Текст книги "История военного искусства"

Автор книги: Ганс Дельбрюк

 Если теперь принять во внимание, что 3 древнейших и знатнейших конных центурии носили собственные имена – Рамнов, Тициев и Луцеров, а далее к ним примыкали Рамны, Тиции и Луцеры secundi (т.е. вторые) и еще 12 безымянных центурий, то само собой напрашивается предположение, что эти 3 центурии, названные здесь в первую голову, были аристократическими обществами, существовавшими еще до того, как народная масса организовалась в центурии. Эти аристократические общества являлись в войска в качестве всадников, сопровождаемых большей или меньшей пешей свитой; но так как они представляли собой нечто большее, чем просто ополчение, а именно – братства, клубы, – то к ним принадлежали также старики и инвалиды. Когда же по изгнании царей войсковые части стали нести политическую функцию избирательных единиц и ради этого созданы были центурии "старших", то для конных центурий в этом не было ни надобности, ни возможности, так как они уже включали в себя стариков, хотя те и не принимали больше постоянного участия в войсках. Во всяком случае римская знать никогда не пыталась основать свою власть на избирательном праве стариков в центуриях: она оказывала давление на народные выборы через должностных лиц и жречество.

 4. Главным доказательством того, что в основе деления на центурии лежало войско, являются центурии музыкантов и ремесленников. Кузнецов надо рассматривать главным образом как оружейных мастеров, которых брали с собою, чтобы можно было тут же в строю производить необходимые починки.

Кроме них была еще центурия accensi velati12.

Римские историки сами были не уверены, как надо понимать этот термин (ср. цитаты у Марквардта "Яцш. Staatsverw", II, 329, примеч. 2). Эти центурии отожествлялись то с застрельщиками, то с запасными, которые должны были вступать в ряды на места убитых и раненых в их вооружении. Последний взгляд в настоящее время получил преобладание. Но я не могу представить себе в войске подобных людей. Выходит, что пока в рядах не образуется бреши, они не несут никакой функции и не имеют никакого оружия? Но это означало бы напрасную трату сил: ведь кормить их надо было так же, как и всех прочих. Конечно, когда гоплит выбывал из строя, то было очень важно спасти его ценные доспехи. Самым лучшим решением было немедленно вооружить ими другого. Но 100 чел. accensorum на войско в 8400 чел. не хватило бы для этой цели после первого же боя. С другой стороны, если проявлялась забота, чтобы численность гоплитов по возможности не убывала, то на это имелись легковооруженные, которые и должны были пополнять урон. А раз так, то наличность горсточки специальных "запасных" теряет всякий смысл. Тогда они представляли бы собою такую же центурию легковооруженных, как и все другие. Коль скоро же они упоминаются особо, их назначение должно было быть иным.

 Я полагаю, что собранные Моммзеном ("Staatsverw", III, 1, 289) надписи и цитаты наводят на правильный след. Здесь центурия "невооруженных резервистов" выступает как привилегированная, а каждый отдельный резервист – как уважаемый человек, который гордится своим званием. Мне кажется, что этого никак нельзя примирить с традицией, которая видит в резервистах граждан последнего класса, совершенно неимущих. Разве могло бы из такой пролетарской центурии образоваться общество, принадлежность к которому являлась желанной честью и в котором мы действительно находим представителей знати? Моммзен приходит к совершенно правильному заключению, что эти люди "по всей очевидности, исполняли раньше какие-то общественные обязанности". Какие же это могли быть обязанности? Несомненно, связанные с армией, и призывались они для службы в армии. Следовательно, эти люди составляли управление армии, штат писцов, счетоводов, служащих интендантства и ординарцев, в которых нуждались как высшие, так и низшие командиры. Варрон (цитата у Марквардта, указ. соч.) ясно говорит об этом во многих местах. Когда устраивался смотр войскам, то и они должны были выступать невооруженными (velati), а когда войско разделено было на центурии избирателей, они рассматривались как особая центурия, – совершенно так же, как трубачи, горнисты, кузнецы и плотники. Представление, будто accensi velati были пролетариями, сложилось только тогда, когда установлено было разделение народа на классы по имущественному признаку, с целью создания демократической системы выборов. Тут этих accensi никак не удавалось пристроить, а потому их поставили попросту внизу. Если верно, что они назывались также ферентариями (по Фесту и Варрону) и что это слово производилось от. глагола "нести" (и означало, следовательно, "но сильщик а"), то они, очевидно, были первоначально не более как слугами, из которых со временем развился штат более высоких должностных лиц.

