Текст книги "В глубине тебя (СИ)"

Автор книги: Фло Ренцен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ Вудсток

Пока я занимаюсь благотворительностью, жизнь идет своим чередом, и августовская жара переходит в жару сентябрьскую, абсолютно аномальную для Берлина.

Природные аномалии – не помеха для амбиций Франка. Он клюет на мой аргумент, что вот-вот «загнется КвартирМитте» и возвращает «Херманнзена». И он «забывает» про то, что раз теперь идут полным ходом и КвартирМитте, и «Мерцедес», то можно бы притормозить «Котти» – и не притормаживает. Теперь из трех приоритетных проектов я делаю одновременно три.

Со мной охотно работают чиновники, не заморачиваясь на ковидах, как если бы на всех знаковых постах все давно привыкли, что у меня «пасс-парту» и потому ничего больше у меня не спрашивают.

В сенате проект по этажке на Котти ведет чиновница по имени Дорен – короткостриженая тетка, зеленоволосая и татуированная – даже по ВиКо распознаю буйный раскрас из наколок, которыми испещрены ее руки и плечи, потому что сегодня снова жарко и все давно плюнули на дресс-коды и на работу – любую – приходят в майках.

Именно Дорен выписывала мне пропуск в строй-архив. Чисто визуально она сама отлично вписалась бы в колорит того района, в котором проводится проект. Но внешний вид ее вводит в заблуждение: она – тетка строгая, а в общении резковатая. Как ни странно, я с такими лажу.

Сейчас Дорен сообщает мне часть «истории» этажки, известную ведомству. Про между прочим узнаю, что когда-то то ли все здание, то его часть была выкуплена и некоторое время принадлежала архитектору, не только спланировавшему капитальный, «несущий» перестрой его в девяностых, но и выступавшему в этом перестрое девелопером.

Мысли в моей голове не поспевают друг за дружкой, но она с этим не церемонится:

– Сам он был человек крайне неблагонадежный, если не говорить: несерьезный. Нельзя рассчитывать, что вся документация составлена исчерпывающе. Теперь-то можно сказать: он любил воровать и не указывать доходов. И это – лишь вкратце о его похождениях на территории Германии. Чего он наворотил, кажется, в Кенигсберге или на Балтикуме – совершенно иная история иных масштабов. История отдельная, находящаяся за пределами нашей юрисдикции. Сказать вам по секрету – но учтите, я вам пока этого не говорила – с его фамилией не только его собственные преступные схемы связаны. Если взять это наше с вами здание на Коттбусских Воротах – известно ли вам, каким образом оно перешло к вашему заказчику? Известно ли, что бывший девелопер как раз в такой вот схеме был замешан?

– Да? – справляюсь неискушенно и максимально невинно. – Наверно, не вписался в строй-план?..

– Будем называть это так. Вы же никогда не имели дел с этой фирмой?

– Нет, кажется. Впрочем, – вру я, – этим мог заниматься кто-то из моих коллег.

– Поверьте мне, вы бы знали. Сейчас об этом деле говорят.

Блин, думаю невольно, где он там опять накосячил?.. Перекосячил, судя по всему.

– Так вы просветите, – прошу уже откровенно. – Ну, озвучьте схему, там, без имен и все такое. А то вдруг и мы попадемся. Сейчас и так кругом проблемы – зачем нам еще и такого плана попадалово.

– Когда информация станет официальной, я дам вам знать и с именами. Сейчас просто не имею полномочий распространяться о чем-либо.

А я уже не уверена, что хочу все это знать. В порыве малодушия даже говорю сама себе, что – да на фиг он сдался Франку, этот «Котти». Что он – денег без него не заработает?.. Надо будет толкнуть ему, что здание запущено в край, что там работы – уйма, затраты колоссальные, а прибыли не жди.

***

Итак, со стороны могло бы показаться, что работа сжирает меня. Но мало кто поймет, какое это вместе с тем и отвлечение. И облегчение. И пусть саму работу облегчать мне никто не собирается: с другой стороны, это даже лучше – не надо никого врабатывать и ни за кого не надо отвечать.

Но порой приходится и мне скрипеть зубами и возиться со всякой ерундой, не уповая ни на чью помощь, хоть и есть у нас люди исключительно для этого.

– Как ты, конфет? – докапывается до меня из своего очередного мини-отпуска засранка-Рози. – Справляешься?

– У-гм. Составляю, вот.

– Составляешь?.. – фальшиво сочувствует она, догадываясь, что я составляю.

