Текст книги "Совесть животного (ЛП)"

Автор книги: Франк Тилье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Нил рассмеялся, и инспектор присоединился к нему. Глаза колдуна, покрытые готовыми лопнуть кровеносными сосудами, надулись, как у жабы, и он погрузился в царство искусственных грез, теперь невосприимчивый к любой реальности.

– Ну, что он рассказал?

– Я сказал ему, что это наш друг и что мы его ищем. Он не знает, где он и откуда он. Все, что у нас есть, – это его портрет. Я также рассказал ему о превращениях...

– И что же, рассказывайте!

– Странно... Он говорил о жертвоприношениях животных. А также о вихрях. Он сказал, что... что жертвоприношение пробуждает спящее в них животное...

– А как проходило жертвоприношение?

– Я тоже спросил его об этом... Нужно было держать по две игуаны в каждой руке, и белый человек, произнося магические слова, вскрывал их. После этого люди начинали кружиться, и в конце концов они становились животными...

– Боже мой! И... вы спросили, почему некоторые не знают, что они... животные?

Он думал о Уоллесе.

– Да, но он не понял, что я имел в виду... Я... я не совсем понял... Он... похоже, это само собой прошло... Через некоторое время они узнали...

– Ладно... Теперь, по крайней мере, мы знаем, что происходит... Как я объясню это другим? Они сочтут нас сумасшедшими!

– Может быть, и нет... В конце концов, они же пригласили нас сюда...

– У нас... у нас есть этот портрет... Он похож на Пикассо, но ладно... Мы всегда можем попробовать показать его в новостях... Может, это его напугает... Ладно, утром мы допросим остальных, а потом уберемся отсюда... Я хочу поскорее увидеть свою жену...

– Мне... мне холодно... Вам не кажется, что стало прохладнее?

Инспектор уставился на него, ошеломленный. Действительно, он явно дрожал.

– Нет, вы с ума сошли, здесь жара, что яичницу можно жарить!

7

После двух дней форсированного марша в попытке найти хоть какое-то подобие цивилизации Нил рухнул на землю.

– Нил! Черт, что происходит!

Он приложил грубую ладонь к его лбу цвета слоновой кости.

– Он... он весь горит! – сказал он гидам в панике.

Один из сопровождающих подошел тяжелым шагом с серьезным выражением лица. Симптомы не обманывали.

– Он подхватил малярию! В прошлый раз, когда вы забыли принять таблетки!

– Нил, ты... ты меня слышишь!

Его глаза кружились в орбитах. Шарко дал ему несколько легких пощечин, пытаясь привести его в чувство.

– Нил, давай!

– Оставьте его, господин. Это бесполезно, нужно подождать...

Это пройдет... Единственная проблема в том, что теперь у него будут такие приступы до конца жизни. То он будет чувствовать себя, как на Северном полюсе, то будет гореть... Мой брат болеет малярией уже пятнадцать лет, и у него это бывает три раза в день... По прибытии его нужно будет отвезти в больницу, чтобы его немного привели в чувство... Но вы должны знать, что от этого нет лечения... Эта гадость заражает миллионы людей каждый год. Даже с таблетками хинина шансы не нулевые. Это только снижает риски, и все...

Инспектор потел от страха, потому что на мгновение ему показалось, что он тоже заразился. Он пощупал шею – укус комара уже исчез. Он был в три раза крепче Нила, возможно, болезнь проявится позже.

Промокший до нитки, бледный как голубь, Нил всплыл на поверхность. Опустошенный, неспособный говорить, он позволил инспектору нести себя. Два гида занялись вещами полицейского.

На пятый день они наконец прибыли в небольшой местный аэропорт, где их ждал самолет. Они запрыгнули в него и проснулись только по прибытии в Париж, девять часов спустя.

Инспектор, измученный и полностью выбитый из колеи, думал, что никогда не сможет подняться с сиденья... Что же касается Нила, то он будет помнить следы своего путешествия в Гвиану до последнего дня...

8

10 утра того же дня. Время посещения.

Нетерпеливый и счастливый, Уоррен ждал этого момента каждый день как высшую награду за свое образцовое поведение. У него была отличная новость для Бет: ему предоставили один день в неделю под надзором, потому что он безропотно сотрудничал и вкладывал всю свою энергию в то, чтобы «аптекари души» могли прогрессировать. Он не имел права покидать свой дом и не мог выбирать выходные, но эти незначительные ограничения не мешали ему, если он мог обнять свою семью, вернуться в свой дом, к своим корням, к своей жизни. Он выбрал среду, день, когда его дети не ходили в школу, заранее наслаждаясь их смехом, когда он будет играть с ними в саду. И если будет хорошая погода, даже если это будет начало октября, они устроят пикник на лужайке, в прохладной тени тополя. Бет достанет красивую клетчатую скатерть, он принесет бутылку вина из погреба, а потом они будут валяться на траве весь день, по одному ребенку на каждом плече.

