Текст книги "В глубине тебя (СИ)"

Автор книги: Фло Ренцен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Даже если она права, даже если я, возможно, и сама давно все поняла...

– Нет... Может, у меня и есть для тебя сценарий, или, может быть, прогноз... он, увы, неутешительный, Кати. Вот представь, Рик: у него будет куча детей, раздолбанная жизнь... раздолбанная, но, в общем и целом, нормальная... У тебя что будет?.. Нет, я отвечу за тебя: у тебя ничего не будет. И вот, когда ты поймешь, что у тебя ничего нет, воспоминания о вашей сумасшедшей любви, о вашей бешеной страсти будут убийственно горькими. Кати, мне сейчас очень плохо... моему ребенку плохо... Нам хорошо живется в Тель-Авиве и Симон очень надеялся на здешнюю медицину, но сейчас он ничего от меня не скрывает: у нас все довольно неутешительно. Но мне даже не хочется тебе сейчас об этом рассказывать... я не для того звоню... Нет – с тех пор, как я узнала, что Рик спас тебя, я не могу больше ни есть, ни спать. Я постоянно думаю о вас.

– А как же Нина?

– Не знаю, – говорит Каро. – Я ей не звонила и о ней сейчас не думаю.

Ни есть, ни спать... ох ты ж, Господи.

Опоздала, Каро: прошла моя бессонница.

Прошу ее не загоняться так из-за меня и сконцентрироваться на здоровье Ярона, на собственном здоровье, на которое затем полностью перевожу тему. И реально надеюсь, что ее «отпустит».

***

А потом звонит мама.

Точно – мама, думаю. Это она позвонила Каро, это она все рассказала ей. Растравила-расстроила мою больную подругу, и без того уже психически, да и физически расстроенную.

И что – стоило того?..

Припоминаю, что мама никогда не любила Каро за то, что «много выпендривается» – и почти сержусь. Почти.

– Так что? – тихо спрашивает мама.

– Что? – «не понимаю» я.

– Да я все спросить хотела, Катюш... Хоть до чего-нибудь там договорились с ним в больнице?

Но в ответ я только загадочно улыбаюсь.

– Значит, женится он или нет, ты так и не узнала?..

Вот как объяснить маме, что до этого мы тогда как-то не дошли... Женитьба – это ж Нина, Нину мы поначалу к себе не впускали, потом впустили... В общем, лучше б было не впускать совсем.

Покачиваю головой и – вреднюка же – говорю:

– А я и не знала, что мама у меня...

Припоминаю, как однажды она меня «врушкой» назвала, но не буду же я такого говорить своей маме.

– Ну и кто у тебя мама? – мама начинает тихонечко сердиться.

– У меня мама – затейница.

***

И я у мамы затейница, вся – в маму.

Больше чувствую, чем думаю: во время последнего разговора Каро с небывалой конструктивностью говорила про «нас с ним». Прониклась – да, но ведь как будто прямо-таки торопила?.. К чему же такая спешка...

Я продолжаю думать, что про мою «скорую» ей рассказала мама, но меня назойливо и неустанно преследует и другая мысль: Каро сказала, что не говорила с Ниной. Но ведь общаться не только разговором можно – других-то способов вон, сколько.

В виртуальной среде у Каро таких способов и правда много. Она совершенно забросила свой блог, но из соцсетей не выходила. Я не злоупотребляла ее имэйлом после той, единичной, но фееричной вылазки в ЛюБиСеБя, но сейчас мне почти кажется, что Каро будет не против и даже отчасти специально за этим звонила.

Запросив к ней на имэйл «восстановление» ее аккаунта на пинтересте, бессовестным образом лезу к ней в подписки – Каро подписана на Нину так же, как та подписана на Каро.

А что, почему бы не почитать и желтую прессу, думаю и... оказываюсь права на все сто. Потому что на меня с «пина» под названием home sweet home смотрит с разных ракурсов довольно свежее изображение КвартирМитте.

Конечно, Нина не задействована в КвартирМитте – кто б ее туда пустил. И все-таки не подлежит сомнению, что она, как никто другой, подробно осведомлена о продвижении этого проекта. Осведомлена особо, по-обывательски.

По-обывательски...

Припоминаю – и даже на мгновение закрываю глаза, чтобы еще получше вспомнить, поглубже прочувствовать, принять всю силу-мощь удара – вот тебе, на тебе – бац-ц-ц... Тр-р-рах-ба-бах-х-х... Да-а-а...