 5. Такие сообщения, как фраза Афинея (VI, 106): "они напали вместе с тирренцами, начавшими рукопашный бой фалангой", не следует более повторять. Хорошо еще, если Катон действительно знал из живого предания, что римляне первоначально сражались фалангой, а не пришел к этому заключению сам, сообразно естественному ходу вещей. И, конечно, никакая живая историческая традиция не могла сохранить сведения о том, что римляне переняли эту тактику у того или другого народа.

 Также бессмысленно повторять, что scutum являлось, по Афинею, самнитским или, по Плутарху ("Ромул"), сабинским оружием и что его, по Плутарху ("Камилл"), стали обивать железом со времен Камилла. Все это – совершенно произвольные фантазии и предположения позднейших историков, противоречащих друг другу; так, например, по Ливию (VII, 8), римляне сперва носили clipei, а после того как войскам была установлена плата, т.е. со времен Камилла, введены были scuta.

 6. W. Helbig в своих работах "Die Castores als Schutzgцtter des Rцmishen Equitatus" (Hermes, т. 40, 1905) и "Zur Geschichte des Rцmischen Equitatus" (Abhandlungen d. Kgl. Bayr Акад. d. W. I кл., XXIII, 2. Abt., 1905) пытается доказать как для римлян, так и для греков, что в более древнем периоде equites следует рассматривать не как кавалерию, а как конных гоплитов. Однако относительно Рима исследование принесло более богатые плоды, чем относительно Греции, так как опирается не столько на толкование изображений, сколько на прямые источники и показания. Приводя множество цитат из всех первоисточников, Гельбиг констатирует сперва, как сильна была традиция, утверждавшая, что в древнейшие времена римляне вели конные бои и отправлялись на войну в седле. Этой традиции противоречит один рассказ в ineditum Vaticanum (Hermes, XXVII, 1892, стр. 118), восходящий, вероятно, к Фабию Пиктору, по которому римляне только в период Самнитской войны создали сильную конницу. Гельбиг, желая примирить противоречивые данные, толкует это в том смысле, что в то время под эллинистическим влиянием конные гоплиты были преобразованы в настоящую кавалерию, и ставит это в связь с конным парадом через весь город, который, согласна преданию, произвел в 304 г. цензор Фабий Максим (Mommsen, Staatsrecht, III, 1, 493, примеч. 1).

 Ошибка этого исследования, как и соответственных изысканий того же автора в отношении Греции, лежит в слишком резком разграничении между пехотой и кавалерией. Гельбиг приводит в пример драгун XVII в., представлявших собою ездящую пехоту. Эти драгуны действительно являлись ездящей пехотой, которой давались не слишком ценные лошади, чтобы не так тяжело ощущалась потеря. Это, конечно, нисколько не соответствует античным тпеЫд и equites. Настоящей аналогией римских equites следует считать средневековых рыцарей, которые сражались и в седле, и на земле и которым конь служил, конечно, не исключительно лишь средством передвижения. Гельбиг в доказательство того, что equites не могли сражаться на конях, приводит то обстоятельство, что у них, судя по изображениям, были слишком большие щиты. Такую аргументацию нельзя признать убедительной: они могли, когда хотели сражаться в седле, отдавать свои щиты и обходиться без этого оборонительного оружия. Когда левая рука нужна для управления поводьями, то и меньший щит подчас представил бы вместо помощи опасную обузу. Только внимательное сравнение с боевыми приемами средневековых рыцарей показывает нам, какие выводы позволяют сделать размер и форма щита относительно способов ведения боя. Римские всадники древнейших времен нередко могли сражаться спешившись еще и тогда, когда уже была учреждена фаланга легионеров, но отнюдь не в резерве, как полагает Гельбиг (стр. 312), а, наоборот, в первых рядах фаланги, как это часто делали рыцари в XIV и XV вв. Вообще понятие "резерв" неприменимо к фаланговой тактике более раннего периода.