Мулен ненавидел это. Он уже делал это в 1996 году, когда ему пришлось сообщить этой женщине, что ее муж был убит пьяным водителем. С сердцем, переполненным слезами, он покинул ее дом, но, оставаясь один в машине, наконец разрыдался. Здесь было хуже, гораздо хуже. С одной стороны, жена и тесть Шарко, который вечером возвращался из Гвианы. Ему предстояла тяжелая задача встретить его в аэропорту, вот это да, прием. Нет, он не будет бросаться ему на шею и надевать на него ожерелье из гибискуса, но просто сообщит ему, что он потерял все, что было ему дороже всего на свете. Что касается Уоллеса, то трудно представить себе худшую муку. И все же он знал инспектора дольше, но Уоллес, Уоллес... Бедный человек не мог даже опознать своих детей и жену. Вполне законно он попросил бы увидеть их, чтобы в последний раз впитать их лица, но у них больше не было лиц!

Что же они делают в таких случаях? Он не знал, но он знал, что готов сорваться еще до того, как войдет в специализированный институт.

Он подошел к посту охраны с жетоном в руке.

– Здравствуйте! Агент Мулен! Я хотел бы поговорить с мистером Уоллесом.

– Вы найдете его в конце сада, вероятно, на скамейке. Он ждет визита своей жены и детей.

Что-то не так? Вы выглядите озабоченным...

– Его семья была убита...

Он опустил глаза, затем прошел по гравийной дорожке.

Он ждет свою жену и детей... Черт, бедняга...

Уоррен, который увидел его издалека, помахал ему рукой в знак приветствия... Мулен, глаза которого покраснели от слез, готовых вырваться наружу, как можно дольше смотрел в землю. Шум гравия был невыносим.

Стоя перед Уорреном, он не имел другого выбора, кроме как кратко сообщить ему новость, так как все равно не мог сдержать своих эмоций. Однако эти резкие слова не хотели выходить из его уст.

– Мистер Уоллес...

С кепкой в руках и руками между ног, он сел рядом с ним.

– Ч... что случилось, – пробормотал Уоррен.

– Ваша жена... и... и ваши дети... мертвы... все мертвы... Их... их убили.

Первая слеза скатилась по щеке молодого Мулена.

Уоррен не заплакал сразу. Он не мог и не понимал, почему. В его голове скапливалось слишком много образов, сопровождаемых провалами в памяти. Тяжелые, болезненные соленые капли наконец вырвались через тридцать секунд. Он рыдал на плече Мулена, крича прерывистым, диссонансным голосом, голосом старика.

Слишком чувствительный и человечный, Мулен не смог сдержаться, будучи столь же сострадательным, сколь и взволнованным. Он не мог оставить его там одного и уйти. В свои двадцать пять лет он молился, чтобы никогда не пришлось пережить такое... Он нежно погладил его по волосам, как отец погладил бы своего сына. Эти бесконечные секунды тоже добавились бы к мрачным воспоминаниям, которые будут преследовать его до конца жизни.

Спрятавшись за кучей листьев на верхушке дерева над скамейкой, щегол беспомощно замер. Она не могла вмешаться, эти два медбрата, никогда не отходящие далеко от Уоррена, не отпускали его ни на шаг. Вырвав из своего пуха перо, она бросила его в потоки теплого воздуха, которые мягко обдували листву роскошных дубов.

– Как... как... как они... умерли? – рыдал он.

Скажите... скажите мне... что они... не страдали... Скажите мне...

Мулен говорил медленно, неторопливо.

– Нет... Они были... убиты во сне... Они ничего не почувствовали...

Иногда ложь лучше правды, потому что такая ложь, какой бы жалкой она ни была, приносит хоть какое-то утешение. Зачем ему признаваться, что его жену нашли с разорванной влагалищем, что она умоляла его быть рядом с ней? Тот, кто не лжет, лишен чувств, тот, кто говорит правду, лишен совести.

– И... и как? Он опустил голову на руки.

– Брусчатка... как и у других... У них не забрали ноги, ни сердца... Остальное... нетронуто.

Он снова уткнулся лицом в рубашку полицейского, а затем обнял его, как детёныш гориллы, который находит свою маму. Он почти кричал. Страдание должно было выйти наружу, но на данный момент это было возможно только с помощью крика.

