Текст книги "Властелин дождя"

Автор книги: Фзнуш Нягу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

«Знай, моя дорогая жена, что здесь дела идут на лад, но о том, чтобы получить отпуск или увольнительную, и речи быть не может. Мы должны выполнять свой долг. А ты смотри за дочкой и сама будь начеку, сейчас такие времена, как бы в голове не помутилось, столько солдатни рыщет, с деньгами, с трофеями, с шоколадом. Дочь береги как зеницу ока. Я для вас раздобыл теплую фланель, пошлю ее со своим товарищем, который спит надо мной на нарах и мы с ним пили пиво в одной корчме тут неподалеку. Ему дают увольнительную в конце месяца, а почему ему дают, потому что он попросился в карательный взвод, и их отпускают в увольнительную. У него горе, у бедолаги, с девушкой, с которой он помолвлен и состоит в переписке. Девушка живет в доме у его отца и пишет ему, что ею пользуются и отец, и два брата, которые остались в деревне, на жирных харчах, и она зовет его, чтобы, приезжал, а я думаю, не дай бог, что случится, когда он приедет, потому что он черный, как земля…»

– Дай сюда, – велел Жуку, взял письмо и порвал его, потом сложил и порвал еще раз, потом разорвал на клочки и сплюнул. – Ничего интересного, – заявил он. – Тебе надо тоже попробовать по-волчьи. Давай, я стоя, а ты на четвереньках.

В это время на берегу закричала Мауд. Жуку вышел на порог.

– Эй, что там, что ты кричишь?

– Езару, – всхлипнула Мауд. – Утонул. Полез в камыши проверить верши, упал и…

– И ты еще плачешь! Одним мерзавцем меньше. Поди пройдись по берегу, поохоться на змей… – И ко мне: – Интересно, где у него могут быть те двадцать восемь нераспечатанных?

Мауд была близко, я ее не видел, но знал, что она здесь, слышал, как она плачет, – она плакала, потому что видела, как он умирал, или потому, что это из-за нее он умер, в камышах, среди змей, среди множества змей, которых она хватала и с одного удара рассекала ножом и которых он панически, смертельно боялся, – и страшный вопрос Александру Жуку повис в неведомом. Двадцать восемь писем усиливали неведомую опасность.

И Мауд была моей, и я был опасностью Мауд.

1967

Сто ночей

Облитый лучами заходящего солнца, бело-зеленый катер скользил вниз по реке. Рулевой, молодой парень, старался держаться ближе к правому берегу, где течение было слабее. За его спиной на скамейке, рассчитанной на троих, сидел прокурор Раду Стериан, худой, костлявый, белобрысый, с выцветшими голубыми глазами. Внимательно разглядывая ногти, он пытался отыскать на них те мелкие белые пятнышки, которые, говорят, приносят удачу их обладателю. Молчал он уже давно, и рулевой был уверен, что пассажир задремал – всех этих сухопутных крыс укачивает звук мотора.

Раду Стериан, с горечью убедившись, что он совершенный неудачник, уронил руки на колени.

Над ними пронеслась ворона.

– Накаркает, дура чертова! – выругался рулевой.

– А ты сплюнь, – рассмеялся Стериан.

– Вы что-то сказали?

– В порт не заходи. Держи так прямо до пляжа.

– Пляж вот-вот закроется. Нас не пустят.

– Там меня два приятеля ждут. Нужно подбросить их в порт.

– Ну что же, подбросим, раз нужно.

И рулевой наклонил голову под прикрытие лобового стекла, чтобы зажечь сигарету. Проходили док. До рыжеватой полоски пляжа, блестевшей между полями подсолнечника и тополиной рощей, оставалось не более километра. Рулевой сбавил скорость. Двигатель уже четыре часа работал на пределе и теперь подавал все признаки усталости. Далеко, возле раздевалок и гимнастических снарядов, виднелись загорелые фигуры отдыхающих. Их длинные тени протянулись до самой воды. И что может делать Майя в таком муравейнике? – подумал Раду Стериан. Наверное, грызет леденцы и кокетничает с Джордже Мирославом.