А потому что получается, что новострой мы делали именно для нее. Для них обоих. Я делала. Моталась, бодалась с амтами, ругалась с подрядчиками, горло драла – мне не привыкать. «Строила». А пока я строила, строила и она. Себе. Свое. Им.

Одна из фотографий показывает их вдвоем на «дне открытых дверей» – помню. Да, ЭфЭм устраивал недавно специально для будущих жильцов и покупателей. Интересно, Арсеньев тоже туда попал? Оттяпал ли?.. А ведь и он оказался прав: для своих там по блату, тем более, если знать, кому в ЭфЭм отдать заявку на приобретение квартиры. «Наша» – мигает-тыкает на другом фото жирная стрелочка, «начерченная» цифровым фломастером и врезающаяся в одно из многочисленных окошек новостроя.

Вряд ли Каро хотела, чтобы я это увидела, но теперь яснее ясного: он врал насчет Котти, когда звонил мне в больницу. Врал, хотя вообще-то никогда не врет. Врал насчет проекта, когда рассказывал о продвижении, хотя, по сути, говорил правду. Врал, а сам по-обывательски ездил каждый день, ездил на стройку своего дома, их с Ниной дома. Врал из чувства фальшивой виноватости, чтобы не травмировать меня. Чтобы у меня, не дай Бог, выздоровление не застопорилось, узнай я, насколько это у них серьезно.

У нас ним недо-любовь – у них все серьезно. У нас воздушные замки да карточные домики, у них – массив. Автоклавный газобетон, отлично теплоизолирующий. Фотовольтаика на крыше. Ведь когда надо, в Берлине тоже светит солнце – так пусть освещает и их молодое счастье. Семейное счастье.

Вон он и ездил каждый день на стройку – смотреть, как оно растет, это счастье. А после стройки, должно быть, чтоб заглушить некую фальшивую виноватость, бухал по-черному на Котти. Или еще где-нибудь – что, у нас в Берлине больше и выпить негде?..

«Не стоило» – говорю – не ему, а себе – и только. «Это того не стоило».

И поражаюсь самой себе – насколько правильно сделала, что так и не спросила его тогда про любовь и не открывала дверь недавно, насколько права была, когда сказала Каро, что не про меня его хорошесть.

***

Глоссарик

zwischen den Jahren – дословно: «между годами», на самом деле между праздниками: период времени между католическим Рождеством и Новым Годом

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ И ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ На юга или Согласно плану эвакуации

У нас март. Потепление, а с ним и новая волна микробов – уже больше не ковидных, вернее, не только. В пришествии микробов проявляется приход весны, но на фоне всеобщего возвращения в нормальный режим жизни никто особо из-за этого не расстраивается.

А я будто не могу дождаться лета: уезжаю уже сейчас. Меня как будто пнуло что-то.

Улетаю в Тель-Авив, но не прямиком. Сначала... да-да: в Милан. Сто лет никуда не летала, думаю, как если бы могла разучиться. Все эти годы сидела на пятой точке, а сейчас у нас закрывают-таки старенький Шёнефельд. Теперь у нас все летает из нового аэропорта Берлин-Бранденбург, который строили так долго, что его даже с моим Бланкенбургом не сравнить. Все наши стройки, даже самые «вопиющие», отдыхали рядом с этим мега-проектом. А потому что строительство длилось так долго и столько всего там было, что про аэропорт этот мы, берлинцы, неизменно говорим: «Wir wollen nicht darüber reden». Не хотим говорить о нем, мол. Открытие его пришлось, увы, на первый год ковида.

До Бранденбурга добираюсь на ICE – вернее, сейчас я пока еще в Берлине.

Стоим на главном. Здесь очень душно, как будто сегодня на всей территории вокзала накрылся кондиционер.

Мне скучно. Пробую читать – не читается, работать тоже неохота. Вообще, не хочется прикасаться к каким-либо девайсам.

