Текст книги "Властелин дождя"

Автор книги: Фзнуш Нягу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Я все понял, доктор, – сказал Раду. – Дайте, пожалуйста, адрес его семьи.

– Вадулуй, 16, это возле доков.

Улица Вадулуй, вымощенная ракушечником, ведет прямо к Дунаю. Под дождем прижавшиеся друг к другу неказистые домики были похожи на сбившихся в кучу старушек, взявшихся за руки, чтобы не соскользнуть в реку, освещенную двумя пограничными прожекторами. Раду разыскал нужный ему дом, с двумя сливами у входа. Там уже было человек десять родственников, соседей, знакомых, собравшихся потужить о старике. Раду ожидал этого, он из опыта знал, что несчастье всегда притягивает людей. Но был удивлен, заметив среди посетителей и Йову-неудачника. Чистильщик сидел на скамеечке и лущил горох. Горошины он бросал в деревянную бадейку, а кожуру – прямо на пол. Рядом с ним, свесив ноги с кровати, сидела жена Фогороша – толстая, с расползшимся дряблым телом. Ее руки, покрытые коричневыми пятнами, бессознательно теребили конец платка, помутившиеся от горя глаза блуждали по сторонам. Все молчали, как будто собрались только для того, чтобы послушать, как монотонно стучит дождь по железной крыше.

При появлении Раду Стериана Йова, привыкший витийствовать по любому поводу, начал было, как обычно:

– Горе, тяжкое горе, товарищ Стериан. Прошу, приобщайтесь к нему и вы.

– Йова! – упрекнула его жена Фогороша.

– Это прокурор, – пояснил йова. – Фогорош был мне как брат родной, товарищ Стериан. Сделайте так, чтобы и камни оплакивали моего бедного друга.

– Да, – подтвердил Раду, – я уполномочен расследовать обстоятельства, приведшие к несчастному случаю, от которого пострадал ваш муж.

– К чему все это? – устало сказала женщина. – Он помирает. Упал с верхней площадки, головой прямо на цемент, кровь так и хлынула, и через рот, и через нос. Теперь помирает.

– Да может, и не умирает, – сердито вскинулся Йова. – Заладила одно: помирает да помирает, а может, ему еще много дней на роду написано…

– Помирает, – повторила женщина. – Мозги у него все перемешались, помирает.

– Ты то же самое говорила, когда во время ледохода он попал под лед. Целая гора по нему прошла, и ничего, не умер.

– А теперь помрет.

– Его одна смерть уже миновала, и сейчас все обойдется, вот увидишь. Говорю тебе, выкарабкается!

– Доктор сказал, что есть надежда, – солгал Раду.

– Правильно, – подтолкнул его Йова, – ободрите ее.

– Ну, если так, – сказала женщина, неуверенно, но с нотками надежды в голосе, – если, как вы говорите, сами доктора сказали, может, действительно обойдется.

– Да, у него крепкий организм.

– Вот видишь? – воодушевился Йова. – Человек, если он человек, должен высоко держать знамя надежды. Фогорош весь в отца. Старик тоже работал грузчиком в порту, бывало, грузит зерно, а объясняется со всеми по-итальянски. Ужас как его любили иностранцы! Только и слышишь: синьор Фогорош туда, синьор Фогорош сюда, все синьор да синьор. С синьором Фогорошем тоже однажды такой случай вышел. Вытянул он как-то бочонок баварского пива в «Олимпике», взял извозчика и поехал кататься. Возле скотобойни выпал из пролетки, а одна нога зацепилась за подножку. Скотина в кафтане, сидевший на козлах, ничего не заметил и тащил синьора Фогороша волоком по земле, пока не разбил ему весь черепок и не оставил без скальпа. Когда его подняли, старик был трезв и голоден и не прочь начать все сначала с турчаночками из «Аль-Калех»! Другой на его месте порадовал бы попов и отдал богу душу, а этому – ну хоть бы что, прожил потом еще целых десять лет.

