Текст книги "В глубине тебя (СИ)"

Автор книги: Фло Ренцен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Ты, – возражает он теперь моей шее, впечатываясь губами мне в кожу . – Ты и только ты. Всегда ты. И больше никто.

Его руки пробрались ко мне под плащ, стянули с меня джинсы, трусики – да, иди, войди туда, легонько киваю ему я. Его руки у меня на оголенной попе, сжимают половинки – я с мучительным стоном сжимаю влагалище и попу тоже сжимаю – ей хорошо так, когда он кладет на нее руки. Она будто домой вернулась после долгих скитаний, да и я – тоже. Старый, обветшалый домишко и вроде сносить его собрались, а я рискнула, сунулась в него – укрыться от дождя. Глядишь, выдержит, не рухнет надо мной. Приютит в последний раз.

И он решает приютить меня. Он дает мне приют или я – ему.

Я расстегиваю его ремень, срываю с него джинсы, боксеры тоже срываю и вижу его, возбужденного, готового. Мы сняли друг с друга все, что было ниже пояса. Он берет в руку твердый, восставший член, проводит у меня между ног головкой – тепло, приятно и я глажусь о него киской. Он приподнимает меня за попу, я обхватываю его ногами, и он входит в мою влажную, жаркую плоть, сажает на него. И вот опять мы стоя... как в первый раз, как много раз – последний раз?..

– М-м-м, – закусываю губы, сладко и нежно сжимаю вагину вокруг него – он чувствует ее стонущую жажду, вздыхает – она сдавила его член, обхватила плотно. Мне до того кайфово – больно почти от кайфа, аж зажмуриваюсь. Долго жмуриться не могу – хочу видеть его, чувствовать его глазами.

– Вот так теперь сиди и не рыпайся, – велит он мне внезапно, но голос его ласков, а в глазах не яростный янтарь, а серая мольба. Они трогательны, когда такие.

– Не рыпаться? – я даже не думаю издеваться, просто переспрашиваю – а вдруг мне послышалось. – Ничего не делать?

– Ничего. Я сам буду делать тебя, – подтверждает он – и делает уже.

Он надевает меня на себя, вгоняет в меня член, и каждое его проникновение провоцирует во мне встряску. Так и проходит мой озноб. Руки его сжимают мою попу, лицо он прячет у меня между сисек, к которым пробрался под свитером и лифчиком. Он трется о них, о каждую – поровну, хоть они и разной величины. По очереди находит языком набухшие до боли соски, а я чувствую каждым соском его мокро-жаркое облизывание, встречаю с восторженным стоном. Со стонами перебираю его волосы, вжимаю в себя его лицо. Вталкиваю его член поглубже в себя, даже немножко мешаю ему толкаться самому, кажется.

Мои руки гуляют по его спине и то и дело возвращаются к его заднице. Когда я сжимаю твердые половинки, он напрягает ее с глухим стоном. Стон его врезается в меня, проникает под кожу, пробравшись под ребра, вибрирует в сердце.

Я поднимаюсь-опускаюсь на нем, держусь за него одной рукой, другой снимаю с себя и свитер, и лифчик – пусть посмотрит на меня, голую. Пусть вспомнит, а то вдруг забыл.

Он и вправду прекращает тереться лицом о мои сиськи, окидывает меня взглядом. И все насаживает, насаживает на себя.

Не вижу его глаз, но слышу, как он шепчет:

– Красивая такая... ты у меня... забыл, какая... – выходит из меня, а меня укладывает на пол, на одежду. – Только ты, – напоминает. – Всегда ты.

Наверно, от этих его слов на лице у меня нарисовывается такое, что он не выдерживает – его губы кривятся в болезненной, ласково-жалобной усмешке, поспешно тянутся поцеловать мои глаза, от них – мой приоткрывшийся рот.

А потом Рик опускается лицом ко мне между ног и говорит тихо и просто, с улыбкой, такой теплой и беспомощной:

– Бля... детка... во я по киске твоей соскучился...

– А она – по тебе, – шепчу ему.

