Текст книги "В глубине тебя (СИ)"
Автор книги: Фло Ренцен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Соображаю, что долго так не протяну, но сдаваться без боя тоже не намерена. Бросаю бредовую идею с балконом и назавтра приезжаю домой в обед – погулять с собакой.
Помимо того, что Рикки до моего прихода снова лаял без передышки и снова устроил бардак в квартире, у меня на двери приклеена записка, в которой говорится, что, если я не прекращу несанкционированно держать в квартире собаку, на меня найдут управу. Кажется, под этой лаконичной и неанонимной угрозой подписался весь подъезд. На работу я в этот день больше не возвращаюсь.
После обеда заскакивает Эрни, которому после уроков удается улизнуть из-под домашнего ареста, и уводит Рикки погулять. Отец вычисляет, что брат у меня и приходит в ярость, решив, что это я подбила его к непослушанию. Эрни объявляют, чтоб немедленно дул домой, грозясь в противном случае пригнать эвакуатор в лице сестрицы Паулы, которой папа, вот прям как чувствовал, недавно подарил машину.
Вечером домоуправление проводит видеоконференцию среди жильцов нашего подъезда. Подключаются и жильцы соседних подъездов. Придумываю Рикки душераздирающую историю. Чуть ли не пускаю слезу, «вспоминая» то, что мне якобы рассказали в приюте о его тяжелой жизни в Венгрии. Мне удается выдавить слезы и кое-у-кого из наиболее нелишенных любви к животным соседей, а у домоуправления выпросить что-то вроде отсрочки.
В четверг беру больничный, а в пятницу – хоум офис.
«Чего?.. Какой еще к чертям собачьим хоум офис? Да ты в натуре заболела, что ли...»
Когда Мартин пытается возникнуть, интересуюсь, а не хотят ли его дети собаку. Франк возникать по-крупному стесняется, но и у него на всякий случай спрашиваю то же самое.
За эти два дня телефон у меня фактически приклеивается к уху, вернее, почти намертво впаивается в него наушник. Рикки не переносит «громкую»: когда слышит на том конце связи выяснения и согласования, которые грубыми голосами толкают сердитые и нетерпеливые мужики, начинает очень злобно лаять. Другое дело, если звонит мама – ее голос действует на него умиротворяюще. Наушник в ухе периодически надоедает мне, я плюю и леплю к уху сотку. Затем, когда от этого дела затекает шея и начинает болеть локоть, снова затыкиваю наушник.
Соседям обещаю, что в приюте мне «назначено» и они через две недели примут назад Рикки. Раньше, мол, невозможно из-за короны. Они соглашаются потерпеть. Когда объявляю об этом Эрни, он просит не отдавать Рикки, вновь обещает, что что-нибудь придумает, а я наотрез отказываюсь ждать, ссылаясь на хаос в доме, прогулы на работе, разборки с соседями и недосып. Он чуть не плачет и просит дальше, я вновь отказываюсь – и тоже чуть не плачу, потому что успела привязаться к Рикки и понять, что пес просто очень не любит одиночество.
В конце концов Эрни вываливает мне, что приют не примет от меня собаку – ее отдали Эрни и Дебс со сфабрикованного липового согласия «взрослого». Балбес-брат ничего не придумал лучше, чем подделать отцовскую подпись. Теперь, если вместо него собаку верну я, получится, что я ее украла – ее «вернут» отцу, и тогда уж точно кто-нибудь кого-нибудь загрызет.
***
Глоссарик
люцидный интервал – период просветления сознания у человека, страдающего от психического расстройства
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ И снова не в Милане
На следующей неделе у меня появляется дог-ситтер в лице девочки-одногрупницы Рози, и я немного продыхаю. Берет она немало, а работать на выходных категорически отказывается, зато они с Рикки неплохо ладят, и он почти не лезет меня от нее защищать.
Понедельник я трачу на их привыкание друг к другу, но со вторника уже снова почти полноценно работаю. Получается вполне сносно. Начинаю потихоньку настраивать себя на то, чтобы сходить с Рикки к ветеринару, поставить прививки, чипировать. И указать себя в качестве его хозяйки.