 Противоречию между неизданной Ватиканской рукописью и несомненно верным преданием, сообщающим, что древний Рим располагал всадниками, следует, по-видимому, искать другое объяснение. Это место гласит: "Мы не можем воевать в конном строю, наоборот, почти вся сила римлян заключается в пеших... заставили их сесть на коней". У нас нет никакой необходимости вносить в этот отрывок нечто большее, чем то, что он дословно означает, а именно, что во время Самнитских войн римляне значительно усилили свою конницу и учредили 12 новых центурий, так что теперь их стало 18. Что это случилось не раньше и не позже, как в 304 г., нельзя считать доказанным; впрочем, не исключена возможность, что торжественный конный парад по городу был приурочен к этой реформе.

 Очень интересна упоминаемая и воспроизведенная у Гельбига каменная плита VI в., изображающая римских всадников, один из которых вооружен мечом, другой секирой, у третьего оружия нельзя разобрать. Такая смесь в вооружении совершенно не соответствует нашему понятию о кавалерии, но зато очень характерна для рыцарства.

 Действительно ли из почитания диоскуров как покровителей всадников вытекают такие важные следствия, какие выводит отсюда Гельбиг, я не берусь судить.

 7. Все первоисточники и литература о римском военном искусстве указаны у Иоахима Марквардта во II томе его "R^mische Staatsverwaltung"; 2-е издание этого труда под редакцией А. V. Domaszewski вышло в 1884 г. ^ntter Band des Handbuches der Rцmischen Altertemer von Joachim Marquardt und Teodor Mommsen). Это 2-е издание представляет в сущности лишь перепечатку 1-го с некоторыми дополнениями, а именно, к нему добавлен указатель более новой литературы. Таким образом, здесь все еще проводится в настоящее время почти всеми оставленный взгляд, будто манипулы строились в бою шахматным порядком.

 Я сам разрабатывал проблему римской манипулярной фаланги сперва в "Hislor. Zeitschrift", т. 51 (1883), затем в Hermes, т. 21 (1886) и "Hislor. Zeitschrift", т. 56, стр. 504 (1886) и т. 60, стр. 239 (1888). Первые 2 статьи объединены в приложении к моей книге: "Perser– und Burgundenkriegen". Другие воззрения развивали: Fr^hlich, Beitr. z. Kriegfьhrung in Kriegskunst d. Rцmer z. Zeit d. Republik, 1886; Soltau, Hermes, т. 20; Bruncke, Neue philologische Rundschau, Jahrg. 1888, стр. 40; Kuthe в одной из юбилейных статей, посвященных директору Нельтингу в 1888 г.; Steinwender, Programm d. Marienburger Gymnas., 1877, "Zeitschrift f. Gymnas.-Wesen", 1878; Giesing, Programm. d. Vitzthumschen Gymnas., 1891.

 Все эти работы характеризует одна и та же ошибка: их авторы слишком сложно представляют себе тактические действия, тогда как первый закон тактики – простота.

 Из более новой литературы укажем на Lammert, Die Entwicklung d. Rцmischen Taktik ("Neue Jahrb. f. d. kl. Altertum", 1902), где на стр. 102 очень хорошо обрисовано римское всадничество на основании отрывочных данных и аналогий. В остальном построения автора чересчур искусственны и в настоящее время, после книги Смита, устарели.

 Очень ценна статья Либенама (Libenam) "Exercitus" ("Войско") в Paulys Real-Encyklopцdie"; она содержит тщательно проработанный обзор как всех первоисточников, так и новейшей литературы и вызванных ею споров.

 В 1913 г. появилась статья Штейнвендера "Die rцmische Taktik z. Zeit d. Manipuiarstellung", Danzig, K. Bruning. Ценную критику на нее дал в своем исследовании, ошибочном в большинстве частностей, Роберт Гроссе, "D. Liter. Zeit.", Nr. II, стр. 685.

 8. О смысле выражений classis, infra classem, classes Зольтау напечатал в журнале "Philologus", 72, 358 (1914) исследование, идущее по правильному пути, но не доведенное автором до конца. Я смотрю на это так: classis означает первоначально "ополчение": ополчение сопровождалось сперва некоторым количеством слуг, легковооруженных и пр., т.е. щХог, которых римляне называли infra classem, или вне (ниже) разряда, класса; когда эти легковооруженные были организованы и разделены по 1 200 на легион, то из них составилась вторая classis. Таким образом, слово стало означать "часть", и с этого момента можно уже говорить о classes, во множественном числе.