– А мой муж помирает, – опять запричитала женщина.

– Да замолчи ты! – прикрикнул на нее Йова. – Ну почему он должен умереть?

– Там целые сгустки крови остались, на цементе, помрет он.

– Замолчи и не напоминай больше о смерти. Если мы все будем думать, что он выздоровеет, он действительно выздоровеет. Вот так. Лучше помоги товарищу прокурору наказать тех, кто виноват, человек за этим пришел. Выведите их на чистую воду, уважаемый товарищ Стериан, а то их послушать – так они там все ни при чем, а у самих даже перил нет на площадках. Покажи бумагу! – приказал он женщине.

Она поднялась и вытащила из коробки для будильника конверт с копией протокола о расследовании причин несчастного случая и показала Раду. Двадцать строчек печатного текста, из которого следовало, что во всем виновато стечение обстоятельств:

«В перилах нет производственной необходимости, сами грузчики никогда не обращались к руководству предприятия с просьбой установить их. С сожалением констатируем, что товарищ Фогорош не проявлял необходимых мер предосторожности, – факт, который подтверждается также тем, что на работе он редко пользовался специальным багром для захвата бревен».

Далее следовала очень сложная и запутанная фраза, в которой выражалось сожаление и все остальное, а под ней – подписи членов комиссии. На том месте, где должна была быть подпись председателя, стояло: Майя Хермезиу.

Раду Стериан побледнел и уставился на Йову.

– Ну? – спросил Йова.

– Эта бумага будет приобщена к делу, – ответил Раду, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Дело! – завопил Йова. – Заводится дело. Итак, господа, удалитесь с кровавой тризны моего друга. Заводится дело…

Со двора Фогороша Раду Стериан спустился к берегу по старой и скользкой деревянной лестнице, укрытой завесой плюща, в которой шелестел дождь. Он хотел выпить чего-нибудь, согреться в одном из небольших ресторанчиков, расположенных вдоль берега. Раду никак не мог забыть безнадежности и обреченности в голосе жены Фогороша. Это тревожило его, вызывало какое-то необъяснимое чувство страха, как будто за ним брела собака, не переставая скулить, заунывно и сиротливо.

В трех из пяти ресторанов были танцы. Издалека слышался грохот барабанов, какой-то моряк-иностранец предложил ему купить отрез материи. Раду косо взглянул на него и вошел в бар с двумя десятками столиков и сильным запахом ангорских кроликов, попавших под дождь. Официант подтвердил, что действительно пахнет мокрыми кроликами, потому что постоялец наверху разводит их в открытых клетках на террасе и балконе. Но если этот запах неприятен посетителю, он может спуститься в подвальчик, где тоже есть столики.

– Спасибо, я не задержусь здесь.

Раду заказал рюмку коньяку и, когда официант ушел, набрал, в телефонной будке номер «Неотложки».

– Фогорош, – сказал он, – скажите, пожалуйста, как себя чувствует Фогорош?

– Вы родственник?

– Нет. Я из прокуратуры.

– Он умер, – вполголоса сказал человек на другом конце провода.

Раду устало повесил трубку. Всякая смерть, даже когда она не касается нас непосредственно, вселяет в душу печаль, сострадание и немного устрашает.

Раду вернулся к столику и выпил свою рюмку залпом. Запах кроликов исчез на мгновение. «Он умер», – повторил про себя Раду слова человека из больницы и понял, что эта мысль поселилась в нем еще в доме Фогороша.

– Желаете еще рюмку? – услышал он голос официанта.

– Нет, – ответил Раду и попытался представить, как выглядел этот Фогорош при жизни.

Может, был похож на свою жену, говорят, когда люди долго живут вместе, они в конце концов начинают очень походить друг на друга. Но он так и не смог ничего представить, так же как никогда не мог представить своего отца, который умер за несколько месяцев до его рождения и от которого осталась одна-единственная фотография, где он был изображен еще мальчиком в рубашечке до колен. Раду никогда не мог поверить, разглядывая этот снимок, что он сын этого ребенка в короткой рубашечке и со взъерошенными волосами.