Смотрю из окна, в котором мне показывают обычное вокзальное кино бесплатно – но и без озвучки. Вон, пожилой мужчина двумя пластиковыми мешками подбирает еду из мусорных урн, вытаскивает из коробки кусок пиццы и старательно завертывает в пакет. Рядом девушка в бейсболке ест пластиковой вилкой жареную лапшу из картонной коробки, взгляд – вдаль. На соседней лавочке о чем-то оживленно беседуют две подруги, одна в трениках и кроссах, другая – в длинном платье и тоже в кроссах, но «шпильками» – эта вытирает глаза и мне не видно, плачет, смеется или просто макияж у нее потек, потому что тут так невыносимо жарко. На лавочке с ними рядом сидит пожилой мужчина в деловом костюме с небольшим чемоданчиком в ногах. На вид он старше того, что обходит мусорки. Деловой мужчина ждет поезда, а сам отдыхает, прикрыв глаза. Тут же стоит солдат бундесвера, весь в камуфляже и с заплечным мешком, и что-то оживленно говорит своему сотовому, оттопырив его от себя.

Вздыхаю, зачем-то проверяю в телефоне рейс – выезжала ужасно рано, когда времени еще было ужасно много, но из-за косяка с ICE теперь, кажется, запаздываю.

Отвечаю на пару сообщений маме – она переживает, как я, зачем поехала на поезде и нельзя, разве, было взять такси.

нормально – отвечаю.

Жарковато сидеть тут, душиться в маске. Скоро в Берлине отменят масочный режим в транспорте, но я этого, увы, не застану.

Неделю назад, когда едва только вылезло солнце, было так свежо и ветрено.

Все свои годы, прожитые в Берлине, то есть, всю свою сознательную жизнь кружилась я в этом ветре, хлебала свежий воздух. Берлинский воздух, пронзительно-прохладный, совсем как одноименный мятный ликер Berliner Luft. Здесь, в духоте вагона мне не хватает сквозняка. Уверена, там, куда я еду, мне его тоже будет не хватать.

***

Мы повстречались с ним неделю назад.

В тот день потеплело, поднялся ветер, и все равно – я не ждала нашей встречи.

С недавних пор мне можно передвигаться без костыля и даже, как заверил врач, «снова» потихоньку начинать заниматься спортом. Мне стало приятно: врач решил, будто до перелома я тоже им занималась. Чтобы не портить приятного ни ему, ни себе, я произнесла удовлетворенно: «Наконец-то» – а на лице изобразила радость.

Хожу я тоже почти своим нормальным шагом, хоть, видно, внушаю жалость окружающим: когда у меня из рук валятся предметы, то непременно кто-нибудь подскакивает, поднимает, подает.

Сейчас, когда роняю читалку на Ку‘Дамме, ко мне подскакивает Рик. Совсем как тогда, когда роняла сотку при первой нашей встрече.

– Привет, – подает он мне читалку и машинально берет за руку, я же в знак благодарности не отталкиваю ни его, ни его руку. А может, не в силах оттолкнуть просто.

Переболела я давненько, но сейчас мне вдруг кажется, будто было это вчера – вновь резко чувствую себя слабовольной и не оклемавшейся. Потому и не ругаю себя за то, что у меня нет сил ему противостоять, да и желания тоже нет.

Неспешно идем вместе, держась за руки.

– Как ты? – спрашивает он. – Выглядишь зашибись. Поправилась?

– Да.

– Круто.

А мне приятно, что он находит меня похорошевшей.

– Ты домой? – спрашиваю.

– Не-а. По делам.

– Ну, ты – как всегда, – смеюсь.

– И ты – как всегда. Ты всегда, как всегда.

Он, хоть и шел по своим делам, сейчас их, кажется, забросил, вернее, уверен, что ему удастся совместить свои дела с моими, а себя – со мной. И мы всегда – как всегда.

– Ты куда шел-то?

– На квартиру.

Он имеет в виду, на их квартиру в КвартирМитте.

– Переехали?..

– Нет пока. Скоро.

Наверно, надо поздравить его с предстоящим переездом, но у меня язык не поворачивается. Затем момент упущен.

Замечаю, что как раз проходим Плюшку. Мы не сентиментальны, да там, на Плюшке и коробка та – уже давно жилая многоэтажка категории «люкс». Интересно, в какой из этих квартир мы с ним тогда...

Нет, неинтересно. Прошлое прошло, а сейчас ему интересно кое-что другое. Я даже знаю, что, и мне не нужно смотреть ему в лицо, чтобы догадаться. И я пытаюсь не смотреть, чтобы не ускорять событий. Ведь их, наоборот, замедлить нужно, остановить. Я честно пытаюсь, но мой взгляд сам по себе скользит к его лицу и встречается с еле уловимой улыбкой. Я знаю, помню, вспоминаю эту улыбку. И он чуть крепче сжимает мою руку.