С запада наползал голубоватый туман, прозрачный и легкий, как дымка, что поднимается из травы в летний день. В трехстах метрах влево, у береговой линии, там, где теснились склады, пакгаузы, железнодорожные пути с бесконечными вереницами вагонов, под застывшими стрелами кранов и арками дебаркадеров покачивались на воде буксирные катера, словно усталые чайки, пузатые железные баржи, торговые суда – одни приземистые, закопченные, с короткими трубами и корявыми мачтами, другие стройные, удлиненные, похожие на лошадей, вытянувших шеи и готовых устремиться вперед. И всюду лодки, спасательные круги, как бублики в сверкающей обертке, бакены, понтоны, грузовые платформы, когти якорей и просмоленные канаты. Возле изъеденной сыростью старинной башни, которая возвышалась у самого входа в порт, дымил пароход величиной с двухэтажный дом. На носу его развевалось лазурное полотнище с желтым крестом: флаг Королевства Швеции.

– С каким грузом вошли шведы? – спросил Стериан.

– Железная руда, кажется. А позавчера их старпом купил в городе шесть бульдогов, целую свору. Что у них там своих бульдогов нет, что ли? Ведь собака такая тварь – где угодно водится.

– А он стравил их друг с другом, чтобы развлечься. В прошлом месяце я был на английском корабле, видел петушиный бой. Такая мерзость!

– Я слышал, на этих петухов делают ставки, как на лошадей. Правда или как?

– Да, и англичанин говорил.

– Пляж! – объявил рулевой. – Вам где остановить? Правее раздевалки нельзя, там мель. Возле того типа с удочкой, хорошо?

Раду Стериан поднялся. Его длинные руки в коричневых родинках повисли вдоль тела.

– Останавливай где хочешь.

– А знаете, – развеселился рулевой, – что, если я рискну, могут оштрафовать на сорок леев, ну да черт с ними, в крайнем случае толкну свою импортную зажигалку, у меня их целая коллекция, но очень хочу отмочить одну штуку. Войду на катере прямо в плавательный бассейн. Представляете, как заверещат девки, которые там полощутся. Наверняка какая-нибудь сидит в воде без лифчика, чтобы цицки затвердели.

– Веди себя прилично, – сказал Стериан.

– Понял, вас ждет женщина.

– Да, женщина. Вон та, в лиловом, что сейчас на брусьях.

– Тогда давайте напишем на воде ее имя, между пляжем и портом, – предложил рулевой, – Врубаю сирену, чтобы обратила на нас внимание. Как ее зовут?

– Майя. Майя Хермезиу.

– Жаль, что я не летчик. У них целое небо для таких фигур. Ну что, начали?

– Валяй, – согласился Стериан, захваченный его идеей.

Парень дернул штурвал и переключил скорость. Двигатель затрясся и застучал как пулемет, катер рванул с места так, будто хотел совсем выскочить из воды, и понесся наперерез волнам к противоположному берегу. Сирена выла зверем. Раду Стериан смеялся, крепко ухватившись за скамейку. Ну и фантазия у этого парня! Ветер трепал его светлые волосы и пронизывал все тело, как электрический ток, в висках гудело, обжигало глаза. Майя, любимая! – пело в нем. Я влюблен в тебя по уши, напиться бы, и пошло все к чертям, мне двадцать шесть лет, я плавать не умею, это безумство мне дорого обойдется, рулевой славный парень, лечу и пишу твое имя, и какое мне дело, что ты замужем, Хермезиу – старик, оставь его! Майя! Майя! Майя!

На середине реки рулевой развернулся и под рев сирены, стремительно, как снаряд, полетел к пляжу прямо через разлитую солнцем огненную дорожку. Игра шла не по правилам навигации, и на причале всполошились. С портовой вышки кто-то стал звонить в колокол, призывая к порядку. Но рулевой только презрительно засмеялся:

– Что, страшно, моряки пресноводные, головастики!

С пляжа изумленно наблюдали за людьми на катере – ненормальные! Определенно перевернутся! Рыбак с удочкой махал руками и ругался. Сторож – старик в фуражке без козырька и рваной майке, из которой лезли клочки седых волос, – грозил им ручкой от зонтика, и это было очень смешно. Майя Хермезиу узнала Раду Стериана и сверху, с гимнастического снаряда, показывала рукой в сторону причала, где какое-то должностное лицо хрипло кричало в рупор, похожий на бычий рог:

– Катер 21–23, немедленно причаливайте! Катер 21–23…

– Не подчинимся! – крикнул Раду. – Не подчинимся! – повторил он в исступлении, и мысли снова сложились в песнь в честь Майи: я люблю тебя, Майя! Хермезиу дает тебе деньги, старики покупают молодость, но ты должна принадлежать мне…

Возле берега рулевой вновь развернул катер, в его пенящуюся дорожку затянуло волейбольный мяч с пляжа.