Он отогнал эти мысли, смерть Фогороша придавала особую важность расследованию, которое ему предстояло вести. Сейчас он очень жалел, что прокуратура именно ему поручила это дело. Майя и Джордже скажут, что он сам напросился, чтобы отомстить. Ведь он с самого начала подумал, а трое рабочих с комбината, которых он встретил у Фогороша, еще больше утвердили его в этом мнении: комиссия, где председательствовала Майя, свалила всю вину на пострадавшего, чтобы скрыть собственную халатность и несоблюдение техники безопасности: «Он умирает? Земля ему пухом! Но комбинат тут ни при чем, не нужно было этому Фогорошу рот разевать».

Но теперь его мучили противоречивые мысли. Он доказывал себе, что Майя, может, вовсе не хотела никого вводить в заблуждение – искренне убеждена, что Фогорош сам повинен в собственной смерти.

Домой он прошел через черный ход, чтобы избежать неприятного разговора с Джордже. Но предосторожность оказалась напрасной. Дверь в комнату была открыта, и длинная полоса света, белая, как мел, блестящая, как целлофан– он не удивился бы, если бы она зашуршала у него под ногами, – протянулась через порог до самого ковра.

Раду остановился и ждал, что скажет Джордже. Ничего. Склонившись над письменным столом, Джордже внимательно рассматривал вырезанную из куска каменной соли церковь, огороженную массивными стенами. Весовщик соляных складов нашел ее в транспорте из Тыргу-Окны и подарил ему. Работа была искусная, мастер, видимо, знал свое дело. Входная арка, с которой свисал круглый колокольчик, с язычком не больше булавки для галстука, опиралась на два инкрустированных пилона с темными прожилками песка. Дверной проем был шириной с ладонь и позволял видеть, что делается внутри. Высокие окна были уставлены цветочными горшками, на клиросе восемь стариков слушали священника, который проповедовал с амвона. В глубине дьячок, стоя на коленях возле бочки, лил вино в кадило. Здесь же, над алтарем, Богоматерь, молодая, красивая, в платочке, повязанном под подбородком, как у сельской девицы, строила глазки парню, который поднялся на цыпочки, чтобы зажечь перед ней свечи. Тот, зная, что на него смотрят, улыбался краем губ и как будто хотел сказать: «Эге, ну и штучка ты, однако, душечка Мария святая дева!» В каждой свечке сверкали, отражаясь в кристаллических стенах, кусочки кварца. Смешные детали были очень удачно схвачены и оставляли ощущение, будто тот, кто сделал эту церквушку, издевался над всеми святыми.

– Они все пьяные, – сказал Джордже, подняв глаза к двери. – Иди сюда, посмотри.

Раду перешагнул через порог. Его острое костлявое лицо потемнело от усталости.

– Пьяные вдрызг, – продолжал Джордже. – Поп того и гляди пустится плясать «цыганочку», а пресвятая дева Мария думает о чем угодно, только не о запахе ладана. Наверное, был пьян и тот каторжник, что сделал церквушку, а потом выбросил ее, осел, вместе с другими кусками соли.

– Почему каторжник? – спросил Раду. – Солелом.

– Какая разница?

– Соль добывают солеломы, это такие же шахтеры, как и всякие другие.

– Я думал, только эти, с ядром на ноге.

Джордже закурил.

– Я очень сожалею о том, что произошло между нами. Можешь меня обругать, если тебе будет легче.

– У меня не было времени думать о том, что произошло между нами, – ответил Раду, – я занимался расследованием. Некто Фогорош, один из приятелей Иовы, пострадал в результате несчастного случая.