– М-м-м, маленькая моя... хулиганка... нежная... теплая такая... – он водит по языком по взмокшим складкам половых губок, а меня выкореживает всю, выворачивает наизнанку... стону мучительно и глухо, но долго так не смогу... закричу сейчас: Ри-и-ик, мне было пло-о-охо без тебя...

Забираюсь ступнями под его свитер. Глажу пальцами ног его спину, спускаюсь ниже, перебираю его волосы, пока лицо его трется у меня между ног, а его язык пускает в меня сладкие, голые электрошоки. Выгибаюсь навстречу ему с криками: «А-а-а!!!»

Я в теплом, мягком, невесомом коконе, пропитанная тусклым светом от его грубо-нежных, влажных ласк, от грубо-нежных слов, прикосновений. Свет приподнимает меня, отрывает от земли. Я позволяю этому случиться и мне совершенно ясно: я могу летать...

– Сладкая... – шепчет Рик моей киске с улыбкой до того блаженной, что я попробовать на вкус ее могу – и правда, сладкая. – Вкусная... – от наслаждения он даже зажмуривается. – Охуеть, как-к мне ее не хватало... Охуеть, как-к мне не хватало... тебя...

А вот это уже выше моих сил. Она кончает ему в лицо, кончает с моими «рыданиями», и он лицом встречает ударную волну ее взрыва и не отпускает, держит мои руки, ласкает-мучает меня насильно. Он и раньше так делал.

И только лишь, когда я уже неконтролируемо дрожу и извиваюсь, будто меня рвет на части, он, наконец, перестает лизать меня.

Пока меня колотят отголоски оргазма, Рик сдирает с себя свитер и майку.

– Жарко?.. – улыбаюсь, поглаживая выпуклые мускулы, послушно подрагивающие под моими ладонями.

– Озноб... – улыбается он, едва не дергаясь под собственный прерывистый выдох-вдох. – О... бля-а-а, Катька-а-а... – хорошенько тряхнув, его почти подкашивает: это я нащупала его соски и массирую их языком.

– Согреть надо? – осведомляюсь нежно-деловито, скольжу правой вверх по его шее и отправляюсь «пошалить» – погладить его лицо.

– Од... но... знач... но... – гладится он щекой о мою ладонь. – Край как надо...

Рик сует под меня свои вещи, приподнимает и вновь трется членом о мои половые губы. Потом берет его в руку, вводит в меня, ведь я соскучилась по нему.

И согревает первее, чем успеваю согреть его.

У него на лице мой запах, когда он опять забирается языком ко мне в рот. Он толкается в меня членом, обхватывает руками сиськи, сжимает, и, нацеловавшись со мной, тыкается в них носом. А я глажу его волосы, скольжу руками по его спине, спускаюсь к заднице. Чтобы поглубже, до жаркой, сладкой, тянучей боли втолкнуть в себя его член, поднимаю к нему навстречу бедра.

Его толчки в ней, поначалу медленные, все ускоряются. Я будто повисла в воздухе, до того приподнимает меня то, что сейчас будет.

– О-о-о? – стону я, будто с вопросом на конце.

– Иди ко мне, – разрешает Рик, лаская взглядом мои глаза.

– Да-а-а?! – будто спрашиваю громче.

– Да, – подтверждает он, а сам гладит мое лицо.

И я иду к нему. Я ведь к нему шла.

***

Дождь стучит по новеньким оконным стеклам, еще без «ручек», зато тройным, с аргоновым наполнением. В карточном домике сухо и почти уютно.

– Ты горячая, детка... ты горишь... м-м-м... детка...

Рик только что кончил, но не отпускает меня. Целует меня всю, будто пытаясь остудить мое тело губами – и наспех натягивает на меня одежду.

– Я заражу тебя.

– Ты заразила меня, – говорит он нежно. – Зараза.

– Прости.

– Заражай еще. Я переболел недавно.

– Ниче?.. У тебя там девушка не беременна?..

– Нет вроде.

Мне плевать на то, что это, сказанное им просто и обыденно, занозой впивается мне в сердце, как плевать и на то, что горло у меня болит уже по-страшному. Плевать – ему же плевать...