Хватит.

Мы давно уже не спим друг с другом, мы ведь решили. Я решила. Я прекрасно это помню. И прекрасно помню, что нужно срочно рвать когти. Если останусь, то не позже, чем через четверть часа мы с ним будем где-нибудь, и я буду под ним или на нем, и он будет во мне и все такое. Четверть часа, может, раньше.

Он хорошо ведет себя, спокойно. Не балуется, просто держит меня за руку и... в исходе нашей встречи я не сомневаюсь. Поэтому пора рвать когти.

Как это сделать? – соображаю. Уйти, конечно. Извиниться и уйти, забрать с собой руку, которую он все это время держит.

Куда уйти? Придумать. На работу? Пойдет за мной – там можно в туалете. Мне назначено в ведомство?.. Там – тоже. Ко-мне-к-тебе – там вообще надолго.

– Вон там, – показывает Рик, а я делаю над собой усилие, чтобы не зажмуриться – он показал как раз на КвартирМитте.

Итак, квартиру отхватили – сбылась ее мечта. Но не только ее – он тоже рад, видно же. Показать хотел.

Внутреннюю, наверно, сами сделали, иначе дюже дорого. Она придумала – он воплотил. Как всегда. Да, хватит, хватит.

– Ладно, я... – тихонько высвобождаю руку и в следующее мгновение в подошедший автобус – юрк, – ...опаздываю. Мне – к зубному, – поясняю уже в дверях автобуса: – Нельзя пропускать – ждала долго. Пока.

Двери закрываются, закрывают меня и закрывают от меня Рика. Он не успевает продемонстрировать свое обычное умение быстро реагировать – автобус уезжает со мной и больше я его не вижу.

***

«Я никогда не убегаю» – напоминаю себе, пока сама сижу в офисе и, оправившись от «бегства», жду его звонка.

Вообще-то, мы давно уже друг другу не звоним, но плевать на это. Плевать на то, что мы давно не виделись. Вот – только что увиделись, за руки подержались и теперь я форменно чувствую, что в нем от этого все проснулось с былой и новой силой – проснулось же во мне. А значит, расстались мы неподобающе, и он обязательно рванется дорабатывать. Рванется, я знаю, потому и жду.

От нечего делать тыкаю стилусом в планшет, смотрю на получившиеся линии, автоматически рисую им стрелочки и человечков.

Замечаю сама себе: «Не то». Бросаю и хватаюсь за блокнот, линейку и капиллярные фломастеры. И вот человечки у меня зеленые, треугольники с электрикой желтые, а телефоны красные... Может, успею приляпать огнетушители.

Он звонит не сразу – дает мне время на зубного.

– Как ты?

– Нормально.

– Как зуб?

– Я не ходила. Слушай, – решаю не давать ему опомниться. – Да... я тут... эскиз у себя нашла. Глянь...

Быстренько фотографирую и отправляю ему нацарапанную и подписанную схему.

– Получил?

– Ну.

– Прочитал?

– Ну... Че еще за... «ПЛАН ЭВАКУАЦИИ»?

– Мой план.

– Ну?

– План эвакуации.

По-немецки «Flucht – und Rettungsplan», он же «план побега и спасения». Я подписала по-русски.

– План того, как я смогу без тебя.

– В плане?

– В плане – жить.

Вспоминается вдруг почему-то, как однажды сказала ему едко и зловеще «Рикки». Сказала и взбесила. Давно смыто это куда-то. Давно не хочется говорить ему «Рикки».

Вместо этого говорю сейчас:

– Слушай, а живи-ка ты... долго и счастливо.

– Чё?..

– Я в смысле... ну... живи. Без меня живи. Ведь сам знаешь... ты и я – это... не...

– Ты... ты... блять... ты – с-самая тупая баба из всех, что мне доводилось тр-Рахать!!! – рычит он. Ревет. И мне в этот момент кажется, будто я слышу в его реве слезы.

Нет, такого еще не было. Даже в судьбе нашей волчьей, в наших с ним отношениях, нормальных и не очень, я, кажется, ни разу не доводила его до слез. Да и теперь не думала.