– Фогорош? Я его хорошо знаю. Он пятнадцать лет был водолазом. Работал вместе с моим отцом. Сейчас на пенсии, но немного подрабатывает – на разгрузке бревен, кажется. Он обещал мне продать волшебный фонарь.

– Ничего он тебе больше не продаст. Сегодня утром он упал с верхней площадки, получил травму черепа, а час назад умер.

Джордже смотрел на него с ужасом. Не стоит ему говорить о Майе, решил Раду, тронутый его страдальческим видом, и ничего больше не добавил.

С утра Раду отправился на комбинат, обследовал место происшествия и констатировал, что два метра хороших перил с двух сторон площадки сделали бы невозможным падение Фогороша. Майи не было, она ушла в город, несмотря на то что он дал указание по телефону, чтобы ни один из членов комиссии не покидал комбината. Остальные, в том числе инженер по технике безопасности Дранов, толстый коротышка с блестящей кожей, похожий на обструганный и отшлифованный чурбан, продолжали утверждать, что Фогорош стал жертвой собственной неосторожности.

За час до обеда Раду отправился в прокуратуру, твердо уверенный, что смерть Фогороша – следствие халатности Дранова. Оставалось только выяснить, какую роль играла в этой истории Майя: покрывала ли она Дранова сознательно, и если да, то почему?

По дороге он завернул на улицу Вадулуй к Фогорошам. Вернее, он сам не заметил, как попал туда, движимый необъяснимым желанием увидеть, хотя бы и мертвого, этого Фогороша, во имя которого он должен восстановить справедливость. На воротах был черный креп, и весь дом стоял погруженный в траурную тишину. Проволочные сетки, ограждавшие палисадник, были убраны, чтобы не мешали проходу, во дворе плотник стругал Деревянный крест. Мальчишки, взобравшись на лесенку возле сарая, с живым интересом наблюдали, как исчезают за дверью женщины, пришедшие поставить свечку у изголовья покойника, как Йова-неудачник растирает в ступке пшеничные зерна для кутьи.

Раду вошел в дом вместе с Йовой – тот пропах пшеницей, как крестьянин, вернувшийся с жатвы. Этот запах в тишине, лишь изредка прерываемой вздохом, шарканьем или шелестом платья, казался Раду неестественным, как будто из другого мира, как из другого мира был и освеженный дождем воздух, голубой завесой опустившийся до самого порога.

Пламя свечей отбрасывало на стены фантастические тени, и Раду поморгал несколько раз, прежде чем глаза привыкли к их мерцанию. Потом он взглянул на длинный стол посреди комнаты, но не увидел Фогороша: гроб был закрыт крышкой. Наверно, сильно обезображен, подумал Раду и пожалел, что Фогорош так и остался для него только именем: Ион Фогорош, дело № X. Имя вызывает в памяти образ человека, имя Фогороша теперь будет вызывать в его памяти только несколько листочков «дела», и ничего больше.

Было душно от чадящих свечей, и Иова выскользнул на улицу. Раду хотел было последовать за ним, но, окинув взглядом комнату, застыл на месте. По другую сторону гроба, рядом с грузной женщиной, которая баюкала уснувшую у нее на коленях девочку, он увидел Джордже и Майю. Присутствие Джордже его не удивило: Фогорош был другом его отца. Но что здесь делала Майя? Он кивнул им обоим. Испуганная Майя подалась к плечу Джордже. Раду показалось, что все ее существо сконцентрировалось в огромных и бездонных голубых глазах. Волосы, причесанные так, чтобы закрывали уши, тускло отсвечивали синевой. Здесь, в атмосфере тишины и скорби, красота Майи волновала Раду так же, как запах пшеницы, исходивший от Йовы. Этот запах некстати вызвал в нем воспоминание о поле, присутствие Майи, прижавшейся к плечу Джордже, сбило его с толку, он забыл, где находится, и его лицо само собой расплылось в теплой улыбке.

В этот момент Майя была уверена, что Раду крикнет: «Майя, любимая!» – и в страхе прижалась спиной к стене.