В субботу Каро приглашает меня в гости к ним на Айсвердер – они переехали недавно. Когда прошу разрешения прийти с собакой, которую мне не на кого оставить, мне говорят, что при новорожденном ребенке это некстати. Рассказываю про свои мучения и предлагаю отложить встречу на пару недель, хоть и сама не верю, что за это время что-либо изменится. Но Каро, поджав губы, просит найти выход из положения – ей, мол, очень срочно нужно меня увидеть.
Порядком извернувшись, за двойную плату оставляю Рикки на дог-ситтершу и даже разрешаю ей, когда нагуляются, посидеть с псом у меня в квартире, чтобы не мерзнуть, а сама надеюсь, что срочная встреча с Каро стоила этих жертв.
Стоила.
– Кати, – грустно и несколько торжественно объявляет Каро, – мы уезжаем.
– Куда?
– В Израиль.
– Надолго?
– Насовсем.
Оказывается, Симон увозит Каро и Ярона в Тель-Авив.
Зачем и почему?..
Там у него родственники. Он даже преподавал там когда-то недолго в универе. Плюс вид на очень престижную работу в очень прогрессивной клинике с видом на совладение этой клиникой – ведь он нелестно отзывался о современной немецкой психиатрии, превознося перед ней современную израильскую – выходит, Франк не зря тогда его подначивал, мол, зачем квартиру на Айсвердере купил... Да-да, но это ли?..
– Со мной... все плохо, Кати. Совсем.
Это может означать что угодно, и поначалу я лишь умеренно встревоживаюсь. Но когда Каро говорит, что ее эндометриоз грозит теперь удалением матки, а у Ярона сердечная недостаточность, слушаю я ее с содроганием.
– Симон говорит, там больше возможностей, да и лечение лучше.
– Но оставаться жить-то необязательно?
– Придется подольше пожить. Их медицина сильно отличается о нашей.
– Как же ты там будешь? – спрашиваю. – Там жара эта, а тут твои мигрени...
– Ну, знаешь ли... А как там миллионы людей живут?.. Кроме того, Яри климат наш берлинский не подходит, ему там будет лучше.
На это мне нечего ответить – и это очень грустно.
Чувствую, что Каро глубоко расстроена, я бы даже сказала, подавлена. Соображаю, что сейчас, когда ей так тяжело морально и физически, ей, как никогда, помогает муж. Какая это, думаю, опора и поддержка, но и... зависимость какая. Перманентное состояние слабости и неспособности самостоятельно принимать решения.
В меня даже закрадывается шальная мысль: а не спланировал ли все это Симон, чтобы овладеть ей, и без того больной-зависимой, и подчинить себе без остатка?..
С времен их предродовой эпопеи я несколько переменилась к нему. Да, я сказала себе, что это его семья и что завел он ее по любви и без злого умысла. Что Каро несказанно повезло и ее избранник хочет, может и будет заботиться о ней, как никто другой не сможет. Но проникнуться безграничным доверием к нему я не смогла. Наверно, потому так до сих пор и не пришла к нему обследовать мои «проблемы», как он ни уговаривал.
Расстраиваюсь дальше – а ну, как тяжело ей там придется, в Израиле. Она же немка, хоть и «Джоан Баэз» по внешности. Ему-то, думаю, хорошо, но ей... Не станут ли местные израильтяне плевать ей в спину?..
Но потом Каро снова меня удивляет. Оказывается, она вообще-то радуется, что ей представляется возможность уехать из венчно холодного и ветреного Берлина, а грустный ее настрой совсем с другим связан.
– Наконец-то я по-настоящему куда-то поеду, – произносит Каро в проблеске осознания собственной ситуации, как в люцидном интервале прямо. Сквозь грусть у нее пробивается улыбка, а это большая редкость. – С родней его я уже общаюсь, учу иврит – не такой, кстати, сложный язык. Менталитет у них открытый, динамичный. Мне нравится это. Но... – она смотрит на меня, а в больших, черных глазах у нее блестят слезы: – Кати, я уеду и брошу тебя.
Раскрываю было рот, чтобы успокоить ее, но она сама говорит:
– Скажи, что ты на меня не сердишься. Ведь не сердишься, правда? Ты можешь говорить прямо.
Зайка, кошечка, дорогая... конфетка-сахарок, как у нас с Рози – как только девчонки не называют друг дружку. А Каро... никогда я не звала ее никак – она терпеть не могла подобных прозвищ, вернее, откровенно их не понимала. Сейчас мне хочется назвать ее каким-нибудь ласковым именем, чтобы она почувствовала, что я люблю ее со всеми ее причудами и заскоками, всеми болезнями и недугами. Люблю, насколько можно любить подругу.