 9. Решающую роль в истории римской пехоты сыграло, конечно, жалованье солдатам, введенное если не с самого начала, то во всяком случае очень рано. В связи с этим интересен установленный Шлоссманом факт ("Archiv f. latein. Lexikographie", т. 14, 1905), что слово stipedium, – впоследствии означавшее как "жалованье", так и "налог", – означало первоначально "солдатский налог", т.е. налог, собираемый специально на оплату жалованья солдатам.

 Исконная простая фаланга в период Самнитских войн подверглась преобразованию, конечным результатом которого явилась так называемая манипулярная фаланга.

 Установить отдельные стадии, пройденные, как надо полагать, этим развитием, в настоящее время невозможно, но заключительная фаза, – тот порядок, в котором римляне выступали в бой еще против Ганнибала, – ясно встает у нас перед глазами.

 Гоплиты были разделены теперь по возрасту на три разряда: гастатов, принципов и триариев. Самые молодые – гастаты – составляли 1 200 чел., средние – принципы – тоже 1 200, а старшие – триарии – 600 чел. Этим упразднялись прежние центурии, т.е. организация ополчения по сотням. Но слово продолжало жить как обозначение самого мелкого подразделения легиона, численность которого для гастатов и принципов была установлена в 60 чел. Две таких центурии вместе составляли 1 манипулу; каждый разряд имел 10 манипул, а, следовательно, весь легион – 30 манипул; но манипулы триариев были вдвое слабее, чем манипулы обоих более молодых разрядов.

 К каждой манипуле причислялось равномерно по 40 не имевших доспехов. Таким образом, старое соотношение – 3 000 гоплитов и 1 200 не имевших доспехов на легион – осталось в силе. Если же на 60 тяжеловооруженных триариев полагалось столько же легковооруженных, как на 120 гастатов и принципов, то это стоит в определенной связи со служебным характером этих легковооруженных: людям постарше из разряда триариев предоставляли больший штат для обслуживания их, чем молодым гастатам и принципам.

 Новое деление преследовало чисто тактические цели.

 Как ни просто построение фаланги, все же ее порядок легко нарушается. Даже просто передвигаться более или менее широким фронтом очень трудно; но стоит этому фронту разорваться где-нибудь в одном месте, как тотчас в другом возникает давка. Это случается даже на совершенно ровном учебном плацу, а уж если поле представляет какие-либо неровности или препятствия или если надо двинуть войско вперед, забирая несколько наискось вправо и влево, то правильное движение становится вообще неосуществимым. Между тем при наступлении на противника чрезвычайно важно сохранить хоть какой ни на есть порядок13: в давке бойцы не могут толком пользоваться своим оружием, а в разрывы может легко проникнуть неприятель; одно лишь опасение такой возможности порождает растерянность, как это некогда изобразил Ксенофонт (Анабазис, IV, 8, 10). Этот недочет должен был быть изжит при манипулярном построении.

 Уже относительно греческой и македонской фаланг мы можем с уверенность принять, что они не образовывали совершенно непрерывных фронтов, а оставляли между частями небольшие интервалы, благодаря которым облегчалось правильное наступление, а при столкновении с противником само собой происходило просачивание задних шеренг фаланги в передние. Эти интервалы римляне ввели теперь в систему.

 10 манипул гастатов, – при нормальной расстановке каждой манипулы по 20 чел. по фронту и по 6 чел. в глубину, – стоят одна подле другой на небольших интервалах. Так как манипулы невелики, то интервалы получаются очень частые. За ними вторым эшелоном стоит разряд принципов, но так, что каждая их манипула приходится против интервала в манипулах гастатов. За принципами выстраиваются манипулы триариев.

 Две центурии, на которые разделяется каждая манипула, стоят друг подле друга и занимают, следовательно, по фронту половинное расстояние.

 Каждая манипула держится плотной, цельной массой. Если где-либо образуется сдвиг, то замешательство не охватывает всей фаланги, а прекращается у ближайшего интервала или самое большее у следующего, причем эти интервалы соответственно сокращаются. Если же при этом интервал на другой стороне слишком расширится, то его тотчас закрывают по команде центуриона центурией или целой манипулой принципов, вклиняя их в линию гастатов. В крайнем случае этот прием можно повторить еще раз, вдвинув во фронт манипул остающихся еще в запасе триариев.

 Небольшие же разрывы при столкновении с противником смыкаются сами собой.