Надзиратели подбежали, держа руки в карманах, но Мулен знаком показал им, чтобы они дали ему еще пять минут.

– Мистер Уоллес... Я... я должен идти... Я... я зайду к вам, обещаю...

Он кивнул, белые халаты бросились обратно в его мягкую клетку, и, поскольку он не успокаивался, ему ввели целый арсенал успокоительных средств, чтобы, как они говорили, помочь ему. С пустым взглядом он рухнул, и пробуждение будет тем тяжелее.

9

Разочарование и блаженство сражались в извращенном уме Сэма. Разочарование, потому что его напыщенные сотрудники не смогли устранить Уоррена и не знали, где он прячется.

Его разум, подчиненный требованиям гнусного животного, которое в нем поселилось, не позволял ему испытывать ни малейших чувств ни к своему давнему товарищу, ни, собственно, к человеческому роду в целом. Все они вызывали у него отвращение, и каждый раз, когда вечером поступали пакеты с сердцами, он тратил время на то, чтобы проклясть каждого, кому принадлежало каждое из них. Пожирая их, он считал, что навечно заключает их души в тюрьму, не давая блуждающим душам обрести покой. Убийство стало его единственной навязчивой идеей, и чистка шла полным ходом. Уничтожить семью Уоллеса, не убивая его самого, было, в конце концов, гораздо разумнее. У этого предателя будет достаточно времени, чтобы открыть для себя многогранность страдания. А этот Шарко, какое удивление его ждет, когда он вернется! Он поймет, что никогда не должен был с ним связываться. Нельзя так издеваться над ним перед камерами и остаться безнаказанным, нельзя убить четырех его лучших сотрудников и не получить сурового возмездия. Он не будет убивать его сразу, предпочитая подождать его реакции, просто чтобы немного развлечься...

Его предприятие приносило ему радость и спокойствие.

Поршни были идеально смазаны, турбины работали на полную мощность. Новые клиенты прибывали потоками – пять за ночь, графики были плотными, общая организация велась мастерски под руководством Лионеля, сроки соблюдались, а прибыль накапливалась быстрее, чем пшеница в зернохранилище. Если когда-нибудь дело пойдет наперекосяк, у него будет достаточно денег, чтобы исчезнуть без следа, а затем продолжить свою деятельность в другой стране. Но пока что он ничем не рисковал.

Сорняк собирался вернуться из Гвианы, нагруженный догадками, которые никому не были нужны.

Да, он был опьянен счастьем, чувствуя себя невидимым. И он был им, почти...

10

В аэропорту люди, овеянные слезами радости, целовались. Одинокие женщины находили своих мужей, которых не видели долгие месяцы по профессиональным причинам, и бросались им на шею. Дети бегали за ними, а отец, обрадованный, обнимал их, давая волю своим эмоциям. С другой стороны, слева, была зона вылета. Влюбленные, неспособные расстаться, обнимались в последний раз, обещая друг другу все на свете. Они держались за руки так долго, как могли, позволяя слезам затмить улыбки. Длинные, монотонные и бездушные конвейерные ленты неумолимо уносили их друг от друга. Затем она бежала к окнам, чтобы увидеть, как он садится в металлическую птицу, продолжая махать ему рукой. Он все еще видел ее из иллюминатора, грустную, но она его уже не различала. Тем не менее, она оставалась там, красивая, упорно махая руками в пустоту, то быстро, то медленно, пока самолет не пробил облака. Тогда она опустила глаза и ушла, с разбитым сердцем. В проходах, справа, чувствам больше не было места. Адский шум мегафонов, повторяющих записанные фразы, был полностью заглушен жалобами опоздавших и криками вечно недовольных. Маленькие желтые шарики катились по табло, записывая грубые цифры, которые привлекали всеобщее внимание. Люди толкались, чтобы занять лучшее место перед бесконечными очередями, а спешащие мчались с чемоданами на тележках, оскорбляя всех, кто осмеливался преграждать им путь.

Позади блуждали потерявшиеся люди, с пропитанными потом рубашками и галстуками на спине, в поисках возможных информаторов, которые могли бы вывести их из этого лабиринта. Мулен находился посреди толпы, вынужденный следовать за потоком этого человеческого моря. Он сменил форму на более обычную одежду, более подходящую для юноши его возраста. Широкие джинсы, клетчатая рубашка и тщательно начищенные ботинки. Он также надел свои круглые очки, поскольку из-за опухших глаз не мог носить линзы. Сначала он был совершенно потерян, но в конце концов нашел зал прилета, через который должны были прибыть инспектор и Нил. Подталкиваемый как возбужденными женщинами, так и обезумевшими бабушками, он оказался прижат к перилам.