– Эй, парень! – крикнул Стериан, подавшись вперед, – Я плачу за все твои зажигалки.

– Не надо.

– Ты доставил мне большое удовольствие!

– Очень хотелось сделать что-нибудь этакое…

– Дарю тебе свой пневматический пистолет.

– Не надо мне. Хватит об этом!

– «Беретта-9», длинный, а, парень?

– Вот черт! – обозлился рулевой. – Весь кайф испортил. – Он выключил сирену и сбавил скорость.

– Катер 21–23…– неслось с дебаркадера.

– Ладно, заткнись! – отмахнулся рулевой. – Мастера вы тут панику разводить.

Упав на скамейку, Раду Стериан смотрел на его залитую потом крепкую розовую шею. Что я ему сделал, что он так разозлился?

Рулевой маневрировал короткими точными движениями, катер обогнул стоявший у главного дебаркадера пассажир ский пароход с красными боками, весь покрытый ржавчиной и водорослями, и остановился возле каменной лестницы, ведущей в таможню. Рулевой спрыгнул вниз со странной неохотой. Ногой наклонил катер, и Раду Стериан смог выбраться. Волна в мазутных и масляных пятнах запачкала ему туфли.

К ним подошел тот самый портовый служащий, что кричал в рупор. Лысый, с брюшком, он весь кипел от возмущения.

– Что вы себе позволяете, хотел бы я знать?

– Вы хотите мои ключи зажигания? – спокойно осведомился рулевой. – Прошу.

Тот тряхнул связкой ключей, как колокольчиком. Глаза у него были маленькие и раскосые, как у монгола.

– Знаешь, что тебе теперь будет?

– Тридцать три несчастья, – кисло усмехнулся рулевой.

– Пойдешь немедленно в управление и оставишь там свое удостоверение.

– Только после вас, – поклонился рулевой.

Бедовый парень, подумал Раду, проводив его взглядом. Но почему все-таки не захотел взять мою воздушку?

Он отряхнул туфли, постучав подошвами о ступеньки, и направился к станции проката прогулочных лодок, чтобы подождать там Майю и Джордже Мирослава. Он не был в городе уже два дня в связи с одним расследованием и теперь чувствовал усталость и желание выпить. Неплохо было бы пропустить стаканчик с тем пиратом, вспомнил он рулевого.

Майя и Джордже Мирослав, или, как называли его в дружеском кругу, Консул – за поразительное сходство с одним из тех, кого в Древнем Риме выбирали на год отправлять правосудие, – прибыли в порт в тесной лодке с еще пятью пассажирами на борту. У невысокого худощавого Джордже были черные, затененные длинными ресницами глаза. Они придавали его смуглому лицу свежесть и жизнерадостность, которые так нравятся женщинам. Выбравшись на берег, он сразу же набросился на Раду Стериана: что же это такое, пронесся на катере прямо перед их носом и исчез, а они зря потеряли три четверти часа.

Но Раду Стериан уже приготовил оправдания. Он все сваливал теперь на рулевого.

– Этому сопляку взбрело в голову повыпендриваться посреди Дуная. Я еще у Невестина поворота хотел остановиться, забрать вас, но тут в него бес вселился, устроил спектакль.

– Врет он, – обернулся Джордже к Майе. – Каждое его слово – ложь, чтоб ты знала, с кем имеешь дело.

– Джордже! – произнесла Майя с укором.

– Много он на себя берет! – сказал Раду мрачно. Его голос дрогнул. Джордже понял, что переборщил, унизив его перед Майей.

– Не злись, от этого, говорят, веснушки появляются. Я тоже погорячился. Пойдем в «Золотой голубь», выпьем стаканчик за мировую.

– Вот так-то лучше, – просияла Майя и пропела высоким нежным голоском: – «Поехали к Максиму…»

Затем весело подхватила обоих под руки и скомандовала, как старшина, которого однажды видела на учебном плацу:

– Вперед шагом арш!

