать ни одного выстрела. К этой школе принадлежит и вышеупомянутый "moler und buchsenschiesser", который хочет атаковать противника клинообразно построенным вагенбургом и рекомендует в морской войне бросать в противника бочки с размягченной известью, чтобы ослепить его, или бочки с жидким мылом, чтобы сделать палубу скользкой. Здесь вы найдете и пушку, стреляющую за угол, по праву называемую "machina mirabilis" (чудесная машина).

 Тактические предписания имеются главным образом в одном анонимном сочинении, приблизительно от 1450 г.101, и в ненапечатанных сочинениях Филиппа фон Зельденека (Von Seideneck)102 около 1480 г., но дух тот же, что и в рукописях с рисунками противоречащее действительности теоретизирование, из которого трудно что-либо почерпнуть. В заслугу Зельденеку можно поставить уже то, что он, по крайней мере, не имеет ничего общего, как анонимный автор, с треугольным построением пехоты, которая своим острием должна врезываться в противника.

 Наиболее значительным из этих трудов является книга итальянца Роберта Вальтурио (Roberte Valtuno), написанная около 1460 г. и 1472 г., – может быть, первая книга, напечатанная в Италии. В "Истории военной науки" Иенса имеются основательные рефераты по поводу всех этих сочинений, что избавляет от необходимости касаться их более подробно в данной связи.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ТРУДЕ ГЕНЕРАЛА КЕЛЕРА

 В этом томе я больше всего вынужден был полемизировать с большим трудом ген. Келера103 и поэтому в заключение считаю необходимым дать о нем связный отчет.

 Этот автор после 41 года практической работы в качестве артиллериста занялся изучением военной истории средневековья и с железным прилежанием овладел как огромным материалом первоисточников на разных языках, так и соответствующей литературой. Он знает требования исторического метода и в своем предисловии (а также в предисловии в т. 3, стр. XIV) развивает совершенно правильно тезисы и взгляды относительно значения и трактовки военной истории, он особенно подчеркивает, что не только историк нуждается в особой подготовке для анализа военно-исторического события, но и военный ни в коем случае не может на основании одних только знаний современного военного дела правильно понимать минувшие эпохи военного искусства и судить о них; он приводит целый ряд достаточно уважаемых военных имен, которые приступили к такого рода задачам, не имея правильной исторической перспективы, и поэтому – по безусловно правильной оценке Келера – потерпели неудачу. Он не впадает также, – ив этом заключается его особенная заслуга, – в естественную ошибку – переоценку значения военной истории для солдата и даже прямо говорит (т. I, стр. XXI), что для практического образования молодых офицеров она ничего не дает.

 Но как ни удачна комбинация военного опыта, большой эрудиции и энергичного порыва овладения предметом изнутри, – он все же не достиг того слияния всех этих качеств, являющегося предпосылкой научной плодовитости По поводу сражения при Кортенуова (I, 212) он переводит "cum ad rem ventum est neutrum eligerunt" (т.е. когда дошло до дела, они отвергли и то и другое) "что сражение должно было происходить при равных условиях, даже в отношении ветра", так что можно даже усомниться, понимает ли он вообще по-латыни. Здесь, однако, мы имеем только случайную невнимательность; впрочем, только очень редко встречается мелкая ошибка в переводе, которая с лихвой искупается тем, что тот же автор сумел бесспорным образом исправить текст одного латинского документа – Вейсенбургского права министериалов (т. I, стр. 212, нем. изд.). Таким образом, он был отлично вооружен внешним аппаратом, но не обладал в достаточной степени ни силой критики, ни силой интуиции. У Вайца также не было никакой интуиции, но благодаря своей энергичной критике он дал многое. Иене имел, по существу, очень мало от обоих качеств – критики и интуиции, проявляя их, я бы сказал, только редко, но благодаря неутомимому усердию, легко обозримому расположению материала и блестящему изложению он создал столь радующие и полезные труды, как "Handbuch einer Geschichte des Kriegswesens von der Urzeit bis zur Renaissance" или "Geschichte der Kriegswissenschaften".