И я говорю ей лишь: – Ка-а-а-аро-о... – и обнимаю нежно-нежно.
Пусть нежность моя перельется в нее, пусть растопит то страшное обморожение, в котором так давно уже пребывает ее заледенелый разум, пусть согревает потеплее их тамошнего солнца всякий раз, когда вдали она вспомнит обо мне или когда ей, может, о чем-нибудь стоскуется.
В ее страшной, неизлечимой болезни нет моей вины, но я невольно стала триггером. И несмотря на это, она не внушала себе, что виновата я, не отвернулась от меня. Нашла меня, анализировала и даже принялась лечить.
Ее «лечение» – это ее самотерапия. Ей было важно выговориться и применить на мне свои познания, включить меня в свой микрокосм. Присматривать за мной, учить уму-разуму, порой невпопад, порой безжалостно – словом, заботиться. И теперь ее тревожит, что заботиться обо мне она больше не сможет.
Меня накрывают с головой и ее забота, и ее тревога, и я включаюсь в ее слезы. Давненько я не видела, как Каро плачет. Она очень редко плачет, но улыбается еще реже.
Вряд ли Каро понимает, что значат для меня ее слова и слезы. Вряд ли была бы в состоянии понять даже, будь она здорова – слишком разный у нас с ней темперамент.
– Я всегда найду на тебя время, – обещает она. – Не брошу.
– Знаю.
– Всегда можешь мне позвонить. Конечно, теперь, когда у меня Сим и Яри, это многое усложняет, но многое и упрощает в значительной мере.
Не то чтобы Каро просила у меня разрешение на выезд – она отпрашивается у самой себя.
Каро рассказывает, что «это» будет уже скоро, на днях, и я понимаю, что мы с ней видимся в последний раз.
Будто только сейчас заметила, спрашиваю:
– Так а где малой?..
– На обследовании. Сим повез. Женья с ними на всякий случай.
«Женья» – это Евгения Михайловна, русскоязычная няня Ярона, которую Симон «выписал» из Израиля, по образования, кажется, логопед. Она тоже едет с ними – обратно – в Тель-Авив. Да, состоятельность мужа порой многое упрощает.
Как, например:
– Сим показывал мне, где мы будем жить – там просто обалденно! А вообще, в Тель-Авиве жизнь непомерно дорогая. Гораздо дороже, чем в Берлине.
– Ну, Симон-то потянет...
– Сим потянет, – соглашается Каро. – Кроме того, у него там, действительно, родственников много, а здесь – никого. Кстати, есть у него там один троюродный брат – врач-радиолог, тридцать восемь, не женат. Такой симпатяга.
– Мгм-м-м, – улыбаюсь я.
– Глядишь, через пару месяцев все уляжется, приедешь в гости – познакомлю. С этим или с другим. Они там все красавчики.
– Я слышала, они там все и консервативные жутко. Сразу – замуж, адвокат плюс брачный контракт. Домашний арест под невыездом.
– Да, у них там все по-серьезному, – подтверждает Каро без тени улыбки, при этом взгляд ее недоумевает: «А в чем проблема?»
Если муж состоятельный и работать не надо – разве ж это плохо...
Короче, в представлении Каро это никакое не прощание, а чтобы она пыталась меня с кем-нибудь познакомить – это не ново, но по-новому трогательно. Понимаю, что я у нее где-то «тут», причем давно там поселилась. Поэтому такие мелочи, как смена места жительства, да что там, субконтинента ничего не меняют. Это сильно.
В который раз гадаю, что с ней будет, что будет с ее болезнью, долго ли она протянет в новой роли жены и матери и сколько протянет в общем. На данный момент прогноз почему-то вырисовывается утешительный.
Поскольку мы не прощаемся, то и в дверях Каро вместо чего-то «такого» говорит спокойно, будто мы увидимся завтра:
– Хорошо – теперь могу оставить тебя и не переживать. Но сама-то ты понимаешь, что так нельзя.
– Как – «так»?
– «Так» – в смысле одной.
– Слушай, у меня все хорошо.