Но он мужик и долго не ревет. Вернее, не ревет вообще. Взял себя в лапы.

– Вы же женитесь?.. – осведомляюсь мягко.

И у вас для этого уже все готово, думаю. Я видела у нее на «пине»... каюсь – не раз туда залазила... Ты классно сделал... Ты так старался... Вложил все свое умение... Душу вложил... Нет ничего хуже и непростительней, чем расстраивать чужие проекты.

– Кати... – слышу его спокойный, тихий голос. – Кати... не уходи от меня, Кати.

– Будь счастлив. Правда-правда – счастлив, – говорю ему как можно теплее и спокойнее, а затем сразу отключаю телефон.

Пусть будет счастлив. Я так хочу.

***

Счастлив. Долго счастлив. Будь.

Поговорила с ним, телефон – в отруб, а сама пошла гулять. Кажется, уже третий час гуляю. Может, меньше, но нога говорит, что третий. В Берлине начни только – ходить можно долго. Я уже делала так во сне, а Рик тогда, со мной в больнице делал наяву.

Сейчас я не знаю, во сне все это или наяву, но мне кажется, идти лучше, чем сидеть на месте. Идти можно, не выгуливая собаку, не спеша на работу или на встречу. Можно долго идти и думать. И говорить, говорить про себя, а может, даже тихонько – вслух, как те помешанные в метро. Только на улице, среди народа тебя не услышат, а если услышат, то подумают, что ты в наушниках и разговариваешь по телефону.

Будь так счастлив, как не смогла быть счастлива я, когда была с тобой. Я много была с тобой и есть, что вспомнить и прочувствовать заново. Я много была с тобой. Так много, как у иных и не было.

Я поняла и даже говорила тебе, что ты «включил» меня. Но ты не просто меня «включил», а сделал женщиной, научил хотеть и желать безудержно, брать безоговорочно, давать безусловно. Любить не то, чтобы научил, но будто не оставил другого выхода, как полюбить тебя.

А вот подавлять свое желание я научилась сама и подавляла вполне успешно, не живя и не встречаясь с тобой. Извечная горько-ироничная, твердокаменная гордость – ею наградило меня еще то, «после Михи». Она когда-то помогала мириться с одиночеством и воздержанием. Когда я почувствовала, что люблю, но решила, что меня «не любят», «любят, но не так» или «так, но мне так не надо», она, эта гордость, вернулась и помогла снова.

Вот – пожелала тебе «долго и счастливо» и во мне подобно палевому дню с сизым ободком по краям потухла взрослая, матовая грусть и поначалу сделалось пусто, ровно и фактически не больно. Так бывает, если ширануть обезболивающего и попусту не дергаться, а потому ничего лишнего не ощущать.

Но ровная, обезболенная пустота прошла, и в этот вечер мне не хочется реветь, не хочется стенать или ругаться – мне хочется тебя. Мне хочется все бросить, наплевать на гордость, на планы по устройству жизни и многотомные мысли. На квалифицированную или доморощенную терапию.

Я вспоминаю все свои желания тебя, свои хотелки с самой давнишней по самую недавнюю, все ощущения, испытанные с тобой, весь ворох чувств, весь спектр красок, все встречи, все-все близости, объятья, поцелуи, прикосновения и слияния, всю беспредельную жару и жаркий беспредел и... и понимаю, что все было не так. Что не дочувствовала я. Что было между нами, во мне, по крайней мере, еще одно, но главное... Да-да, «ну, что там чувствуют» – была Стервоза-Л.

Что я полюбила тебя с первого взгляда – это, конечно, вряд ли, но лишь настолько вряд ли, насколько это «с первого взгляда» вообще возможно или невозможно в принципе. Но вот после того, как отдалась тебе один, второй, третий раз и не могла и после сказать тебе «нет», а говорила только «да» или «о, да» или «да-да-да», Стервоза-Л уже жила, уже билась во мне подобно еще одному сердцу еще одного, нового существа. Я предпочитала не слышать того биения. А может, на самом деле я слышала и чувствовала Любовь, когда занималась с тобой любовью? Если б только вспомнить...

Услышь я то сердцебиение раньше, многое было бы по-другому. И не придумаешь, как это было бы – быть с тобой в постели и чувствовать, что люблю. И не познаешь, потому что теперь, когда узнала, я решила, что не буду с тобой.