– Хорошо сделали, – окинув взглядом помещение, хвалю его, их работу. – Так что, теперь бабла не видать?.. Тебе?..

Он усмехается:

– Эт почему ж... Рассчитались же. Задолго «до».

– Вот вы лева-ачники... – не могу удержаться.

Это не похвала, вообще-то. Не уверена, что до него доходит – вон, самодовольный какой.

– На хрена протокол тот подписывал?.. – наезжаю на него. Мне почти хочется добавить: «Меня, что ли, попросить не мог?»..

– Да не получилось по-другому. Думал, бумажка маленькая, незначительная, не заметит никто.

Покачиваю головой, хлопнув себя по ней:

– Охренеть... ох-ре-неть...

Он смотрит на меня не мигая и вдруг неистово прижимает к своей груди.

– Блин, дурак, доиграешься! – сержусь я, пытаясь вырываться. – Посадят. Найдут же деньги...

Он снова насильно тянет к себе:

– Пусть ищут, – и обнимает еще крепче, вжимает в себя, как будто не о деньгах речь, а о том, чтобы меня кому-то там не отдавать. Балбес...

– «Пусть ищут». Ух-х... – даю все же зажать себя и тоже крепко прижимаюсь к нему, к этому балбесу...

– Кто слил тебя, как думаешь?..

Он пожимает плечами:

– Мало ли.

– Аднан?.. Въебашил ему тогда, что ли?.. За меня?..

Он только скалит зубы, мол, не моего ума дело.

– Чего сразу не рассказывал, что у тебя все так грустно?

– У меня не грустно. А ты... – легонько щелкает он меня по носу, затем гладит, задержавшись на нем, – меньше будешь знать – лучше будешь спать.

Нет, вы только посмотрите на него. Это я что, значит, правды не выдерживаю?..

– Слушай, и че делать теперь будешь?

– Посмотрим, – беззаботно отвечает он.

На расслабоне, паразит. Вообще, зря я все это затеяла, допрос этот весь, дознание. Не стоило начинать расспрашивать его после секса.

Он тут не один такой удовлетворенный, но мне не передается его беззаботность.

Конечно, он и не из такого дерьма вылезал, а жалеть себя вообще не просил, но я уцепилась в него, не спешу отпускать.

– Я за тебя перед Дорен распиналась. В бауамте. Горло драла, толкала ей, что так нельзя.

– Когда?

– Только что. Я от нее как раз.

Ему заметно приятно, но он осведомляется:

– На хера?

– Да мало ли.

– Дурная, – нежно целует меня он. – Ни хера не даст. Эта лесба в моем деле ни хера не решает, а меня ваще с дерьмом сожрать готова.

– Да нормальная она. Она ж не виновата, что... какая есть. У меня, вон, Эрни с ее дочкой мутит. Ну, с неродной, но... дочкой. Ориентацию ей настраивает.

– Красавчик, – смеется Рик и снова целует меня, заглушая клокочущий во мне кашель.

– М-да, – говорю затем, слегка оправившись, – только надо будет мне ее уговорить, чтоб не возникала, не расстраивала им любовь. Вишь, там тоже люди.

– Мгм. Просто кое-кто из них – лапа.

– Риты?

– Хахаля ее. Нового-старого. И «промеж».

Опускаю, что и с ним уже познакомилась и даже настучать на них обоих успела. Игнорирую странный толчок в груди о том, что – вот ведь как. Выходит, она, Рита, и правда ему с тем хахалем изменяла? Или тому хахалю – с ним?.. Сводная, блин, родственница... Тьфу, черт ногу сломит.

Уточняю:

– Тогда дохляк?

– Дохляк. Хер с ними.

Вот уж и не знаю, жалеть мне его или злиться за пофигизм. За все вместе.

А вообще мне не этого хочется.

Мне вдруг кричать хочется: «Рик, я знаю про твою маму!» И целовать, и обнимать его. И плакать. И... жалеть все-таки, хоть он, говнюк такой, этого не просит.

Глупо это – понимаю, «трезвею» и, поскольку больше не действует «обезболивающее», заболеваю по-крупному.