– О, нет, – говорит Каро с твердой уверенностью. – У тебя далеко не «все хорошо». Симон рассказывал мне про твой «отъезд» во время моих преждевременных схваток.
Мать твою, думаю, поражаюсь я этому твоему Симону. Поражаюсь.
– Я поняла, что ты лишь устранила симптомы, но не вылечила недуг. Причем все проблемы исходят от тебя, это я тебе уже говорила.
– Симптомы – это Рик? Его нет и не будет. Сожалею, если Нина заливает тебе обратное, пытаясь настроить против меня.
Стараюсь не ругаться на последних метрах, говорить спокойно и равнодушно.
– Его нет рядом, но он есть у тебя в голове. До него не было ничего похожего, а теперь ты тоскуешь. Я знаю, Кати, что такое одиночество – теперь и ты по-настоящему его ощущаешь. Собаку, вон, завела.
– Мне ее подкинули.
– Я тебя умоляю. Короче, я работаю над анализом – тебе. Надиктую, пришлю – просто прослушай, когда будет свободная минутка, а ты сама – в состоянии воспринимать. Пока.
Может, она специально устроила сейчас весь этот отвлекающий маневр, чтобы избежать долгих и грустных прощаний.
Я – это не Каро. Выхожу от нее и осознаю, что больше ее не увижу, вернее, когда увижу – сама теперь не знаю. Меня начинает трясти, как на аттракционах в юности, только без гормона счастья.
Уже отойдя от их дома, с другой стороны улицы вижу Симона с ребенком в сопровождении няни Евгении Михайловны. Меня подмывает подскочить к нему, удостовериться, что все в действительности так, как сказала Каро, что она ничего не насочиняла, и они и правда уезжают в Израиль. Нелишним будет также сигнализировать ему, что я за ним наблюдаю, но... вновь чувствую, что это неуместно и отпускаю их навстречу их судьбе. И снова, в который раз мне кажется, что все будет хорошо. У них, по крайней мере.
– Ну что, парень, – тискаю дома Рикки – его только что вручила мне дог-ситтер. – Бросили нас, м-м-м? А я ж говорила...
Но отчего-то мне совсем не грустно. Собака, которую я типа «завела, чтобы скрасить себе одиночество», делает своей барашково-кудрявой головой невероятный подброс ко мне и лижет мне лицо. Я всегда его за это ругаю, как и за то, что он спит у моей постели. Но я не знаю, как ругать правильно, поэтому вся моя ругань проваливается куда-то, нигде не задержавшись. А Рикки, как мне кажется, рулит мной.
Ему явно нужна дрессировка. Просто поначалу я была уверена, что он у меня не задержится, поэтому не помышляла ни о собачьей школе, ни о том, чтобы элементарно проконсультироваться в сети. Но время идет, он у меня уже третью неделю и теперь вряд ли сам куда-то денется. Обратно в приют я его не отдам ни за что на свете – приняла в семью, что ли.
Как видно, дрессировать придется. Заставила себя почитать и узнала, что любой пес – это все тот же волк, а ты – его стая. А в стае может быть только один вожак, и если это не ты, то, значит, он.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ Мечта моряка
У нас почти зима – не верится, что сейчас вообще где-то может быть тепло.
– Каро уезжает, ты в курсе? – рассказываю Рози.
– Когда?
– Скоро. Вот-вот.
– Куда? – спрашивает Рози. – Как она там, вообще?
– Муж по состоянию здоровья увозит их с ребенком в Израиль.
– М-да, там медицина сильная, – рассеянно соглашается Рози. – Блин, я б тоже сейчас уехала, чесслово.
– Что, так плохо все с «Констанцей»?
– Пипец, – вздыхает Рози. – причем, полный. Ну просто все пинают – менты, страховка, ведомства – одно, другое, третье...
– С ведомствами помогу, – говорю. – Давай, скажи Сорину, пусть на меня доверенность выпишет...
– Конфет, да я ж знаю! – с влюбленным драматизмом восклицает Рози. – Да только ведомства еще меньше всех напрягают. Какая-то тварь на полном серьезе настучала – это, мол, отмыв бабла, накол страховки. И тут они его так за жопу взяли – и тот отчет им подавай, и эту экспертизу. Будто какой-то рукастый гад подставил.
Мы-то с ними втроем на гопников тех думали, но полиция тверда и неумолима – слишком мало против тех улик, вернее, никаких.