Надрывный плач, вдруг раздавшийся в комнате, вернул Раду к действительности. Плакала жена Фогороша, склонившись над гробом и схватившись за угол стола своими покрытыми коричневыми пятнами руками. Растерянный Раду опустил голову, а женщина упала на колени и причитала какими-то непонятными словами, и рыдания ее уже не были похожи на рыдания, это была, скорее, песнь скорби, протяжная и хватающая за душу. Ее распущенные волосы, седые и редкие, как у всякой пожилой женщины, упали на лицо и на руки, обхватившие заколоченный гроб. Раду вздрогнул, вспомнив, как вчера вечером она рассказывала, что в молодости была служанкой в профессорском доме и каждый день намазывала голову клейстером, чтобы, не дай бог, ни один волосок не упал в посуду с едой. И когда он вновь посмотрел на Майю, она уже не увидела в его глазах сумасшедшей решимости, что так испугала ее.

Измученная горем, жена Фогороша упала на пол, и Джордже кинулся поднимать ее, а затем вывел на улицу, чтобы она немного успокоилась. В поднявшейся суете Майя подошла к Раду. Они смотрели друг на друга молча, наконец Майя тихо сказала:

– Раду…

– Почему ты здесь? – спросил он ее.

– Я пришла с Джордже. Не говори ему ничего о протоколе.

– Никогда не скажу, если хочешь.

– Спасибо. И не обижайся, что я не подождала тебя на комбинате.

– Я сказал Дранову, чтобы никто не уходил, я думал, он забыл тебя предупредить.

– Дранов предупредил всех, но я не хотела обсуждать это там. Сегодня вечером приходи к нам домой. Я буду тебя ждать.

– Хорошо, сегодня вечером я буду у тебя с Джордже. Надеюсь, я могу прийти с ним?

– Можешь взять и Джордже. Я приглашу еще кого-нибудь, чтобы занять его, пока мы спокойно вдвоем все обсудим.

– Этот ваш Дранов, – сказал Раду, – он что, думает, что прокурор носит в кармане пару наручников?

– Он боится.

– И ты боишься. – Раду взглянул ей прямо в глаза. – Поэтому ты и пришла сюда, к Фогорошам.

Она молчала.

– Ты и меня боишься, – продолжал Раду, – сегодня ты всех на свете боишься, – заключил он и покинул дом Фогороша, ради которого он во что бы то ни стало должен был восстановить справедливость.

Майя занимала весь первый этаж дома, расположенного в самом тихом, северном районе города. Во дворе росли три абрикосовых дерева, вишня и груша. К их ветвям был подвешен на латунных кольцах гамак. Этот маленький палисадник делал дом похожим на загородную виллу. Весь фасад его с улицы затенял огромный каштан с густой и пышной кроной. Благодаря этому в гостиной, обклеенной табачного цвета обоями, царил приятный полумрак. На Майе было шелковое декольтированное платье, открывавшее загорелые плечи с тонкими ключицами и красиво обрисовывавшее стройные бедра и маленькую девичью грудь. Она весело встречала гостей, представляя всем свою подругу-стенографистку, которая курила, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Звали ее Вирджиния, и у нее были золотистые, как песок, волосы, разбросанные по плечам, а длинная тонкая белая шея походила на ножку гриба. Улыбка постоянно блуждала в ее карих подрисованных глазах.

– Это и есть господин Консул? – спросила она Майю, когда та представила ей Джордже Мирослава. – А я о вас уже слышала. – И задержала его руку в своей дольше, чем следовало. – Садитесь здесь, возле меня, я хочу разглядеть вас получше. Детская мордочка, глазки как у куколки, и где вы только достали их, маленькое чудовище?

– Одолжил, – весело ответил Джордже и подмигнул Раду: ну как она тебе?

Раду устало передернул плечами. Черт бы ее побрал, выругался он про себя, прямо фонтан, из которого льется болтовня вместо воды.