– Мгм. Всю документацию по Котти перелопатила, теперь ввожу в удобоваримую таблицу.

– Справишься? – Рози уже откровенно угорает.

– А как же. Мне тут помогают все. Прям все до единого. До последней... – завершаю непечатным, а Рози смеется в голос.

Она у нас всегда со всеми контачила. Тем заметнее становится теперь во время ее отпусков, что девчонки на фирме меня избегают.

В придачу о «моих шашнях с Франком», кажется, какая-то тварь пустила слух, будто я «лезу». В руководящие, в смысле. За это и ненавидят, и побаиваются. И отплачивают холодно-опасливым игнором. Могла бы начать загоняться по этому поводу, если бы сама не игнорила их с незапамятных времен. Эти уж мне бабские коллективы, бормочу себе под нос.

Мое бормотание прерывают:

– Ката...рина?..

Недовольно поднимаю глаза:

– Да? – хоть на самом деле мне хочется сказать: «Нет?»

Вижу, что эти злыдни подослали ко мне новенькую – видимо, выпросить нечто такое, чего я просто так не дам «стареньким».

– Мы с девочками хотим заказывать в «Киото»... – робко произносит она, – ...будешь что-нибудь?..

Ну надо же.

– Спасибо, – говорю искренне, и, стараясь подавить излишнюю растроганность, прошу: – Пожалуйста, зови меня «Кати».

И хоть конкретно сейчас мне не хочется суши, да вообще, обедать на работе редко хочется – присоединяюсь к их заказу.

***

– Катюш, – вздыхает мама. – Так дело не пойдет.

– Чего не пойдет, мам Лиль?

– От тебя скоро одни глаза останутся.

– Ниче, мам Лиль, не останутся.

– Катька, а ну, не иронизируй у меня!

С мамой не проходят затяжные приколы – она тогда становится строгой и сердитой.

– В конце концов, это почти уже некрасиво.

Так, если мама по отношению ко мне употребила слово «некрасиво», значит, пора бить тревогу.

– Ты теперь так редко приезжаешь. Сама вообще не готовишь. Давай хоть в кафе, что ли, сходим... только куда сейчас, если без масок...

Мама безутешна. Маски до того надоели ей на работе, то бишь, в школе, что вполне способны отпугнуть от кафе.

– Ничего, мам Лиль, и это пройдет.

– Пройдет-то пройдет, да только и время тоже пройдет, – еще глубже вздыхает мама.

Наверно, всё отчасти из-за того, что сейчас сентябрь и это у нее сезонный сплин. Раньше мама ранней осенью ездила со своими на классные поездки и экскурсии и всегда, как ни странно, с удовольствием, а теперь, как и в прошлом году – да и в позапрошлом – мается. Понять мне это так же трудно, как ее увлечение ее работой в общем.

– Вот я к тебе приеду, – обещаю, – и мы неправильный плов сварим.

– Тогда мне нужно сходить в магазин, – капризничает мама.

– Или что-нибудь закажем и поболтаем, кино посмотрим.

– Еще чего – заказывать, деньги тратить! Тогда самим приготовить лучше, рук, что ли нет...

Настроение у нее сейчас такое – она на меня сердится, а когда она на меня сердится, то не хочет быстрых решений, а хочет, чтобы с ней возились, увещевали, уговаривали. Наверно, когда-то она делала так с папой, просто я не помню.

Мне хотелось бы еще чем-нибудь ее приободрить, как матери, которая утешает дочку по поводу запоротого ковидом выпускного и предлагает той побегать дома в вечернем платье, купленном заранее и за баснословные деньги.

Уж ей ли, маме, всего этого не знать. Подобные мамаши подобных дочек – опять же, сезонно – забрасывают ее сообщениями, звонят, донимают, как будто она теперь еще и школьный психолог. А уж с этим делом так – только начни осваивать...

С Каро ничего осваивать у меня не получается и в итоге все-таки и не приходится. Все помаленьку утряхивается, наверно, потому что Херц прекрасно работает с ней. Я просто и убедительно играю роль верной подруги и по совместительству – собаки-терапевта, а Каро закрепила за собой имидж, что психолог из нас обеих она, и это она меня терапирует.

Следуя совету Херца, веду себя с ней естественно и «как раньше», а значит, спокойно выслушиваю все, что она мне говорит и радуюсь, если (редко) какая-нибудь наша с ней встреча проходит совсем без ее заскоков.

***

Однажды мои предположения подтверждаются: прихожу к ней в ее квартиру в Райникендорфе и мне открывает д-р Херц собственной персоной – в футболке, шортах и домашних шлепанцах.