– У него есть конкуренты? Обваленная крыша? – спрашиваю. – Среди своих?..
– Ты хочешь сказать, среди наших, – горестно вздыхает Рози. – Он сам не знает или говорить не хочет. Все по-своему делает... Он только с виду такой добродушный... ух-х, Кати, как же я с ним задолбалась, с паразитом...
Она в отчаянии – и пышет жаром от полноты чувств к Сорину, чему сама же улыбается.
Да, думаю, это они могут – а ты с ними долбайся. Но и не любить их нельзя – это тоже факт.
– «Левака» много? Окромя «Констанцы»?
– Изрядненько, – говорит Рози. – Но это ж давно у него, и Констанца была давно, только под другим названием. Это я несчастье ему принесла.
– Он тебе сказал?
– Не, сама так думаю.
– По-моему, зря. Во-первых, «счастья» или «несчастья» в бизнесе не бывает, а во-вторых, это ж не ты подожгла. Он-то сам как?
– Да ниче. Другие источники дохода есть же. Обидно, правда – столько вбахал. Плюс он любил это кафе, я же знаю. Плюс сказал пару раз – жалко, он ведь меня там повстречал, но и, мол, подумаешь – четыре стенки, потолок. Стойка со стульями. Похер. Не первый раз наезжают.
– Так это наезд все-таки был?
– Ох-х, да не знаю я...
Рози действительно устала.
Да ей и не надо знать, а надо... отдохнуть, думаю внезапно. Отойти от всего этого. Правда-правда, им обоим надо. Как-нибудь все разрешится, а не разрешится – элементарно подождет.
– Слушай, – говорю, – а твой же в других своих точках не сам пашет?
– Не-а.
– То есть, они у него уже давно и люди там надежные, проверенные.
– Ну да. В основном, родня его.
– Значит, теперь ему... вам с ним сам Бог велел поехать в отпуск. Хочешь?..
– Чего? – не понимает Рози.
– Свалить на... на подольше хочешь? Недельки на три, ну – месяц, если апгрейд?
– Куда это, в Тель-Авив, что ли?.. – уныло куксится Рози.
– Так, приводи его сегодня в «Констанцу». Туда ж уже снова заходить можно...
– На фига?
– Приводи – узнаешь.
***
Днем «почти-зима» ничуть не лучше, только ветер сильнее. Но меня это только подзуживает.
Рози и Сорин приходят вечером в обгоревшую Констанцу. Встречаю их вместе с Рикки, который, обнюхав и пораскинув своими собачьими извилинами, решает не кидаться на них.
Стены-стулья-потолок – я пришла первая и потрясена разрушением, которое оставил после себя огонь. Вернее, ничего не оставил. Ни в чем-ни в чем на этом почерневшем пепелище не угадывается той милой кафешки, которую мы с Рози некогда считали таким только нашим с ней не островком . Мы будто бы ныряли сюда, уединялись здесь. Это был наш остров, которому, казалось бы, никакой тайфун был нипочем, и нам казалось, что мы всегда сможем сюда приходить.
Но все прошло. И наши с ней уединения-страсти-сплетни за вазочкой мороженого, такого вкусного, как только Сорин умеет. И вообще – время то прошло. Все изменилось. Да, нечего держаться за прошлое.
Сорин смотрит на меня с нескрываемым любопытством, у Рози же от этого самого любопытства форменно свербит в одном месте. Рикки крутится туда-сюда, ищет, чего бы схватить и помутузить, но хватать здесь нечего.
А я немного их мурыжу, когда в качестве коротенького вступления выражаю надежду, что скоро все уладится, и напоминаю, что скоро, между прочим, первый адвент.
– Не томи, ну... – перебивает меня Рози.
И я перехожу к главному отделению – посреди обугленных обломков, поплавившихся дверей и совершенно выгоревшей стойки, с планированием которой так возилась бедная Рози, я без излишней торжественности вручаю им – нет, не путевку в круиз, но ваучер на ее приобретение. Тот самый.
– Кру-из? Эт... куда? – ошеломленно спрашивает Рози.
– Да не знаю я, – говорю. – Т ы мне скажи. Его ж нету пока.
Рози не в состоянии и слова вымолвить, у Сорина на лице тоже явное недоумение.