 В фаланге разрывы и скопления находятся в естественной взаимной связи. Если бойцы столпятся где-нибудь в одном месте, то в другом неизбежно возникнет разрыв. Поэтому нужно было найти средство против обоих зол одновременно. Если разделить старую фалангу и оставить промежутки между частями во избежание скоплений и вызываемого ими замешательства, то очень легко возникали бы разрывы. Интервалы неизбежно приводят к этому. Приходилось пользоваться ими с большим ограничением. Введение более частых интервалов можно было осуществить только в том случае, если одновременно принять меры к немедленному закрытию возникающих отсюда брешей, что и достигалось путем деления легиона на 3 линии – гастатов, принципов и триариев – и расстановки манипул задних линий против интервалов передних. Расчленять фалангу можно было не иначе, как одновременно и вдоль, и поперек.

 Прием, казалось бы, очень простой, но вместе с тем он требует большого искусства. Греки не могли проводить его в жизнь. Им для этого недоставало предпосылки римской дисциплины. Казалось бы, что обучить каждого солдата очень просто: его часть – центурия или манипула – передвигается вперед по направлению к фронту, как только перед ней открывается брешь. Но эта простая вещь в серьезный момент очень трудна. В шуме и сутолоке сражения перед лицом смертельной опасности подобное правило не всегда может быть выполнено. С другой стороны, и человек, находящийся в линии фронта, увидев, что рядом с ним открылась брешь, теряется и не знает, куда ему податься. Идти вперед, пока прорыв не закроется, означает для него верную гибель: противник ворвется прямо сюда и ударит на него сбоку.

 Гоплит в фаланге, как мы это узнали от Эврипида (см. выше, кн. 2, гл. 5), не предоставлен самому себе и собственной храбрости, – нет, он зависит также от стоящего рядом и позади. Следовательно, мало закрыть разрыв, – надо еще, чтобы бойцы передних шеренг фаланги имели твердую уверенность в том, что это действительно будет своевременно сделано, иначе им изменит мужество.

 Однако продвижение манипул второй и третьей линий не должно совершаться по усмотрению и произволу отдельных бойцов. Нельзя слишком рано выступать вперед; если интервал невелик, он должен остаться; увеличение его может оказаться лишь мгновенным и ликвидироваться само по себе. Если же разрыв достаточно велик, то выдвижение задней манипулы должно произойти неукоснительно; в противном случае оплошность грозит привести к тому, что сражение будет проиграно. Следовательно, манипулярный строй требует в высшей степени твердого и верного командования. Гастаты должны вполне полагаться на то, что центурион, стоящий позади манипулы принципов, в нужный момент даст приказ и поведет свою манипулу на угрожаемый участок. Моральная стойкость легиона покоится на твердой уверенности гастатов в своевременном выступлении принципов.

 Организация манипулы и ее целевое назначение натолкнули римлян на применение для обозначения манипул особых значков, что было совершенно неизвестно грекам. Бойцы ни под каким видом не должны были удаляться от своих манипул; поэтому каждая манипула получила видимый символический пункт сосредоточения бойцов – флажок. В самом бою эти флажки, правда, не имели прямого и существенного значения. Только при выдвижении частей к линии фронта они могли служить ориентирами; непосредственно же во время наступления не может быть и речи о равнении на значок, так как все внимание по необходимости направлено вперед; наконец, в опасном рукопашном бою солдат смотрит исключительно на противника, а если и кинет взгляд в сторону, то не далее как на соседей, чтобы не отбиться от своих.

 Существенную роль манипулярных значков надо искать в условиях мирного обучения, когда они содействовали воспитанию у каждого отдельного бойца привычки крепко держаться своей манипулы. При выработке этой сплоченности, т.е. при упражнениях, значки имели не только символическое значение, но приносили и практическую пользу, облегчая равнение.

 Манипулярный строй не только дает фаланге возможность постоянно сохранять свою сущность, но еще и облегчает ей передвижение при неблагоприятных условиях местности. Что бы ни происходило по пути, фаланга никогда не теряет своего порядка, всегда встречает противника сомкнутым, непрерывным фронтом. На место почти монолитного в своей целостности единства выступает единство расчлененное. Фаланга получила звенья.