И они двинулись втроем, чеканя шаг на пыльном асфальте. Какой-то шофер в майке и коротких штанах, усердно драивший наждаком лопнувшую автомобильную камеру, улыбаясь, проводил их взглядом. Если бы не авария, он сам с удовольствием присоединился бы к компании, беспрекословно позволив муштровать себя этой красивой девушке, стройной, с удлиненными линиями тела, с вьющимися волосами, отливающими синевой, носом с легкой горбинкой и темно-голубыми глазами того странного оттенка, какой приобретает снег в сумерках.

Возле бара «Золотой голубь», расположенного у въезда на центральную городскую площадь, откуда был виден Дунай, белеющий, как будто все карпы поднялись из глубины брюхом кверху навстречу угасающему дню, Джордже Майю и Раду шумно приветствовал Йова-неудачник, чистильщик обуви. Он старательно полировал куском плюша башмаки какого-то матроса. Иова особенно отличал Джордже Мирослава, бухгалтера соляных складов, которого тем не менее считал поэтом, так как часто видел в компании с репортером местной газеты, и теперь обратился к нему первому.

– Мое почтение, господин Консул, – воскликнул он. – Йова-неудачник склоняется перед поэзией, истинной царицей души. Да, господин Консул, ибо рифма не хуже бокала «Мурфатлара», сорта пино-мускат-рислинг, выращенного на южном холме с турецким названием прямо в сердце Добруджи. За отрубленную голову Брынковяну турки милостиво подарили нам несколько сотен слов, лучшее из которых– название, данное одним ослом в шароварах некоему холму, куда Иова отправится однажды осенью на коленях, как поп Метру к могиле господа нашего. Итак, вечная любовь к поэзии!

– Ладно, Йова-подлиза, – ответил Джордже, – получишь свой стаканчик.

– В таком случае, господин Консул, весь мир благодарит вас со слезами на глазах. Бейте в бубен, прекрасная татарка!

– Аминь! – заключил Джордже, раздвигая стеклянные трубочки, закрывающие вход в бар.

«Золотой голубь» был пуст. Окна, выходящие на террасу, широко распахнуты навстречу влажным порывам ветра с реки. Стены, обшитые деревянными панелями, мозаичная площадка для танцев в форме розетки, запахи кофе и вин, официанты в черном с атласными поясами – все это привело Майю в восторг. Узнав, что здесь большой выбор напитков, особенно оригинальных коктейлей, она пожалела, что за те четыре месяца, что проработала инженером на местном деревообрабатывающем комбинате, ни разу не удосужилась выбраться сюда.

– Впрочем, здесь очень тихо, – отметила она с удивлением. – По идее народу должно быть как на базаре.

– Попозже, после десяти, заполнится, – ответил Джордже.

– В таком случае подождем до десяти.

Джордже бережно взял ее руку и поцеловал.

– Мы пробудем здесь, сколько ты захочешь. Хоть до утра, если тебе понравится.

– Остаемся и заказываем белый мартини. Приказываю всем пить белый мартини. Какой вкус у белого мартини, Джордже?

– Вкус эстрагона.

– Вовсе не эстрагона, а камфары.

– Не успели выпить, а уже голова кругом…

– Да, – подтвердила Майя, – голова кругом. Джордже, мы оба с тобой пьяны. Мы стоим на палубе корабля, а над нами Южный крест.

– А пока присядем-ка за тот столик с двумя цветочными горшками.

Майя, возвратившись из-под Южного креста, взглянула на столик. Круглый, дубовый, на трех ножках, он был мягко освещен поставленным посередине плафоном в форме рыбьей пасти.

– Очень мило, – сказала Майя.

– Напротив, – возразил Раду, уязвленный тем, что Майя постоянно обращается только к Джордже. – Очень даже глупо. В этом городе, похоже, даже электрики только тем и заняты, как бы выпендриться перед приезжими, хотя бы с помощью куска проволоки.

– Вряд ли в этом есть моя вина, – заметила Майя.

– Не обращай внимания, – шутливо сказал Джордже. – Он влюблен, и для него правила особые. Или вообще их нет. Подай ему руку, и помиритесь, все-таки влюблен– то он в тебя.