– Что это такое, чудовище? – возмутилась Вирджиния, топнув ножкой. – Вы делаете знаки за моей спиной?

– Я попросил у него сигарету, – сказал Раду.

– Вы лжете, чудовище, но я вас прощаю. У вас тонкие губы – типичная черта человека, который хочет чего-то добиться.

Угадала, подумал Раду, хочу, чтобы ты помолчала.

– Что вы будете? – спросила Майя.

– Коньяк пополам с водой, – ответила Вирджиния. – И бисквит.

– А вы? – Майя повернулась к Джордже и Раду.

– Коньяк.

Майя вышла в библиотеку, оставив дверь открытой.

Расположившись в одном из шести кожаных кресел, в беспорядке разбросанных по гостиной, Раду мог наблюдать за ней. Майя открыла маленький переносной бар, сделанный в форме ромба с обрезанными углами и с зеркальными дверцами. Прежде чем вытащить бутылку, она быстро оглядела себя в зеркале и поправила прядку волос на виске. Он подумал, что сегодня Майя нарядилась для него, и эта мысль была одновременно и радостной, и горькой. Раду откинулся на спинку кресла и стал рассматривать книжные полки, уставленные томами в красивых золоченых переплетах, массивный письменный стол орехового дерева, освещенный тремя плафонами на высоких ножках, похожими на обуглившиеся деревья, потолок, расписанный стилизованными сценами ада, камин с решеткой и декоративными вертелами – и ему показалось, что среди этого сладострастного комфорта Майя больше не похожа на ту Майю с пляжа. Майя! – захотелось ему крикнуть, но ее уже не было, лишь примятый ворс на ковре в том месте, где она только что стояла, быстро распрямлялся, как трава, по которой пробежала лисица.

– Чудовище, – услышал он голос Вирджинии, – подвиньтесь поближе и слушайте совершенно потрясающую вещь. Смотрите, как он уставился на меня, – повернулась она к Джордже, будто беря его в свидетели. – Словно поймал меня с поличным. Так вы знаете Хермезиу? – вернулась она к своему рассказу. – Это блестящий специалист, влиятельный человек, одним словом, это незаурядное явление в его области; зарабатывает столько, что может озолотить Майю с ног до головы, но иногда такое отмочит, только рот разинешь. Вчера я думала – со смеху лопну. Представляете, где-то в половине двенадцатого звонит телефон. А Хермезиу сидел, где я сейчас. Я делала Майе маникюр, четыре часа ее прождала, маленькое чудовище, – погрозила она Джордже, – и тут звонит этот телефон. Хермезиу берет трубку и передает ее Майе. «Говори, девочка» – так он ее называет: девочка. «Алло… алло… Ярко-фиолетовое? Достал ярко-фиолетовую материю? Джордже, дорогой, ты такой милый мальчик». А телефонный шнур, здесь начинается самое интересное, проходит прямо по груди Хермезиу. Представляешь, она говорит с тобой, а шнур лежит у него на груди. С ума сойти, какая у него была физиономия. Майя, вне себя от радости, что у нее будет ярко-фиолетовое платье, начала скакать на одной ноге: «Ярко-фиолетовое, ярко-фиолетовое, я себе сошью ярко-фиолетовое». Ну, потом – «Пока, целую» и все такое. И вы думаете, на этом все кончилось? Нет, оставался еще Хермезиу. Он так пристально посмотрел на Майю, потом на телефонный шнур у себя на груди и говорит: «Ярко-фиолетовый цвет, девочка, напомнил мне, как я болел корью в детстве». Я думала, лопну от смеха.

Но реакция на рассказ Вирджинии оказалась совершенно противоположной ее ожиданиям. Джордже, красный как рак, нервно щелкал зажигалкой, безуспешно пытаясь зажечь от нее сигарету. Раду неловко молчал, сидя в кресле. Он переводил взгляд с телефонного аппарата в нише, выложенной внутри корой, как дупло, на взбешенного Джордже, затем на Вирджинию, изображавшую беспредельный восторг.