Нет, не фиг мне здесь, такой больной, делать.

Поднимаю затекшую, приплюснутую к полу задницу, принимаюсь бесполезным образом разминать руки-ноги, хоть у меня их сейчас из-за другого ломит.

Мне пора.

Он замечает, что мне пора:

– Не уходи.

Даже за руку берет, стискивает.

– Мне пора, – насильно вытягиваю у него руку.

– Бля, Катька... Да ты... Бля, я тя не понял...

Он рычит почти – злится, что ли?..

– Мне пора, сказала же, – «поясняю». – Че там понимать.

Рик смотрит на меня с негодованием, будто глазам своим не верит.

– Да... там ливанет щас! – говорит он возмущенно-наездливо, совсем как я только что, когда переживала, что его «посадят».

– Не ливанет.

– Не уходи одна, – снова лезет он ко мне. – Давай уйдем вместе.

– Зачем? – не даюсь я.

– Я буду лечить тебя. Тебе уход нужен.

Ишь, какой, а. Дела свои лечи. И свою не беременную подругу.

– Сама справлюсь.

– Справишься. Но со мной лучше.

– Лучше, – едва не плачу я, а он видит и понимает все, но слишком рассержен и обижен, чтобы еще и дальше удерживать – ведь я же все равно ухожу, бросаю его, хоть и тяжело мне.

Внутри меня не остыло еще все от его проникновений, а в размеренность от испытанных оргазмов врывается жар.

А еще... ой: все скользит у меня между ног. Да, он же влился в меня. Кончил в меня. Не останавливался – а я не остановила.

Рик кончил в меня и теперь там, во мне его сперма.

Поживем – увидим, думаю отчего-то – и бегу. Бегу вниз мимо полчищ строительной техники, прочь из карточного домика. Успеть бы посуху.

Не успеваю.

Я бегу по улице, бегу в дождь и у меня температура.

Дождевые капли должны были бы испаряться на мне или с пшиканьем превращаться в пар. Они не превращаются, а дождь мочит меня, смывает не знаю куда. Мне нужно в укрытие.

Я пробегаю мимо окон, и что-то заставляет меня поднять голову и посмотреть. Он стоит у окна и – я не вижу, что.

Дождь льет теперь сильнее, застилает, отгораживает его от меня. Я не вижу его лица, а если бы он кричал мне, не слышала бы его криков.

***

Глоссарик

стартер – аппетайзер, блюдо, подаваемое перед главным

that is – то есть

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ «Жестко»

Я могла бы и должна была бы шарахнуться после таких эксцессов и наверно, лучше бы мне было слечь.

Но мне некогда болеть, ведь я – того. Нужна. Раньше мне казалось, что я просто и тупо востребована на работе, потому что на работу дурная. Но теперь до меня доперло: я – пожарная. Да-да, так говорят: Feuerwehr spielen. Играть в пожарную. Спасать кого попало от чего попало. Когда попало.

Чем и занимаюсь в настоящее время. На работе спасаю от завалов и катаклизмов, подругу спасаю от психоза. Бывшего любовника... да просто так, от моего же собственного безразличия спасаю. Спасала. Он не признается ни за что в жизни, что ему это необходимо, но... зовет. Вызывает.

Вот так:

как ты там

не болеешь?

И:

ты жестко нужна мне Кать

Затем, когда не реагирую:

ТЫ ЖЕСТКО НУЖНА МНЕ КАТЬ

– Чего?

Заметив у меня не лице неконтролируемую ухмылку, Рози на мгновение приостанавливает свою болтовню о затянувшемся перестраивании ДольчеФреддо и пихает меня локтем.

– Ничего. Я теперь девушка по вызову.

– А-а-а... – понимающе тянет Рози. – Бедный Франк... Так вот, привозят нам, значит, второй прилавок...

Вряд ли удастся долго скрывать от нее, кто на самом деле меня вызывал, но я попробую.

Я решила, что хватит мне уже парить подруг моей взбесившейся личной жизнью.

Они предостерегали, они за меня болели, пытались наставить на путь истинный, даже у меня за спиной поколдовать, но увы – это не пошло мне впрок.