– Ладно, – согласилась Майя, посмотрев на Джордже долгим взглядом.

Официант принес вермут. Майя демонстративно чокнулась сначала с Джордже, потом с Раду и сделала глоток. Раду заметил, что сегодня она надела обручальное кольцо на правую руку. Когда они только познакомились, неделю назад, оно было на левой руке. На левой носят, когда замужем, а на правой – если только помолвлена. Сегодня я должен узнать, что она намерена дальше делать со своим Хермезиу…

– Ребята, – сказала Майя, поднимая бокал, – я рада, что вы мои друзья. С сегодняшнего дня я вам разрешаю хвастаться – конечно, в разумных пределах, – что вы друзья инженера Майи Хермезиу, которая ведет дневник, любит молочную карамель и ярко-красные платья.

– Нет-нет, – послышался голос Йовы-неудачника, пробиравшегося к ним между столиками, – не ярко-красные, а ярко-фиолетовые, цвета созвездия Северной Короны, и чтобы они ниспадали пышными складками вдоль вашего тела, подобного цветочному стеблю, моя госпожа. Это вам говорит Йова-неудачник, неунывающий человек, бывший продавец щеток и курьер издательства «Анкора», где вышли в свет «Десять заповедей любви». Эй, Глие-проныра, ты, которого государство одевает в черное, как таракана, подай сюда мой стакан, балканский лодырь. Не делайте такое лицо, уважаемый товарищ Стериан, мы с господином Консулом останемся в рамках Парнаса десять минут, и потом, если пожелает моя госпожа, я отполирую ее туфельки, стоя перед ней на коленях.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – запротестовала Майя.

– Нет надо, скажите, что надо, – шумел чистильщик, – ибо все, что проходит через руки Йовы-неудачника, блестит, как физиономия мошенника, спящего под босфорской луной. А знаете, какая луна на Босфоре, уважаемый товарищ прокурор? Желтая-желтая, как снег, когда на него помочится пьяница.

… – Слушай, – разозлился Раду, – допивай свой стакан и-кончай ерунду нести. Даме скучно тебя слушать.

– Царица кавказская! – завопил Йова. – Вы скучаете? Лучшее лекарство от скуки – это путешествие. Только прикажите, и я поведу вас в Париж, город без сна, с кругами под глазами от двух тысяч лет недосыпания, больной циррозом Париж. Это цитадель жизни и вечного веселья, мы проведем вечер в «Фоли Бержер» – «folie» означает безумие, моя госпожа, «Фоли Бержер» – порождение ума, разгоряченного шампанским, сотня раздетых женщин прыгает на сцене, и вся Европа платит. Вы пойдете со мной в музей Гревен, пани королевна. Воск и еще раз воск. Вот шлюха Шарлотта Корде закалывает в ванне Марата; вот король Солнце: «Государство – это я!»; мерзавец Тьер; за портьерой госпожа герцогиня поправляет чулок – о, пардон! – но ведь она восковая. Воск и еще раз воск. Горы воска, чтобы он горел в церквах всего христианского мира, у католиков, православных и протестантов. Кроме того, мы увидим выступления фокусников. Самые большие ловкачи в мире, они то здесь, то там, настоящие жулики. Только в «семерку» там не играют, этого нет, это наше кровное, румынский патент. А какой в Париже луна-парк в Порт-Майо! Это Ривьера в миниатюре, волшебная Ривьера с каналами и лодками.

– Йо-ва! – угрожающе, по слогам сказал Раду Стериан.

– Оставь, пусть говорит, – успокоила его Майя. – Говорите дальше, дядя Иова.