Все трое облегченно вздохнули, когда появилась Майя с подносом в руках. Хороший крепкий коньяк скользил в желудок, как огненная струя.

Джордже отказался от второй рюмки.

– Алкоголь на тебя плохо действует, чудовище? – спросила Вирджиния. – Вот и у меня то же самое: стоит выпить капельку – и уже готова.

– Мне что-то не очень хорошо сегодня, – объяснил Джордже, обращаясь к Майе. – Давайте выйдем, прогуляемся немного.

Они вышли. На первом же перекрестке им встретились две коляски. Джордже сел в первую и протянул было руку Майе, но та подтолкнула к нему Вирджинию, а сама направилась с Раду ко второй.

Лошади рысью понеслись по пыльной улице мимо казарм артиллерийского полка – горнисты трубили отбой, у ворот менялись караульные. Выехали на шоссе, ведущее к скотобойне.

Мы едем той же дорогой, что и старый грузчик Фогорош, подумал Раду и повернулся к Майе, чтобы сказать ей об этом. Но увидев, как ярко блестят ее глаза в золотистом свете луны, забыл обо всем. В эту минуту он чувствовал только, что Майя здесь, рядом с ним, в этой коляске, обитой старым, вытертым плюшем, с ним, а не с Джордже, и чувство радостного азарта охватило его. Дома, акации, стук колес, пахнущий тиной ветер с Дуная, луна в облаках– все это, вместе с его мыслями и чувствами, было одной песнью любви. Впереди дорога без конца и края, пройдет лето, наступит зима, лошадей выпрягут из коляски и запрягут в сани, и они опять полетят через снега, через поля, через замерзший Дунай, все дальше к заре, к бесконечности.

– Майя, – прошептал он взволнованно, привлекая ее к себе.

Но она отстранилась, и лицо его исказила гримаса отчаяния.

– Я не люблю тебя, Раду, – сказала Майя.

В эту минуту коляска внезапно остановилась, и Раду качнуло вперед; они доехали до старых ворот города, дальше дороги не было.

– Гони! – Раду вскочил на ноги и тряс извозчика за плечо.

– Дальше нельзя, – ответил тот. – Если хотите, поедем на ипподром, это направо… – И прямо через канаву въехал на беговую дорожку, пустив лошадей во весь опор.

– Я не люблю тебя, – повторила Майя. – Ты, я полагаю, ожидал другого от этого вечера, но я тебя позвала, чтобы рассказать о Дранове.

– Дранов виновен в смерти Фогороша.

– Да, – признала Майя, – это так, и я солгала, чтобы выгородить его, но теперь я знаю, что его уже ничто не выгородит. Мы учились с ним вместе и оба были самыми бедными в группе. Я солгала, потому что он был самым бедным в группе.

– Но ты солгала и еще один раз, Майя. Скажи, что это неправда и что ты любишь меня.

Он стоял в коляске спиной к извозчику и крепко держался за поручни, на которых кроваво поблескивали фонари.

– Скажи! – потребовал он еще раз.

Майя не ответила. В следующую минуту Джордже и Вирджиния с ужасом увидели, как мчавшийся по кругу экипаж сильно накренился, вот-вот готовый опрокинуться. Лошади неслись все быстрее и быстрее, от щебня на дорожке колеса издавали резкий, скрежещущий звук, похожий на частый дождь вперемешку с градом. Фонари уже не горели – разбились.

– Они себе шею свернут! – всполошился Джордже, но извозчик успокоил его, сказав, что его товарищ был когда– то жокеем в группе «красного дьявола» Черкасова.

– Он мастер своего дела, такие деньжищи огребал – будь здоров!