 Расчленение фаланги помимо подвижности и порядка при наступлении создавало еще и другое преимущество. Мы видели, что в старой фаланге легковооруженные могли найти применение лишь в очень слабой степени. Теперь же интервалы позволяли высылать вперед летучие отряды стрелков: ведь даже когда гоплиты стояли довольно тесными рядами, стрелки имели возможность вернуться в тыл через интервалы между звеньями14, не вызывая замешательства. Однако не следует думать, что все 1 200 легковооруженных в легионе применялись подобным образом. Ведь, если бы гоплиты стояли по 15 чел. в глубину и по 200 в ширину, это должно было бы образовать стену застрельщиков в 6 чел. глубиною, тогда как в действительности пользоваться метательным оружием могут не более 2 чел., стоящих один за другим15.

 По одному свидетельству, сохранившемуся у Ливия, для этой цели применялось только 20 чел. от каждой манипулы гастатов, т.е. в общей сложности 200 чел. из легиона; вероятно, сверх того еще некоторое число высылалось с флангов; часть следовала за гоплитами для оказания первой помощи раненым; остальные оставались в тылу и окапывались в лагере, составляя его гарнизон.

 В несомненной связи с разделением фаланги на манипулы стоит также изменение в римском оружии и в боевых приемах. Раньше римские гоплиты сражались, как и греческие, копьем, а в качестве подсобного оружия имели короткий меч, кинжал или нож. Отныне римский воин мечет сперва копье и затем скорым шагом устремляется вперед, чтобы завершить борьбу мечом. Хотя копье и имеет преимущество большей длины, но в борьбе с противником в хороших доспехах оно представляет собою неудобное оружие16. По терминологии современной германской армии, "нижняя хватка"17, как мы ее обычно представляем, давала неверный и не очень сильный удар, так как при ней предплечье и кисть должны принимать неестественное, почти отвесное положение; полную силу такой удар получает лишь в том случае, если он направлен сверху вниз. Колоть же копьем так, как это практикуется в современной кавалерии, – "верхней хваткой", зажимая древко между торсом и верхней частью руки, – для гоплитов невозможно. Это – прием атакующих всадников, который имеет целью ударить противника безразлично как и достигает этой цели даже в том случае, если удар придется по щиту или панцирю и выбьет всадника из седла, не причинив ему ранения. Гоплит же должен высмотреть у закованного в латы противника уязвимое место и соответственно вонзить свое оружие.

 Для этой цели заостренный меч18 или короткий кинжал гораздо лучше приспособлен, чем копье, вдвойне действительным является, конечно, последовательное применение обоих этих видов оружия, как это, вероятно, и практиковали римляне, сперва кидая копье (которое и было сконструировано соответственным образом в виде дротика "р11 u m"19) и затем врезаясь с обнаженным мечом в расстроенные обстрелом неприятельские ряды. Можно допустить, что тот самый военный авторитет, который расчленил фалангу на манипулы, повысил также и ее боевую мощь, предписав и осуществив на деле комбинацию обстрела копьями с рукопашным боем.

 Само собою разумеется, что обычно метать копья приходилось только двум первым шеренгам фаланги; остальные сохраняли свои копья в руке. Триарии, которым почти никогда не доводилось метать копий, вообще не имели пилума; у них удержалось старое гоплитское копье – "hasta"20.

 Примечательна также в манипулярном строе организация фаланги по возрасту. В прежней римской классовой фаланге вперед выставлялись наиболее надежные и лучше других вооруженные. Теперь передние ряды пополняются младшими, а задние – старшими. Это служит показателем, что теперь в войске учитывались и сочетались два принципа – военный и гражданский. В глубокой фаланге задние шеренги почти никогда не принимают участия в непосредственном рукопашном бою, так что за исключением случаев общего бегства им не угрожает почти никакой опасности, – разве что залетит шальная стрела. В чисто гражданском войске нельзя распределять опасность просто по возрастам, так как один гражданин равен всякому другому; в чисто наемном войске – еще того менее, так как каждый продал свою жизнь за одну и ту же плату. Но в организованном по-военному гражданском ополчении вполне естественно, что послужившие уже отцы семейств становятся в задние ряды и говорят молодым бойцам: "Теперь ваша очередь". Равным образом и у немцев ландвер применялся больше для гарнизонной и тыловой службы, чем для боевой. "Res ad triarios venit" вовсе не означает, что теперь должны выступить избранные отменные бойцы; нет – это звучит так же, как немецкое "дело дошло до ландвера" и означает не что иное, как недостаток в людях. Ведь и солдат германского ландвера отличается большой военной гордостью и как старый солдат кичится перед новобранцами, но это отнюдь не придает ландверу ценности отборных войск.