Мне кажется, я расправляюсь со всеми встрясками и неурядицами в моей жизни подобно антибиотику, которым ширанулась намедни, чтобы вытравить симптомы взбрыкнувшего было гриппа или, может быть, не гриппа.

Поначалу я по некой причине, из-за которой тут же запретила себе париться, вздумала было «ничего не пить», но вскоре резко и решительно забила на это странное намерение. Мне некогда болеть, решила я – и от принятых суровых мер «грипп-не грипп» за три дня как рукой сняло.

Да, я не могу болеть, и я нужна ему, этому дебилу и он сам мне об этом пишет, но... Ладно, прекращаю паясничать.

Если по-серьезке, то я не собиралась к нему возвращаться и назад его не звала. Я в очередной раз пошла на поводу у своих эмоций. В очередной раз вдохнула сладкий аромат, который источал этот отравленный букет – наше с ним черт те что. Теперь в этом букете появилась еще одна нотка: эта... ну... она, короче. Безмозглая стерва на букву Л.

Не знаю даже, с чего все началось. Может, с извечно женского «жалею», мне вообще-то столь чуждого. До меня потом, поздненько этак, доходит, что не хотел он моего жалейства, что он – не тот совсем, кем был и кого, возможно, следовало когда-то жалеть, но не дожалели. Доходит, но сердцу ведь не прикажешь.

Я даже до того дохожу в своем жалействе, что непродолжительное время меня голодным, яркоглазым зверем гложет бескомпромиссность моих же собственных принятых решений: не бежать сломя голову детей ему рожать, не зашиваться в его бизнесе до полуобморока, не терпеть его кошмарный стиль работы и полное отсутствие нормального общения в ведении дел. Не прогибаться под него (кроме постели, что тоже свести на «нет»). Не жить с ним. Не быть с ним.

Итак, я шифруюсь перед Рози и тем паче – перед Каро. Перед самой собой шифроваться бесполезно, поэтому просто пытаюсь забыть: с кем не случаются припадки.

Кстати, о припадках: у Каро довольно сложно проходит беременность. Я бы даже сказала, что протечение это выводит ее недуг на новый уровень жесткости.

Это поначалу я заставила себя обрадоваться за них и даже прикольнуться, мол, рисковые ребята. Теперь же про себя не раз уже костыляла ее, но больше – Симона. Он-то должен был знать, что ее ждет. Тут не один только токсикоз, хоть и он тоже, родимый, а полная жесть: физическая слабость, психическая неуравновешенность, дезориентация, мигрени, очень уж участившиеся, спазмы живота. И это только то, что происходит у меня на глазах.

Симон, которому, нет-нет, предъявляю, внешне почти не переживает. Мне не понять этого расслабона. Я не врач и теперь, как никогда, убеждаюсь в правильности того, что я не врач. Он же попросту выписывает ей особые препараты, жесткучие, как я понимаю. Препараты симптоматически снимают с нее на время ее жесть. Из-за них она то и дело пребывает в успокоившемся полу-трансе, а я – в новоявленном стрессе, поскольку такое ее успокоение меня, естественно, не успокаивает.

Лишь один раз пытаюсь легонько ткнуть Симона – а как же, мол, ребенок, чем провоцирую категоричное:

– Значит, с ребенком будет то, что будет!

Мать ему важнее. Он тут же извиняется за свою вспышку гнева и тем самым обнаруживает передо мной, насколько и сам переживает.

Отчасти «прощаю» ему, когда из-за подозрений в сердечной недостаточности у плода проводят «сердечное» УЗИ. Я осознаю наконец, насколько теперь, по факту бесполезны мои переживания, и больше его не достаю.

Случается у Каро и такое, что она проповедует собственные глубинные размышления, но проповедует без временного контекста, проще говоря, бредит.

Пребывание в такой момент в ее компании тем более жутко, что держится она при этом нормально и спокойно.

– Представь, – говорит она мне, – что уже не будешь молодой. Красивой.

В нормальном, не помешавшемся состоянии она «забыла» бы признать, что я красива.