Рози оправляется первой и верещит, кидаясь мне на шею:
– Бли-и-ин, Ка-а-ати-и-и! Вот это ж ни фига себе!!!
И только много позже припоминает, откуда у меня был ваучер, тут же принимается было отказываться – чуть ли не ругается со мной.
Но я только угораю над ней. Я непреклонна и таким образом благополучно сбагриваю им бумажку..
***
В итоге Рози и Сорин решают в пользу круиза по Эмиратам, а оттуда через Босфор на пару дней – в некий черноморский порт «Констанцу», небезызвестный и в декабре тоже небезынтересный, кроме того, самый крупный на Черном море.
Я, конечно, в курсе, что, если хорошо поискать, то подарок этот можно было бы сделать и кому-нибудь более нуждающемуся, чем, например, Сорин. Знаю я его мало, но прекрасно понимаю, что мужик он оборотистый, муроватый и уж точно не то, чтобы нищий. Но я расщедрилась главным образом ради Рози – черта с два бы он сейчас или когда-либо куда-либо с ней поехал, если не по делам. Бизнесмен, е-мае.
Ну, можно было бы, конечно, поехать нам с мамой, больше-то мне не с кем. Поэтому, как любящая дочь, я добросовестно пробила это днем:
– Мам Лиль, в круиз хочешь?
Мама приняла вопрос за глупую шутку:
– В какой еще круиз?
– Ну, такой. На теплоходе.
– Шутишь ты, Катька, что ли!.. – рассердилась мама и – мне, таким тоном, будто я пытаюсь втянуть ее в какую-то аферу: – У меня тут контрольные, да еще виртуальный день открытых дверей для родителей будущих пятиклашек. Нет уж, без меня.
Затем только ее осеняет:
– И что за круиз, вообще? Как ты достала билеты, сейчас же ничего не ходит?
– Не достала. Ладно, мам, забудь.
Итак, мама – пас.
Правда, есть у меня еще и папа, а у папы есть Пина, а у Пины наверняка найдется добрая фея, готовая на целый месяц взять на себя их пэчворк включая «трудновоспитуемого» Эрни, который все равно как пить дать сбежит опять ко мне. Только... хоть ради такого дела я и могла бы попытаться забыть о нашем с папой разладе, но не до такой же степени. Да и вообще – блин, ваучер мой, Рик мне его подарил, так что мне и решать, кому передаривать его.
Кстати, Рик.
привет хочу подарить ваучер Рози и ее мужику не возражаешь
о‘кей дари
ладн сп
Шучу, естественно – ничего подобного я у него не спрашиваю.
Ребята, как я уже сказала, рады были до невозможности.
Что будет пищать Рози, я могла представить, но что обрадуется и Сорин:
– Я ж говорил – нравится мне твоя подруга, – обнял он Рози, а сам поглядел на меня с благодарностью и уважением.
– Она и мне нравится! – повизгивала Рози, обнимая нас обоих.
– Ну надо ж... – прикалывалась я над ним. – А я думала, ты не возьмешь, скажешь – неудобно, такой подарок, бла-бла-бла.
– Я ж не дурак – от круиза отказываться, – смеется Сорин. – Если нахаляву.
– Да, – одобрительно киваю я. – Тем более, что это не круиз пока никакой, а только ваучер.
Однако через несколько дней моя информация оказывается неактуальной – за это время Рози и Сорин успевают еще глубже погрязнуть в разбирательствах и почти забыть про ваучер. В связи с корона-послаблениями круизная компания уведомляет, что принято решение возобновить круизы, а первым будет этот самый, по Эмиратам.
Рози срочно берет отпускной семестр в универе, который закончит скоро, Сорин улаживает дела, и в канун отплытия они устраивают проводы у него на садовом участке в Нойкёлльне.
***
Проводы больше похожи если не на свадьбу, то на помолвку.
«Дачу» Сорина слышно издалека – там уже идет нормальный гудеж. В пологе из искусственного винограда развешены фонарики, а на немногочисленных столиках расставлены разноцветные банки с крохотными букетиками из искусственных же полевых цветов.
Среди гостей бегает Рози в сапожках и сексуальной матроске под полушубком, а Сорин одет в клубный пиджак над джинсами, из-под которого выглядывает толстенная золотая цепь на волосатой груди. На нем нет капитанской фуражки, но все остальное сидит до того органично, как будто в фуражке он все время был и снял только что.