Коляска Раду и Майи вихрем пронеслась мимо них, оставив после себя запах керосина от разбитых фонарей. Раду все еще стоял, его лицо в свете луны казалось восковым. В конце второго круга он наклонился к Майе и попросил дрожащим голосом:

– Ну скажи, что ты солгала мне, Майя.

Перепуганная Майя отрицательно затрясла головой, и Раду почувствовал, как острая боль пронзила все его тело. Как будто он выпал из коляски, зацепившись ногой за подножку, и лошади тащили его по камням, как это случилось когда-то здесь же со старым грузчиком Фогорошем…

Поздней ночью Раду закрывал дело Фогороша.

«Прошу Народный суд города Г. предъявить обвинение инженеру Дранову, чье халатное отношение к служебным обязанностям привело к несчастному случаю, повлекшему за собой смерть рабочего Фогороша. Протокол, представленный комиссией по расследованию, назначенной предприятием, содержит неверные сведения и не может быть использован защитой обвиняемого».

В воскресенье в семь часов вечера, через три дня после описанных событий, Раду пил вермут на террасе бара «Золотой голубь» в компании Джордже, Майи и Йовы-неудачника. Был сухой августовский вечер, в воздухе звенели серые рои комаров. Днем Йова был на футбольном матче и теперь охрипшим голосом рассказывал, как болел за местную команду.

– Andiamo tripletta! – кричал Йова, – Вперед, тройка нападения! Andiamo, фурия латина… Пенальти… пе-наль-ти, kick, бей! Судья назначил пенальти, это верный гол, даже Рикардо Замора, лучший голкипер мира, тут иногда бессилен, а наши пробили мимо ворот. Нет у нас футбола, уважаемый товарищ Стериан… Эх, пани королевна, – повернулся он к Майе, – а ведь был и у нас когда-то настоящий футбол. На пасхальных турнирах я спал вместе с котами под трибунами. Капитаны выбирали ворота, чокаясь крашеными яйцами: «Христос воскресе», а потом – «Пожалуйста, болейте за нас, дамы и господа». Румыния была «фурия латина», ее боялись даже mascalzoni[6]6
  Подлецы (итал.).


[Закрыть], чемпионы мира. А подите сейчас на стадион, царица кавказская, у игроков ноги заплетаются, это говорит вам Йова; богато звучит: Йо-ва (Глие-проныра, глаза бы мои тебя не видели), Йова – так называется самый плодоносный из сорока восьми штатов Северной Америки, хотя читается он иначе. Дайте мой стакан и опахало для кавказской царицы, чтобы отогнать комаров. Вы влюблены, пани королевна, и я вижу по глазам господина Консула, что вы скоро уедете вдвоем в свадебное путешествие. Только не на север, снега охлаждают любовь. Север! Что вы забыли на севере?! Шесть месяцев в году зима с весной спорят – и ни одна не одолеет. Правда, там есть кабаки с цыганами, которые поют тоскливо и жестоко: «Ох, любовь моя несчастная». А чтобы испытать любовь, нужно сто ночей под теплым небом. Прикажите – и я поведу вас к колыбели любви, под солнце юга, где столько птиц, что, когда они летают над водой, от их крыльев поднимается буря. Посмотрите, как клонится тростник от их полета. Это буря, но вы не бойтесь ее: ее принесли птицы с юга. Если у вас будет ребенок, научите его любить птицу-ветер. Эта птица никогда не опускается на землю. С рождения и до смерти она парит в небе. Спит в полете и падает, только сраженная смертью. Дождевые черви ненавидят ее, извиваются от радости, мерзавцы, когда она падает с окоченелыми крыльями. Пусть ваша любовь будет как птица-ветер, господин Консул, и тогда, где бы вы ни ступили, забьют родники. Сто ночей – это либо пустяк, либо вечность.

– Веди нас, Йова, – сказала Майя, с восторгом взглянув на Джордже, – Проживем одну ночь, как сто, и это будет вечность.

Она заплакала, и Йова, чтобы успокоить ее, заплакал тоже.

1962