Появились первые пассажиры, и он сразу же разглядел инспектора в конце зала, чья голова на добрых двадцать сантиметров возвышалась над черной массой. Он замахал руками, чтобы выделиться из этой толпы пингвинов, почти улыбаясь, но очень быстро вспомнил о своей мрачной миссии.

Шарко, который задавался вопросом, что Мулен может здесь делать, положил руку на плечо Нила, чтобы направить его в сторону полицейского. Они прошли через плотную и заледенелую толпу.

– Здравствуйте, инспектор. Мистер Нил... Проходите, пролезайте под ними.

Он поднял багровые бархатные шнуры, инспектор наклонился, Нил не испытывал такой необходимости. У них все равно не было чемоданов, и они могли сразу уходить.

Мулен без единого слова повел их к машине, так ускорив шаг, что Нилу пришлось бежать своим особым образом. Едва войдя в подземный гараж, инспектор резко остановился, удивив маленького человека, который наткнулся на его спину.

– Мулен, скажите, что не так! Это из-за того дела?

Как обстоят дела?

– Да, это дело...

Он повернулся, погрузившись глазами в глаза инспектора. Он постарался преодолеть свои предубеждения, обращаясь не к своему начальнику, а к другу.

– Жан, это ваша жена, она мертва, и ее родители тоже, все трое убиты...

Он выпалил все это одним дыханием, не останавливаясь. Долго созревавшие слова вылетели из его уст, как только он открыл рот. Инспектор уронил сумку, которая с грохотом упала на пол, заставив зазвенеть миски. Нил, ошеломленный, последовал его примеру.

– Ч... что? Моя... моя жена! Нет! Это невозможно! Скажите, что это не так!!!

Слова отскочили от почерневших от загрязнения столбов и грязного потолка, а затем разнеслись по лестничной клетке. В конце лестницы пассажиры обернулись. Мулен не мог вымолвить ни слова, он чувствовал себя глупым, беспомощным и проклинал эту несправедливость, отгоняя взглядом любопытных, которые осмеливались остановиться. Инспектор рухнул на колени, и они с двойным глухим стуком ударились о пол. Мулен видел, как он плачет впервые, и никогда бы не подумал, что такой колосс, с таким гранитным лицом, может расплакаться, как ребенок. Нил, потрясенный и более чем опечаленный за одного из немногих людей, которые ценили его по достоинству, встал перед ним, поднял его подбородок рукой и поднял ему голову. Он погрузился в его фарфоровые глаза, прежде чем обнять его. Его руки едва обхватили шею Нила, но тепло его сердца было явно ощутимо. Инспектор поднялся, подтянув Нила за собой, и обнял его, как плюшевую игрушку, ту самую плюшевую игрушку из его нежной юности. Он спрятал лицо в хрупких плечах карлика, используя их, чтобы излить на них поток нескончаемых слез. Наличие человека, в плечо которого можно было поплакаться, пусть даже такого маленького, доставило ему огромное облегчение. Сначала держась в стороне, Мулен подошел, чтобы обнять его за руку. Трое товарищей по несчастью оставались там, не считая времени, которое шло, гнусное и подлое.

11

Щегол планировал быть рядом с Уорреном, когда он проснется. Хотя еще не было 19 часов, она решила рискнуть и, несмотря на то, что ее крыло болело, поклялась вытащить его оттуда. Проникнуть внутрь было несложно, в это время суток люди постоянно ходили туда-сюда. Однако, понаблюдав некоторое время, она вышла в отчаянии, понимая, что никогда не сможет пересечь этот проклятый коридор.

Укрывшись в клумбе с гортензиями сбоку от парадного входа, слегка выставив голову, она придумала другое решение.

Идеи рождались очень медленно, просто потому, что ее простой мозг не мог обрабатывать много информации одновременно. Снаружи эта больница возвышалась как непреодолимая стена, а внутри было еще хуже: бесконечные коридоры, охраняемые как единственный путь доступа, повсюду окна с охраной, закрытые двери, разделяющие проходы на независимые отсеки.

Когда она увидела вдали приближающуюся согнутую временем даму, произошло чудо. Вероятно, в сопровождении своей дочери, она, несомненно, шла навестить своего сумасшедшего мужа. Хитрый щегол с оранжевым клювом, алым горлом и двумя желтыми полосками поднялась в воздух, а затем скользнула позади, облетев их сверху, ловко удерживаясь на различных воздушных потоках. Она незаметно приблизилась к женщине с гладкими волосами, а затем нырнула в отверстие ее сумочки, старой холщовой сумки. С трудом залезши в узкую полость, она с трудом развернулась и приготовилась к прыжку в случае опасности. Ее маленький острый клюв едва выглядывал, и гордый страж имел более чем хороший обзор. Если этот проклятый охранник начнет обыскивать сумку, ей конец. Но он не станет этого делать, ведь это же старушка! По крайней мере, она исходила из этого предположения. Пройдя вход, они оказались перед постом охраны в холле.