– Стакан мне, Глие-проныра! – развязно потребовал Йова. – И закрой окна, дождь начинается… Пока мы едем по Румынии, можете спать, моя госпожа, здесь вы все знаете. Только возле Фэгэраша пробудитесь на минутку, вспомните, что мы проезжаем Поляну Нарциссов. О белые нарциссы, весны очарованье! Впрочем, в Швейцарии мы еще увидим нарциссы, моя госпожа, в Веве, у Женевского озера, не доезжая Лозанны. Жаль, что Венгрию мы проедем ночью. Из-за расписания «Паннонии-экспресс» мы сможем любоваться замками графов Эстерхази и принца Евгения Савойского только на фотографиях, развешанных в нашем купе. Зато в Вене в нашем распоряжении десять часов свободного времени. А может быть, даже останемся там на недельку. Стоит! Вена – родина вальса – та, та, та, там, та, там… Музыка «Концертного кафе» и Пратера. In Prater blüh'n wieder die Báume – в Пратере вновь цветут деревья. Пратер всегда открыт, мы пойдем в Пратер. Reisenrad – огромное колесо, которое уносит тебя прямо в небо, и ты можешь видеть всю Вену. Желающих полно, но мы иностранцы, иностранцы хорошо платят, и нам находят два места напротив двух белокурых девчушек в хорошеньких шляпках и платьицах ярко-фиолетового цвета. Но вот мы покидаем Reisenrad, прелестные венки исчезают, а мы перебираемся в поезд с открытыми вагонами и поднимаемся на Монтань-Рюсс.

– Кончай, Йова! – вновь потребовал Раду Стериан.

На этот раз лицо его явно выражало желание схватить чистильщика за шиворот и пинком выбросить на улицу.

Но Йова, почувствовав в Майе защитницу, продолжал, нисколько не обращая на него внимания:

– Монтань-Рюсс, или русские горки, – это отвесные склоны, речки, виадуки, туннели, неожиданности на каждом шагу. Поднимаемся, спускаемся, возвращаемся вновь, сталкиваемся носами, скользим, валимся друг на друга, голова идет кругом, то вопим от страха, то хохочем. Это русские горки, аттракцион номер один Пратера. А есть еще Гринцинг, возле Вены, с кабачками среди виноградников. Туда мы пойдем вечером ужинать, там нам споют на ушко артисты, как, бывало, Пауль и Атила Хёрбигер, на венском диалекте, под аккомпанемент цитры. Гринцинг – жемчужина Вены, как Синая – жемчужина Карпат, а Бучум – жемчужина Ясс. А сейчас, дамы и господа, отправляется экспресс «Дунай-Восток»; наш маршрут: Филешть, Барбош, ЗагнаВэдень, Балдовинешть…

– Ну, это уже ерунда, – оборвал его прокурор, – что делать экспрессу в Филешти, Барбоше или Загна-Вэдени?

Йова страдальчески взглянул на него и втянул голову в плечи. Лицо его было похоже на кусок глины, забытый на солнце, такое же желтое и потрескавшееся.

– В таком случае, – сказал он, – Йова-неудачник откланивается. Будьте здоровы, живите прекрасно. А с тобой, Глие-проныра, с тобой мы еще встретимся на божьем суде, в Иерусалимской долине, у Оливковой горы. Узнаем друг друга по кольцу в носу.

– Таков уж этот Йова, – засмеялся Джордже. – Больше минуты не грустит.

– Кто он такой? – удивленно спросила Майя.

– Йова? Он же сам сказал – неудачник.

– Наверное, много поездил по свету.

– Да нигде он не был.

– Не может быть.

– Он тебе расскажет о каждой железнодорожной станции от Рима до Парижа, но сам нигде не был.

– Насчет Рима и Парижа не знаю, но в Вене точно был. Ведь только что мы в самом деле гуляли по Вене. Правда мы были в Вене, Джордже? – Она ласково взяла его руку.

– Были, – весело согласился Джордже.

Раду Стериан знаком попросил официанта повторить заказ.

– За ваше здоровье, – сказал он. – Terzo incomodo[5]5
  Третий лишний(итал.).


[Закрыть] пьет за ваше здоровье.

Джордже высвободил руку и посмотрел на него в упор.

– Дурак ты.

Раду втянул вино сквозь зубы, как лошадь, которую привели на водопой от пустой кормушки. Оттопыренный мизинец руки, которой он держал стакан, заметно дрожал. На лбу, возле самых волос, появились бисеринки пота. На шее заходил кадык.

– Майя, – тихо и с укором сказал Джордже.

Майя молча покачала головой. Ей вовсе не нужна моя любовь, понял Раду, так что напрасно Джордже отходит в сторону. Тогда, на пляже, где они познакомились и он, изображая песочные часы, сыпал струйкой ей на плечи горячий песок, тогда он чувствовал, что она хочет его любви, но теперь скрывает это, как скрывает плечи, которых он касался щекой, как скрывает свои пугающе бездонные синие глаза, как скрывает обклеенную афишами стену и липу возле нее, под которой они целовались, как скрывает узкие улочки с ветвистыми деревьями, где он плутал в поисках трамвая, после того как проводил ее до дому.