Но мало ли, что я там решила. Сейчас я ведь не этого хочу. Сейчас меня подобно обоюдоострому мечу пронзает отчаянное желание.

Рик, я хочу быть с тобой сейчас. Рик, я хочу быть твоей сейчас. Забудь все, что я тебе сказала, и я забуду, что ты любишь меня «не так». Я уже забыла, и я иду к тебе – отдать тебе себя. Отдать, на сколько ты захочешь, насколько сможешь и насколько тебе сегодня позволит время. Ведь ты не один им, этим твоим временем, располагаешь.

Рик, мне все равно, я буду это терпеть. Я так хочу быть с тобой, что согласна вытерпеть, только бы сегодня случиться нашей встрече. Я знаю, ты захочешь и буду счастлива с тобой весь этот вечер сладко-горьким счастьем. Один лишь вечер, потому что на больше таких вечеров сил – даже моих – не хватит.

Рик, я приду к тебе без слов – они ведь и тогда, в самом начале, были нам не нужны. Если ты что-нибудь захочешь мне сказать, я буду слушать или делать вид, что слушаю. Потому что на самом деле я буду смотреть на тебя, чтобы тебя запомнить. Запомнить тебя таким, как в этот вечер, когда я занималась с тобой любовью и знала, что люблю.

Рик, мы, как всегда, куда-нибудь пойдем и будем любить друг друга без одежды, сливаться кожей, дыханием и взглядом. Ты будешь счастлив – когда мы трахаемся, ты счастлив, я это знаю. Я буду счастлива твоим счастьем и тобой – во мне, между моих ног. Я буду обхватывать тебя и тискать твою голую спину, как будто, чтобы не отдать тебя кому-то, тереться о тебя всем телом, смеяться от сумасшедшего счастья, опьяняться неразделенной, отчаянной любовью. И я буду страдать от несчастной любви, от сладко-горьких ласк, от бесконечной нежности, которой суждено будет закончиться в этот вечер.

Рик, я подарю тебе всю нежность, какую не додарила раньше, пока не знала, что люблю тебя. Рик, ведь ты даже и не знаешь, как я могу, а я ведь могу... Да ты, выходит, толком-то меня не знаешь... Готовься, Рик, так много нежности... Ведь я давно, почти с самого начала тебя люблю, а поняла только сейчас. А ты... А ты подаришь мне сумасшедшее, бесконечное наслаждение, как я – тебе. Я буду держать тебя и не удержу, но буду до конца надеяться... А в последний из тех раз, каких будет много, я совсем потеряю голову и буду плакать навзрыд – а ты подумаешь, что от счастья.

Я уйду от тебя несчастной, растерзанной и одинокой – пускай, я ведь потом оправлюсь.

Ради того, чтобы отдать тебе то, что и так твое по праву, я согласна прийти к тебе еще раз. И я иду к тебе.

***

Нет, я, естественно, не ходила к нему.

Я не пила и не курила, не глотала странных, подозрительных таблеток – все это нашло на меня просто так.

Во сне или наяву явился мне тот глюк, а может, встретился во время многочасовой прогулки по Берлину, которую я, к слову сказать, запомнила подетально.

Все вроде кончилось хорошо – я без заскоков вернулась домой. Но, говорю себе, могло быть и лучше. Моя нога мне теперь «спасибо» скажет. Уже, вон, говорит.

Рик...

Нам с ним в Берлине не просто тесно – он меня еще и на странные прогулки подбивает.

Когда назавтра на совещании Мартин снова начинает сетовать, что вот, вроде, и Спадаро снова объявился, и вроде проект новый в Милане притаранил – теперь-то бы поехать дней на десять-на две недели, да поехать некому, я терпеливо дослушиваю его до конца, затем даю высказаться другим сотрудникам, особенно семейным, привести доводы, почему нельзя именно сейчас тратить ресурсы, отрывать работников от местных проектов ради туманно-неопределенного вида на получение заказа от такого переменчивого зарубежного партнера, после чего подвожу итог и объявляю коротко и веско:

– Да, правильно. Я поеду.

***

С Каро грустно получилось.

После ее последнего звонка зимой мы не созванивались – я чувствовала, что надо оставить ее в покое, к тому же, она и Яри теперь часто бывали на лечениях.

Но вот она звонит сама, и после недолгого вступления я объявляю ей:

– А я собираюсь.