Рози подскакивает ко мне.
– Ну что, морячка, – обнимаю ее, – как там сундуки? Во сколько отплытие?
– Сундуки набила! Отчаливаем в полдень! Времени уйма – успеем и напиться, и снова протрезветь.
На самом деле завтра им первым делом нужно успеть на самолет в Дубай, откуда потом и начнется это плавучее безобразие.
– Надо вам все это? – смеюсь, оглядываясь по сторонам – резвящаяся толпа гудит и явно наслаждается возможностью погулять, пока не настучали дачники-соседи. Впрочем, сейчас такая холодина, что вокруг все тихо и безжизненно.
– Держи, благодетельница!
В меня в руке оказывается ярко-желтый коктейль, вкусненький такой, с ананасом, кокосом и маракуйей.
– Скажи – кайф? – требует Рози. – «Мечта моряка»!
Мечта моряка вшибает нормально и оперативно, благодаря не одному только фруктовому сахару, но и водке с ромом. Уже совсем скоро мне становится совсем весело, а праздный вопрос: «Надо ли все это?» – больше не всплывает.
Что холодно и почти зима, почти не чувствуется среди этих ананасов-кокосов, гудящей толпы, цветов и фонариков. Что, если это и правда помолвка? Что, если я на самом деле выдаю замуж свою подругу?.. Не в первой, думаю и с хихиканьем отпиваю из своей чарки.
– Чего? – с таким же хихиканьем тыкает меня в бок Рози.
– А хорошо, что он у тебя «левачный», – киваю на Сорина. – Крутиться умеет, и в случае чего долго не парится. Его так просто не завалить. Плюс нянчить больше не нужно.
– Хорошо, конечно, – соглашается Рози и подмигивает ему. – Я только с ним поняла, что такое настоящий мужчина. Мгм-м. Разница в возрасте – пикантный кайф.
– Сколько ему?
– Тридцать семь. Между прочим, два раза был женат.
– Ух ты ж. А ты уверена, что «был»?
– Ну, если верить бракоразводной бумажке...
– Прям в документах его лазила? – посмеиваюсь я.
– Нарыла случайно – я же много его документации успела перелопатить, – хихикает Рози. – Он-то мне ее чуть позже сам показал. И другую, что до нее – тоже. Мы с ним неделю не виделись, а он – мужик на все «двести» ... Соскучился и – бли-и-ин, Кати... – Рози сладенько поводит плечиком. – Я ж и понятия не имела, что это такое – секс с оголодалым зрелым мужчиной... И мы все выходные... без продыху... и он там такое творил... И его проняло, видно – слова мне разные говорил... И в итоге бумаженцию эту – на стол.
Посмеиваясь, чокаемся, дистанционно тостуем Сорину, Рози – влюбленно, я – одобрительно, и залпом опрокидываем моряка. Хорошо идет.
Рози делает нам по новому моряку, нас несет по волнам, и я веселенько так говорю:
– Между прочим, с разницей в возрасте – это хоть и не мое абсолютно, но по статистическим данным – самое «то». Вот из моих родных-знакомых: папа – страйк, – загибаю палец. – Пина мамы моложе лет на десять, а значит, папы – на пятнадцать. Каро и д-р Херц – это он выглядит только так моложаво, а сам – ого-го...
– Ого-го... – поддакивает Рози.
– Франк, ты прикинь: Ханну охмурил. Смалился. Папик.
– Па-апик. Ты ж сама не захотела, вот и не завидуй. Получается, исключение у нас только Миха и Мым-ра.
– Э-э-э, нет, Миха и Лин-да – тоже страйк. Он когда с ней закрутил, она ж практикантка его была, первый семестр...
– Да она ж старше него выглядит... – ужасается Рози, – видала ее на фитнесе – перевод добра...
– Ну, эт беременность все, гар-мо-оны... зато человек, знач, хар-роший, – трублю я с пьяной, разнузданной поучительностью. – Не-е, совпадает, я ж говорю... Кругом совпадает... И даже еще...
– Да ладно, не парься – покачивает головой Рози. Думает, я приплету сейчас еще кое-кого вместе с его «помоложе».
Но я говорю:
– Не-е, точно. И Каро, и Симон ее, врач, и... другой врач, родственник его...
– Какой врач?
– Радиолог. Он хоть и красавчик, но ему ж тоже под сороковник уже.