– Тебе нравится Джордже, Майя? – спросил он.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями, Раду, – ответила Майя, и он понял, что Джордже ей нравится. – Скажи, чтобы нам принесли еще выпить, Джордже, – попросила она.

– Нет, – возразил Джордже, – пора идти.

– Я выйду один, – решил Раду. – Допью свой стакан, встану и уйду.

Он попытался, ко не мог пить. Внезапно он почувствовал себя обворованным, как будто его силой или хитростью лишили чего-то, что всегда было его неотъемлемой собственностью. И он не мог пить. Джордже сидел неподвижно, откинувшись на спинку стула. Между пальцами у него дымилась сигарета. Он считает меня идиотом, подумал Раду. Впрочем, я в самом деле веду себя как идиот. Майя принадлежала ему не больше, чем Дунай какому-нибудь охотнику на медведей из Бучеджа. Но тупая боль вперемешку с волнами гнева, покрывшими его лицо пятнами, тяжело давила на сердце. Он поднялся и поклонился.

– Мое почтение! Мое почтение, господин Консул…

– Решил копировать Йову, – сказал Джордже.

Раду Стериан вышел. Стеклянные трубочки, похожие на позвоночники, подвешенные к косяку двери, коротко звякнули. Крупные капли дождя скользили по ним: зеленые, красные, желтые…

Майя положила голову на плечо Джордже. Она дрожала. Растроганный, он погладил ее висок, синеватые волосы. Рука скользнула по уху, коснувшись сережки, похожей на монетку, и по нежной прохладной щеке. Джордже почувствовал детское желание дохнуть на эту щеку, как на замерзшее стекло, чтобы она отпотела и ожила. Если бы он мог заглянуть в ее душу, то узнал бы, что Майя, которая, казалось, была вся во власти вина и звенящих струй дождя там, за стенами бара, на самом деле мысленно провожает каждый шаг Раду, что неуловимая грусть заполняет ее, потому что расставание всегда тяжело.

– Майя… моя Майя, – сказал он ласково, но в то же время укоризненно.

Майя грустно окинула его взглядом и слегка отстранилась. Джордже молча смотрел на нее. Он с удивлением заметил, что в Майе есть что-то непостижимое, что она как дикий зверек в горах: бегаешь, ловишь его, и когда, кажется, он совсем уже в руках, вдруг – прыжок на соседнюю скалу, и меж вами пропасть. Казалось, что она постоянно стремится куда-то, но куда, не знает, да и в самом этом стремлении было что-то отчаянное и безнадежное. Джордже вспомнил, как она рассказывала о своем браке с Хермезиу. Она говорила об этом медленно и спокойно, как человек, наполовину сморенный сном, наполовину бодрствующий, когда он еще не угасшей частью сознания следит, как постепенно сонное оцепенение овладевает всеми его членами, и рассказывает при этом о своих ощущениях.

– Нас было четыре девушки в группе, и я одевалась хуже всех. Платье у меня было только одно, а туфли такие, что боже не приведи! И Хермезиу предложил стать его женой. Он был декан и завкафедрой, жена умерла за несколько месяцев до этого. «Перебирайся ко мне, Майя, но должен предупредить, чтоб ты не пугалась, у меня сердце справа, каприз природы»…

– Почему ты молчишь, Майя? – спросил Джордже.

– Майя… Майя, – сердито передразнила она. – Ты произносишь мое имя, как цыганки на Липсканах, когда продают пивные дрожжи перед праздниками: «А вот майя для пирогов!»

Он взглянул на нее обиженно.

– Извини, – опомнилась Майя, – я что-то нервничаю. Расскажи мне что-нибудь веселое.

Джордже молчал.

– Тогда скажу я. Я люблю тебя.

– На два-три дня, как Раду? – спросил он язвительно.

– Нет, с тобой другое. Я чувствую, что это – навсегда. Раду я только думала, что люблю. Хочу букет цветов.

– Тюльпаны?

– Хорошо, хоть не лопух или репейник, – засмеялась Майя. – Запомни, мне нравятся только азалии.