– Добрый день, дамы!

Она ясно узнала голос того хулигана, которого видела в прошлый раз! Если этот монстр на нее набросится, она ему шею свернет! Слишком поздно было осознавать, что этот план был до боли глупым! Запутавшись когтями в кружеве платка, она попыталась залезть глубже в сумочку, но ей помешал зонтик. Она действительно застряла.

Девушка заговорила.

– Мы пришли к месье Фламанду, он мой отец. Он приехал сюда позавчера.

– Хорошо, дамы. Он на первом этаже, я вас провожу.

Девочка вздохнула с облегчением, но опасность была ближе, чем когда-либо.

Понимая, что ей не удастся выбраться отсюда в ближайшее время, она просунула свою худенькую головку в отверстие сумки, пытаясь запомнить путь, но они шли по коридорам, поднимались по лестницам, а затем снова шли по коридорам, и все они были белыми. Это был болезненный белый цвет, просто белый цвет больницы. Наконец, он попросил их подождать в красиво оформленном зале, в котором стояли два больших кресла, садовый столик и старый портативный телевизор, висящий на стене. Он удалился в соседнюю комнату, вероятно, чтобы пойти за стариком. Дама положила сумку на бок, неожиданная удача! Ключ уже вертелся в замке, что позволяло предположить, что через две минуты мастодонт вернется.

Изящная авантюристка деликатно прыгнула на пол, а затем спряталась за большим диваном, раздвинув хвост веером, сжав лапы и наполовину зарывшись в них. Она не смогла сдержаться и сделала свои дела, но когда они это заметят, она уже будет далеко. Прыгая, она углубилась в коридор, по которому, как ей казалось, они пришли. Страшные стоны за запертыми дверями звенели в ее ушах. Номер двери Уоррена был пятьдесят два, на два этажа ниже. По логике, ей следовало направиться вглубь, но три белых халата, которые обсуждали что-то, занимали всю ширину прохода. Тогда она вошла в первую попавшуюся лестничную клетку, и ложное ощущение простора этого места немного успокоило ее. С помощью быстрых взмахов крыльев она сбежала по лестнице, невольно разбрасывая по пути пучки перьев. Если она не будет более осторожна, они обрушатся на нее! Поэтому она успокоилась, с трудом отдышавшись. Ее сердце, крошечная окарина, играло робкие мелодии в ее худой груди. Наконец она добралась до первого этажа. Номер девяносто три. Не повезло, лестница пересекала участок, образованный двумя распашными дверями, в которых на уровне глаз было прорезано что-то вроде иллюминатора. Она попыталась толкнуть его клювом, но петли не сдвинулись ни на миллиметр. Прижавшись грудью к створке, собрав все силы, она сделала последнюю попытку, но ее тонкие ножки скользили по плитке, и ее усилия были тщетны. Ей нужно было дождаться кого-нибудь, а затем действовать осторожно. Она встала на подоконник, опустившись так, чтобы была видна только макушка головы. Кто-то появился в глубине, но, к сожалению, развернулся. Через три минуты появился другой, загруженный папками по самую голову. Да, он пройдет мимо! Его непропорционально большие руки не оставляли сомнений в том, что с ней будет, если он на нее наткнется.

Сложив крылья, она уравновесилась на одной из петель, у самой потолочной линии. Когда сотрудник толкнул двери ногой, а затем плечом, она проскользнула в проем, прежде чем сесть на другой шарнир, на этот раз с правильной стороны. Отвлеченный шуршанием крыльев, великан обернулся, и, слава Богу, не заметил ни ее, ни пера, которое осталось под его подошвой. Дверь несколько раз хлопнула, и он устремился по лестнице.

Наконец она добралась до места назначения. Дверь пятьдесят вторая. Внутри не было слышно ни звука, даже храпа. Окоченевшая от внутреннего напряжения, она молила небеса, чтобы не ошибиться, осознавая, что ее часы сочтены. Она пролезла через узкий люк, который служил для подачи подносов с едой. Наконец оказавшись в безопасности, она устроилась на полу в углу и терпеливо ждала, уткнувшись головой в перья и закрыв глаза.

Ее сердце билось, и она сильно постарела...