– А ты мне не рассказывала! Как зовут?
– Имя не знаю, а значит, подойдет! – гаркаю я и давлюсь от смеха, а Рози до того накрывает, что она даже пошатывается.
– Не сомневайся, – настаиваю я, будто ее уговариваю, – срастется! Не с радиологом, так с Ильей!
– Да кто такой Илья?!
– Врач...
– ...тоже радиолог?
– ...гинеколог!
– Ого! Тоже постарше?
– А вот и нет, – заявляю торжествующе, – помоложе! Тридцатник только стукнет. Если разница в возрасте «наоборот», то у мужика помоложе год за два идет – значит, шесть, а то и все восемь!
– Ох, конфет... – покачивает головой Рози, чуть отдышавшись, – мне, кроме тебя, про мужчин и поговорить-то не с кем...
– Э-э, вы кого там перечисляете? – допытывается Сорин.
– Да любовников, – отмахиваюсь я. – Бывших.
– Чьих?
– Сорин, ты нахал! Моих, конечно – что за вопрос?! – возмущаюсь я, а Рози опять хохочет.
Надеюсь, что при таких темпах хватит выпивки, хотя нам, по-моему, уже хватает.
Внезапно понимаю, что подустала – что и говорить, годы, смеюсь сама над собой... Чувствую, что уже скоро уйду с этого праздника, устраиваемого пусть не за мой счет, но с моей подачи. Сейчас так весело – надо сваливать перед тем, как завистники-соседи вызовут-таки ментов.
Проверяю, что это там у меня в руке – все в норме – и поднимаю бокал с желтеньким:
– Пью за свою любимую подругу, Мечту Моряка. Сахарок, ты мечта любого моряка и не только. Но пью я не за это, а за осуществление твоей мечты. По-моему, мечта твоя уже начала осуществляться – за это я пью. Короче, плывите, ребята.
– Ура! – гаркает Сорин.
Я уже до этого заметила: сегодня он совсем не пьет. Ухаживает за гостями, и за своей разбушевавшейся зазнобой присматривает тоже. Он и бариста, и бармен, он и хозяин заведения – ему привычно это.
– М-м-м, ты ж моя конфе-е-етка... – Рози виснет у меня на шее, давит бюстом в бюст и вместо чмоков в губки – чего мелочиться – целует меня со своим пьяным язычком, да так, что мне сию минуту становится жарко и вкусно.
Теплая, скользкая маракуйя у нее во рту живо напоминает наши с ней проделки в танц-«подвале». Там, кажется, была авиация... Но сейчас авиация не подходит – они летят только завтра.
Все укают и посвистывают. Всё вокруг хмельно и радостно подобно разноцветным фонарикам в летнюю ночь после дождя.
Умеет она целоваться, засранка. Я помню.
Приятно с ней целоваться – даже не сразу ее от себя оттаскиваю. Потом же быстренько шутливо-«страшно» стреляю ей глазами вбок – хорош, мол, Сорин смотрит.
А Сорин посмеивается и, одобрительно кивая, говорит то ли нам, то ли гостям:
– Да-да, меня всегда от них вдвоем перло.
– М-гм, помню, – подтверждаю я.
– Кати, а поехали с нами? – предлагает Сорин. – Билеты так и так твои... в чемодане протащим тебя в трюм, потом к нам подселим – глядишь, в не выкинут открытое море.
Я беззаботно смеюсь. Рози жмется ко мне, счастливая-пресчастливая, откидывает голову назад, и, колыхая грудями, смеется в голос. Сквозь ее смех мне слышатся слова, что она, мол, не против, а Сорин обнимает нас обеих сразу, сначала норовя положить нам по очереди голову на плечико. Когда это не удается, он отпускает меня, целует в шею хихикающую Рози, потом переходит на «взасос», а мне искоса нарочито-озорно подмигивает.
Вот кто красивая пара, думаю. Надо будет сказать им об этом.
Отделившись от меня, они отправляются разгуливать в обнимку. Его широченная рука то отдыхает на ее почти осиной талии, то на шикарном «пониже» – будто имитирует стакан, который у нее в легкую туда становится. Так и общаются с другими. Да хрен с ними, думаю отчего-то, с микро-веддингами. Вообще – с веддингами. Формальности, форма... Тут главное – настрой.