Джордже подозвал официанта и послал его за цветами. Тем временем оркестр начал программу. Играли модный фокстрот.

– Потанцуем? – предложил Джордже.

– С одним условием.

– Заранее согласен.

– На этой неделе возьмем палатку и поедем за Дунай. Останемся там на субботу на ночь и на все воскресенье. Хорошо бы пошел дождь, знаешь, такой – сплошной стеной и с пузырями; мы бы развели костер у входа в палатку, ты бы курил, суровый, как рыбак, а я бы варила кофе.

И они пошли танцевать, обнявшиеся и счастливые. Оба были в таком возрасте, когда грусть преходяща, а радость бесконечна…

Покинув «Золотой голубь», Раду Стериан побрел вверх по широкой улице, пустынной из-за дождя, который заполнял собой всю безбрежную ночь. Мокрый, покрытый мурашками, как будто голым вывалялся в сосновых иголках, он никак не мог стряхнуть с себя ощущение, что его предали и прогнали. Он влюбился в Майю мгновенно, не раздумывая и не рассуждая. Она вошла в него внезапно, лишив душевного равновесия, и теперь, так же внезапно потеряв ее, он испытывал мучительное и унизительное чувство, как в свой первый школьный день, во время войны, когда член санитарной комиссии обнаружил у него вшей за воротником рубахи.

«Ученик Стериан Раду, – громко провозгласил учитель, – у тебя нерадивая мать. Поднимись на кафедру, чтобы на тебя посмотрел весь класс».

И он, худой, костлявый, с расширенными от страха глазами, с трудом одолел две ступеньки, вымытые соляркой. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, перепачканной шелковичными ягодами. Рубашка выпала из рук, учитель тростью подцепил ее и швырнул, как бесформенный ком.

«Вшивый!» – выкрикнула какая-то девочка из передних рядов, и это слово ошеломило его.

«Вши-вый!» – подхватили хором остальные дети, стуча в такт по ранцам, как по барабанам.

Потом они стали кричать, свистеть и улюлюкать, все больше распаляясь при виде слез, которые ручьями заливали его лицо. Загнанный в угол, он озирался с ужасом, и вдруг его пронзила мысль, что санитарная инспекция, может быть, отправится к нему домой делать дезинфекцию. Он тут же представил себе паровой стерилизатор, похожий на огромную серую гусеницу, как его завозят к ним во двор на лошадях из примарии, а вокруг слышатся голоса: «Не знаете, почему ошпаривают Стерианов?» – «Как же, в школе у их парня вшей нашли». Он словно увидел их пустую, разоренную комнату, их вещи, запертые в кипящем стерилизаторе, почувствовал их тошнотворный, прелый и кислый запах, услышал плач матери, срывающийся на отчаянные рыдания, и ему захотелось крикнуть: «Господин учитель, не надо, господин учитель!» Но не смог разжать сведенные судорогой челюсти.

«Вши-вый!» – вопили дети.

Оглушенный и уничтоженный их криками, он выбежал на улицу и кинулся домой, не разбирая дороги, перепрыгивая через штакетники. Матери дома не было, она ушла на уборку кукурузы, он похватал одежду, постельное белье, сорвал со стены полотенца, отнес все это в яму на заднем дворе и закидал землей, оставив снаружи только уголок покрывала. Он слышал, что вши не могут жить под землей, и ждал, приготовив бидон с керосином, когда они полезут на поверхность.

В тот первый школьный день он заболел лихорадкой, которая не отпускала его еще в течение четырех лет…

В квартире, которую они снимали вместе с Джордже Мирославом на втором этаже дома с окнами на Дунай, он нашел записку, просунутую под дверь. Главный прокурор города поручал ему заняться расследованием несчастного случая на деревообрабатывающем комбинате.

«Не позднее чем через два дня наше заключение должно быть в обкоме. Соберите как можно больше материалов и начинайте уже сегодня ночью».

Записка пришла очень кстати. Раду поменял костюм, накинул плащ и отправился в «Неотложку». Дежурный врач не допустил его к пострадавшему: у старика Фогороша перелом основания черепа, посещения категорически запрещены, в течение дня он уже трижды терял сознание, и теперь малейшее усилие может стоить ему жизни.