– Как это? – не понимает Каро.

– Так это. Чемодан уже собран. Почти.

– Куда?

– На юга.

– Куда-а?

– На юга. А не на юга, так еще куда-нибудь. Да мало ли мест на Земле, где кто-нибудь захочет что-нибудь построить. В Милан, короче.

– Кати, почему?!!

– К тебе прислушалась. Помнишь? Лучше позже, чем никогда. Нам с ним в Берлине тесно. А другие города я не перевариваю.

Несу чушь собачью.

– Как вы-то? – спрашиваю ласково. Вид у Каро измотанный, невеселый.

– Ниче, – тянет она слезливо. – У Яри порок сердца.

Значит, все-таки... Сейчас его не видно на дисплее – спит. Припоминаю, как он, едва появившись на свет, на первых секундах продирался сквозь заросли жизни, не пожелавшей устроить так, чтобы приход его был светлым и беззаботным.

– Подрастет чуть-чуть – клапаны будем ставить.

Когда слышу это, непроизвольно тяну пальцы к дисплею, будто хочу потрогать этого маленького, многострадального человека.

– А так – мучаемся. Жень-я сильно помогает. А мне... матку удалять будут. Кажется.

– Ой... – меня словно оглушает чем-то. Не выдерживаю, моргаю часто-часто: – Да как же это...

– Ой, – соглашается она, а у самой бегут слезы – как и у меня уже.

– Ой-ёй-ёй... – рыдаем мы с ней в унисон.

– Ничего, – всхлипывает она.

– Ничего, – всхлипываю я, – ну, усыновите. Если... еще одного...

– Какой – усыновлять. Я и рожать больше не собиралась. Ты на меня посмотри. Мне б этого осилить.

– Симон-то что говори-ит?.. – реву я. – Он же врач – совсем ничего, сделать, что ли, нельзя-а?..

– Сим говорит – не-е-е...

– Переезжали-то нафига-а...

– Не-е, здесь норма-а-ально... Привы-ыкла... Да ла-адно, ничего-о... – трясется Каро.

– Плачешь тогда чего-о?.. – трясусь я.

– Мне ва-а-ас жалко-о-о...

– Кого-о-о? – не понимаю.

– Ва-а-ас! – голосит она. – Вы же любите друг друга...

Вот балда... разве о «нас» сейчас речь...

– Ты ж ему еще ребенка родить можешь... от этого не умирают... я знаю теперь... А они ж там женятся... ты знаешь?..

– Да знаю я... Слушай, какая на хрен разница... ты за «нас» не беспокойся!.. – рыдаю я. – Тебе дитя поднимать.

– Я не одна, – тихо говорит Каро, успокоившись немного. – Мы справимся.

Мы еще немного говорим, в конце концов она зовет меня после Милана к себе «в гости, а там – как пойдет». Чтоб хоть немного приободрить ее, я соглашаюсь.

«А у меня нет ребенка» – говорю самой себе очень тихо, когда мы с ней «расходимся», вдоволь нарыдавшись. «И рыдать по мне не надо».

***

На работе у меня довольно быстро получается все уладить и по старому опыту подыскать себе «замов».

Рози все сетовала, что пропустила мои переломы в Шарите, хотя ее все равно бы ко мне не пустили. Освежившись на морях и побывав в настоящей Констанце, которая их разочаровала, она с Сорином по возвращении из круиза набросилась на Констанцу берлинскую. Страховка вроде «одумалась», выплатила ему деньги, и Сорин подарил Констанцу Рози, дополнив своим подарком предложение «руки и сердца». Счастливая до чертиков, окольцованная Рози решила отремонтировать Констанцу и вместо кафе сдать под инновативный экологически чистый спа-салон с элементами фитнес-зала и персонал-тренинга. Всего понменожку, зато сразу.

Когда я вкратце рассказываю ей историю моих последних метаний-переметаний, Рози осведомляется:

– Раз она такая «хорошая», что ты его, блин, к ней отправляешь, тогда почему в упор не видит, что ты любишь его... и он – тебя... и ему с тобой лучше...

– А потому, что и сама любит его. И хочет его. И уверена, что ему с ней лучше. И... – а тут, думаю, она права, – что и он ее любит.

Рози не удовлетворяется моим пояснением, но поделать со мной, понятно, ничего не может.