– Это наступит, Кати. Наступит неизбежно. Неумолимо, как морщины.

У Каро такой тип кожи – гладко-матовый и чистый в школьные годы, но, как скоро выяснилось, склонный к ранним морщинам. У меня и кожа не такая матовая, и вообще свои «проблемки», которых нет у Каро и из-за которых я никогда не думала ей завидовать. А вот она из-за того, что у меня не было морщин ни в двадцать пять, ни в тридцать, что нет и после тридцати, всегда отчаянно завидовала мне.

Но она права, конечно.

– Сейчас ты не ощущаешь одиночества, ведь ты и Рик – любовники. И ваша страсть не поддается описанию. Ты будто на крыльях летаешь. Ты молодая, свежая. Ты привлекательная и красивая. Ты чертовски сексуальна и будешь оставаться такой еще годы. Но и это пройдет. Готова ли ты к той бездне, что ждет тебя тогда? К пустоте и глухоте? И к одиночеству?

Она не дожидается, что я отвечу, а я и не спешу с ответом. Я должна слушать ее, и я буду слушать ее еще. Пусть выговорится. Пусть выскажет мне все, над чем так долго думала. Мне кажется, ей это полезно и за время собственной терапии она приобрела обширные психоаналитические навыки.

– Конечно, не готова. Тут дело даже не в том, что у тебя этот твой новый трип. Что ты живешь сегодняшним днем, берешь от жизни все, что захочешь. Но даже не будь его – сейчас ты не можешь быть к этому готова. Никто не может. Природой так устроено. Как ни готовься – заранее не получится. Оно и к лучшему. Узнай я раньше про токсикозы эти...

Ее рассуждения – суть производное того, что выпало на долю ей. Когда она думала о моем, то думала не только обо мне, а меня, наверно, лишь позже подключила. Пусть – так даже аутентичнее.

– Я просто хочу, чтоб ты задумалась. Чтоб хотя бы в теории представила. Ты не почувствуешь, но хотя бы... хотя бы... Вот я и представить не могла, когда жила одна в Милане... сидела в четырех стенах... маялась... после той свинг-вечеринки... не знала, от кого... не знаю, от кого...

У нее словно заедает пластинка.

Все, понеслось. Хуже всего эта дикая спонтанность, когда даже переключиться не успеваешь. Каро, да у тебя все прям, как в жизни, е-мое.

Блин, жутко как. Все-таки не специалист я, иначе, наверно, научилась бы реагировать спокойно. От этой вспышки диссоциации у Каро, такой спокойно-рассудительной, за мгновения меняется взгляд – он устремлен теперь куда-то вдаль и видит то, о чем она рассказывает и чего не было на самом деле.

«Она сумасшедшая».

Нет. Нет. Я не должна так думать.

Соображаю, каково есть и будет отцу ее ребенка, пока сама наспех набираю ему сообщение.

Мгновенно получаю ответ – он просит:

Пусть говорит, не препятствуй. Дай ей выговориться, она потом забудет.

Не каждый способен удержаться, чтобы при виде безумия самому не стать безумным.

Подавляю в себе надвигающееся головокружение и безотчетное беспокойство, как если бы она могла меня этим заразить. Призываю на помощь чувство ответственности за Каро, чувство сострадания и даже своеобразную сестринскую любовь. Наказываю себе быть сильной и делать, как он говорит.

Срабатывает – Каро снова видит меня и «забывает» досказать про мнимое происшествие в Милане, где кто-то из тех якобы сделал ей ребенка.

– Прости, Кати, если тебе неприятно это слышать, – продолжает Каро – теперь не о «Милане», а о своих заботах на мой счет. – Но – или это, или же ты отпустишь Рика...

– ...я его не держу... – говорю я в сто-первый раз, – ...ты не понимаешь...

– ...отпустишь эту жизнь и начнешь устраивать себе новую. Настоящую. Как я.

Когда она так говорит, я, как правило, киваю и напускаю на себя задумчивый вид. Будто взвешиваю ее слова, рассматриваю указанные ею альтернативы.