 Из среды гастатов, на которых падала вся тяжесть подлинного боя, выделялись, как и у греков, избранные воины, составлявшие передние шеренги фаланги.

 1. За нормальную глубину манипулы я взял 6 чел.; это составит глубину всей фаланги 15 чел. (манипула триариев имела лишь половинный состав). Мы можем это вывести из соотношения различных чисел. К каждой манипуле принадлежало еще 40 чел., не имевших доспехов, составлявших при маневрировании задние шеренги фаланги. Числа подобраны были так, чтобы при полном наборе не получалось неделимых остатков. Но манипулы триариев имели, несомненно, ту же глубину, что и другие подразделения, а следовательно, были по фронту вдвое уже остальных и стояли на очень больших интервалах. Только при таком условии они могли исполнять свое назначение. Если бы они строились только по 3 чел. в глубину, то их выдвижение на линию фронта приносило бы мало пользы, так как тонкая стенка не могла бы оказать в рукопашном бою достаточного сопротивления. Между тем большие интервалы в третьем ряду не представляли опасности: ведь полководец мог во время наступления стягивать их туда, где возникали широкие бреши и предвиделось – или уже происходило – внедрение принципов в ряды гастатов.

 Итак, нормальная ширина фронта манипулы должны была выражаться числом, которое входит множителем в 120, 60 и 40, глубина же – таким, на которое делятся без остатка 120 и 60. Отсюда выводим, что гоплиты строились по 20 чел. по фронту (триарии – по 10) и по 6 чел. в глубину; вся фаланга имела, таким образом, в глубину иногда 18, а иногда и 12 чел., в среднем же – 15. Не имевшие доспехов стояли во время смотров по 2 чел. в глубину за двумя младшими разрядами и по 4 – за триариями, если только они не выключались вовсе из фаланги гоплитов и не выстраивались в тылу за триариями. Другая мыслимая по соотношению чисел комбинация – та, что манипулы гоплитов имели каждая всего по 3 шеренги, – недопустима по существу, так как в этом случае вся фаланга в целом оказалась бы очень неглубокой, а манипулы -слишком широкими для своей главной цели, т, е. для заполнения разрывов.

 У греков за норму глубины было принято 8 чел. Нас сразу поражает, что римляне строили фалангу почти вдвое глубже. Но не следует упускать из виду, что эти цифры говорят лишь о норме, которая в пределах надобности допускала изменения; так и о греках мы зачастую слышим, что они стояли в 12, а то ив 25 рядов. Далее, надо принять в расчет, что в построении римлян были интервалы. Глубокая расстановка имеет минусом короткий фронт, легко допускающий опасность обхода и фланговой атаки. Римское же построение удлиняло фронт за счет интервалов; а в тех местах, где во фронт выдвигались принципы, глубина понижалась и составляла, – если дело доходило до триариев, – всего 6 чел. Таким образом, для фаланги легиона средняя глубина в 15 чел. соответствовала 10-12 шеренгам греческой фаланги.

 2. В старом легионе легковооруженные назывались, видимо, рорариями, а позднее велитами. Остается невыясненным, означала ли эта перемена названия какое-либо существенное нововведение. Применительно к 211 г. у Ливия (XXVI, 4) сказано: "Было решено иметь в легионах легковооруженных". Фраза звучит так, точно автор исходит из какого-то старого обозначения. Но рассказ, в который она вплетена, заставляет велитов появляться в роли гамиппов, т.е. легковооруженных, перемежающихся со всадниками, – в силу чего они должны быть исключены из состава легиона. Да и многие другие штрихи рассказа наводят на раздумье, например, когда Ливий вооружает велитов копьем с наконечником. Кроме того, Ливий и в более ранних книгах не раз упоминает велитов (ср. Марквардт, II, 349, примеч. 4). Возможно, что все это согласуется таким образом: в 211 г. из рорариев впервые было выделено 200 чел., которых с тех пор высылали вперед застрельщиками; их, конечно, специально обучали и вооружали особыми метательными копьями. Эти застрельщики и названы были велитами, а со временем от них название распространилось и на всех рорариев.