Теперь она «провожает» меня с грустью и высказанной куда-то в неопределенность надеждой, что мы же, мол, «скоро увидимся».

Отец за меня рад – я наконец-то снова «выберусь», а мама чуть ли не скороговоркой желает мне «там, куда лечу, найти то, что там ищу». Что Рик женится, я говорю ей еще раньше.

***

Улетать в день их свадьбы было бы гораздо более мелодраматично, но сегодня у них только фотосессия задним числом, а свадьба была уже.

Дурдом в дороге сменяется дурдомом в аэропорту: задерживают рейс.

Стою в очереди на паспортный и соображаю, что лететь придется недолго, зато, судя по всему, в переполненном самолете. А, ну его – не стоя да и ладно.

– Посадку не объявляли?

– Нет вроде, – отвечаю.

Затем только вижу и понимаю, кто это только что спросил и автоматом спрашиваю у него:

– Ну что? Уже всё?..

Я должна была бы спросить: «Можно поздравить?..» или «Куда летите?..»

«Уже все?» – так больше спрашивают те, кого не допускают в палату к умирающему, когда из палаты той выходят те, кого допустили. И вот эти не допущенные спрашивают тех, кто знает наверняка: «Все кончено?.. Он умер? Ее больше нет?»

Он молча кивает мне, и у меня, вот честное благородное слово, гора какая-то сваливается с плеч. И даже соображения не хватает спросить, почему тогда, его же ж мать, какого хрена он в день своей собственной свадьбы... или фотосессии... или вообще... делает со мной здесь, в аэропорту и почему он не привез сюда свою молодую жену – лететь в медовый месяц.

Или привез?..

Тупо озираюсь по сторонам, ищу глазами бабу в пышном, разлетающемся белом платье или в чем-то похожем.

– А... где она? – спрашиваю беспомощно, потому что, хоть убей, нигде поблизости такой я бабы не нахожу.

– Кто – она? – спрашивает Рик, слегка склонив голову набок.

И я подмечаю, что он и сейчас, сегодня все такой же взъерошенный. В своем амплуа. Ну что ты будешь делать...

Потом до меня доходит все и уже тянет впасть в истерику, наехать на него... Ну сколько уже ж можно... Ну сколько можно тянуть эту чертову канитель... Ну сколько можно портить крови себе, мне, той... девушке, так и не ставшей сегодня... или не сегодня... его женой... Вот глупый... какой же глупый...

Впервые мне хочется назвать его не волком, а глупым, нашкодившим волчонком, который еще слишком мал, чтобы его бояться, но шкодить может уже порядочно. И поэтому – вот хвать его за загривок. Хвать за затылок его, который, кажется, у него не поворачивается, а всегда смотрит только прямо. Вот хвать его – и мордой макать в нашкоденное. И пусть грызется он своими острыми зубами – его рано еще бояться.

Нет-нет, не хочется мне делать этого и чувствую я только спокойствие и умиротворение. Не торжество, не радость – как тут можно радоваться?..

Присматриваюсь к нему получше, пытаюсь вычислить, во что он, собственно, одет. Может, он и не собирался никуда сегодня?

Не в смокинге он, конечно, не в костюме, а так – рубаха белая, а сверху пиджачок. Брюки – или не брюки?.. Приличная джинса такого светло-серенького цвета.

– Я не женюсь.

– Да что ты? – говорю только. – Это ты зря.

– Я решил. Ты меня отправила. Че, разрешила, да?.. А она ждала... Но я так решил.

– Она все еще ждет?... – спрашиваю с внезапной жуткой догадкой.

– Не-е... Уже не ждет... – он смотрит пристально в меня, чуть ли не мечтательно так смотрит, и говорит – то ли мне, то ли самому себе рассказывает: – Заебалась. Заебала, верней. Меня. А я все понял. Ей – раз, в лоб... что не стоит нам все это. Не стоило. Что... не нужна она мне. Не она нужна, верней... Она не поверила... Говорила, я «её». Я – ей: не «её» ни хуя. Она орала – жизнь на меня угробила... столько сил ебнутых потратила... на лечения эти… и вообще… А я – ей: ну и на хер тратила «жизнь»… кто заставлял тратить… мою – тоже… Все ж знала... видела же все... Доебывалась, мол, секс-зависимый я, что ли... Я ж... не только с тобой... когда с тобой уже не...