Сейчас в ДольчеФреддо я киваю Рози, будто соглашаюсь с тем, что она там мне впаривает про прилавки и ресторанно-концептуальные новшества.

жестко

жестко жестко

ты жестко нужна мне Кать

Каро – она права, хоть и безумна. Мне нужно думать о себе, но и о нем я теперь тоже немножко думаю. Так сказать, поворачиваю мое жалейство в конструктивное русло.

В ответ на «вызов» я шлю ему нагло ухмыляющегося смайлика и выключаю у себя вай-фай.

Я ж не говорила, что после того раза будет еще раз.

Он теперь, наверно, обиделся – пусть обижается. Я, может, в тот момент вообще больная была – гриппом, отчаянием и жалейством. Я не отвечала за свои поступки.

В конце концов, думаю – и это совсем уже шизофрения получается – если сильно ему приспичит, он же как – приедет и возьмет сам.

«Раньше ты не особо вырывалась» – говорю себе. «Будешь ли теперь?»

И, как и раньше, уже сам вопрос повергает меня в состояние взбудораженного возбуждения, в котором сама себе отвечаю:

«Поживем – увидим».

***

Через неделю после «карточного домика» мы вновь встречаемся с Каро у нее в Райникендорфе. На вид ей как будто получше. Она встречает меня обедом из пяти блюд, зачем-то заказанным в кейтеринге. Я тут же подозреваю, что это очередной заскок и вовсе не так уж ей хорошо, но виду не подаю.

Вместо этого восклицаю:

– Слушай, первый раз вижу у тебя намек на пузо!

– Ну, как-никак, седьмой месяц. А я скоро буду уже не Копф, а Херц! – заявляет Каро.

– Апгрейд, – киваю я, потому что «копф» значит «голова», а «херц» – это «сердце».

Интересуюсь:

– Ты или Симон?

– Сим – умный человек. Мне даже намекать не пришлось.

– Думаю, он просто действительно захотел на тебе жениться. Поздравляю, – улыбаюсь я.

А про себя недоумеваю, зачем им, таким несентиментальным, это понадобилось. Хотя брак и сантименты – это две большие разницы. Плюс – доселе я не муссировала этого момента, но будем откровенны: с самого первого момента их интимного сближения Симон реально рискует потерять лицензию, быть привлеченным к административной ответственности да черт его знает, что еще... Внешне он, может, создает видимость, будто «давно уже» не является лечащим врачом Каро да кто знает – может, его тупо любят, ценят и уважают все знакомые и коллеги, никто в жизни не сольет его, а женитьба на Каро и рождение совместного ребенка, а после – блин, как же я на это надеюсь – стабилизация-таки ее обострившегося ныне состояния повлияют смягчающе, если буде к ответственности его все же привлекут, но – да к чему врать: он ходит по краю пропасти. Я могла бы и должна была бы радоваться за Каро – ведь как он ее, видно, любит. И я бы радовалась, вот честно, если бы в определенные моменты это не было так чертовски сложно...

Сейчас, когда у Каро визуально все почти «в порядке», справляюсь только:

– Так вы планируете «до» или «после»?

– «До», и как можно скорее. И представляешь, мы даже не начинали планировать... М-м, как вкусно...

Мы основательно налопались и перешли к десерту, которым оказывается мусс-о-шокола. Наконец-то беременная Каро показывает свое истинное лицо: лицо сладкоежки. Она наслаждается тем, что сейчас ей категорически запретили держать себя в руках, и с блаженством облизывает ложечку.

– Решено: в этом кейтеринге и закажем, а это – на десерт. На микро-веддинг, – поясняет она, когда я не сразу догоняю.

Ума не приложу, почему она не называет свадьбу свадьбой.

– Кстати, Кати, я хотела попросить тебя об одолжении. О маленьком одолжении. Мне нужна свидетельница. Я бы хотела, чтобы ею стала ты.

***

Я говорила уже, что, несмотря на собственную предысторию, нормально переношу беременных, грудных детей и материнство. Однако свадеб сторонюсь с тех времен, как не стало «нас с Михой».

Благодаря короне избегать свадебных торжеств было не сложно – все откладывали свадьбы, а в моем окружении свадеб попросту не было. Когда Каро просит меня стать, как говорится по-русски, дружкой на ее свадьбе, я тронута, хоть в первый момент просьба и кажется мне... жесткой.

В ответ на высказанные мной опасения относительно свадебного стресса Симон уверяет, что трудно ей не будет. Напротив – если ее желание исполнится, это добавит позитива его «микро-невесте» и поспособствует благоприятному протечению ее терапии и – как знать – ее беременности тоже.

Доверяюсь мнению специалиста и добросовестно бросаюсь на заказ цифровых пригласительных с опцией распечатки и рассылки в последний момент, бронь слота в штандесамте районной ратуши в Райникендорфе и кейтеринга с опцией перезаказа доставки всего банкета на дом.

Даром что «микро» – организовывать все равно нужно, а у меня нет на это ни времени, ни – будем откровенны – желания. К тому же у нее тикает срок и мне предстоит выполнить амбициозную установку: чтобы молодые успели «до». Просрочек дедлайнов я ведь никогда не допускаю.

Волей-неволей краешек меня окунается и в цифровую жизнь нашей микро-невесты, потому что Каро не просто разрешает, а просит вести организацию микро-веддинга от ее имени и ради такого дела передает мне доступ к наименее интересному – своей электронной почте. Я не то, чтобы польщена или как-нибудь обрадована, но таким образом, когда в очередной раз к ней залезаю, обращаю внимание на рассылку, пришедшую от некоего адресата, именующегося «LieBeDich», то есть, ЛюБиСеБя.

ЛюБиСеБя оказывается чем-то вроде общества анонимных алкоголиков, точнее, платформой для людей с психическими расстройствами.

Не удерживаюсь и захожу на платформу, запросив для этого дела якобы позабытые данные. Таким образом узнаю, что на этой платформе меня, то есть, Каро зовут Ultima.

Ультима. Л‘ультима чена, она же Тайная Вечеря Леонардо да Винчи, которая находится... да все там же, в Милане.

Со мной редко бывает, чтобы я почти физически ощущала собственное влияние на то или иное решение в жизни другого человека, и чтобы мне от этого ощущения было почти физически дискомфортно. Теперь именно так.

Оправляюсь от этого дискомфорта, впрочем, довольно скоро и пускаюсь бродить в лабиринтах ЛюБиСеБя.

У ЛюБиСеБя любопытные группы и рассылки тоже небезынтересные.

«Голосам – право голоса».

«Не мы странные – они странные»

«Мой каминг аут – как это было»

«Суицидникам на заметку»

«Всё хорошо»

«Все – козлы»

«Любовь без секса»

«Секс без любви»

«Без секса и без любви»

Ума не приложу, почему нет группы под названием «И секс, и любовь», но видимо, хорошего понемножку. Тут вам, в конце концов, не про лайфстайл.

Не успеваю опомниться, как шарюсь уже вовсю по этому форуму и обнаруживаю массу тем, которые в той или иной форме толкала мне Каро и которые, наверно, распространяла в своих лайфхаках. Так вот откуда она их брала.

Замечаю, что Ультима-Каро пока не оставила на форумах платформы ни единого поста, а только читала. Может, не успела, а может, просто не собиралась показывать себя.

Незаметно для себя погружаюсь в это варево из человеческих извилин, а когда вылезаю на поверхность, чувствую, что от всего этого меня немного мутит – варева перепила, наверно.

А сентябрь потчует нас своим варевом – пронизывающе-холодными утрами и мерзким дождем после обеда.

***

Глоссарик

трип – путешествие, здесь подразумевается припадок или состояние наркотического опьянения

кейтеринг – ресторанно-банкетная служба приготовления еды на заказ и с доставкой

микро-веддинг – минималистичный тип свадебного торжества, устраивавшегося в особенности во время пандемии

штандесамт – ЗАГС

каминг аут – процесс открытого и добровольного признания человеком своей принадлежности к сексуальному или гендерному меньшинству, либо результат такого процесса, здесь подразумевается признание у себя перед другими наличия психического заболевания