– Кэри, Кати пришла, – докладывает он о моем приходе. – И – нет, ты абсолютно нам не мешаешь, – опережает он меня, рта раскрыть не дает. – Прошу прощения, мне нужно обратно... присоединяйся, если хочешь... – и отправляется на кухню.

Из дверей соседней квартиры высовывается голова Гизелы, мамы Каро. Помню ее молодой – Каро всегда была сильно похожа на мать. Только с возрастом их с Каро большие, полуудивленные-полумечтательные глаза на узком, вытянутом лице делают Гизелу похожей на грустного бассета.

Я здороваюсь с Гизелой, чье лицо при ответном приветствии сохраняет свое застывшее, полуудивленное выражение, и вхожу.

Кажется, Каро застряла в ванной, поэтому я принимаю предложение Симона. На кухне подмечаю, что помогать ему уже не с чем.

– Почему ты зовешь ее Кэри? – спрашиваю я его.

– Терпеть не могу «Каро», – охотно отвечает Симон. – Никогда не мог. Так называется бурда эта ячменная, кофе-эрзац.

– Она не против?

– Нет. Она чувствует себя другой, превращаясь в Кэри.

– Ого. Пахнет шизофренией.

– Мне можешь не рассказывать, чем тут пахнет.

Мы с ним, как по команде, тянем носом воздух: пахнет вкусно, вообще-то.

– Разве это – не самоотрицание? – докапываюсь я – сейчас Каро подскочит, тогда не поговоришь. – Не подавление собственной личности из-за недовольства собой?

– А что, собственно, такое психоз? – Симон принимается накрывать на стол. – Психоз есть не что иное, как подавление или отрицание если не себя, то своего окружающего мира. Пообедаешь с нами?

– Кто готовил? – спрашиваю, будто не замечая на нем фартука.

– Я.

– Тогда – да.

Люблю, когда не надо притворяться и быть излишне тактичной и вежливой. Кажется, Симон тоже это любит.

– У Кэри очередной детокс-марафон. Кроме того, в последнее время ее буквально тошнит от одного упоминания мясного. Пришлось самому о себе позаботиться.

– Вижу, ты это можешь.

Все конфорки на плите заняты сковородками и кастрюльками.

– Раньше этим занималась моя жена. Поесть-то я всегда любил.

Чего по нему не скажешь.

Но кажется, он сейчас «представляется» мне, хочет побольше рассказать о себе, чтобы я знала, кому доверяю свою подругу.

– И почему твоя жена перестала этим заниматься?

– Потому что перестала быть моей женой. Я с ней развелся. И прежде, чем ты спросишь, почему: я сделал это, потому что она перестала быть собой.

– Каким образом?

– Почувствовала себя мужчиной, – спокойно поясняет Симон, шурудя в шкафчике.

– Прям?.. – признаться, я не ожидала такого.

– Да. Причем таким, который «с мужчинами». Сделала операцию, стала мужиком. – Симон невозмутимо приподнимает крышку на одной из кастрюлек, помешивает содержимое – какой-то соус. – Я ее не осуждаю и операцию ей оплатил. Но она собиралась жить со мной после операции, а мне, видишь ли, нравятся женщины, которые чувствуют себя женщинами. Поэтому я и развелся с ней... Ну что, салатик будем? Мне всегда надо салатик.

– Я тебе помогу, – говорю я, «заражаясь» его невозмутимостью.

Когда все готово, к нам присоединяется Каро. Выглядит она несколько помято и даже изможденно. Я давно заметила, что из-за мигреней она совершенно не переносит жару, как, впрочем, и перепады температуры в общем.

Симон констатирует факт ее появления легким поднятием вверх бровей и уголков губ, коротко сжимает ее ладонь, затем усаживает между нами за накрытый стол. Ее ждет легкий вегетарианский супчик, приготовленный специально для нее. «Жирное» она «совершенно не переносит». Очевидно, ее сейчас тошнит не только от мысли про мясное, но и от готовки в общем.

Не скажу, что до меня совсем наглухо ничего не доходит – скорее, доходит постепенно, за обедом, ложка за ложкой, взгляд за взглядом, фраза за фразой.

Так что я почти не удивляюсь, когда мы с Симоном принимаемся за второе, а Каро ковыряет только «салатик» и, очевидно вновь придя в тонус, объявляет мне:

– Кати, у нас будет ребенок.

Заставляю себя на манер Симона поднять вверх брови и уголки губ, поздравить и вежливо-заинтересованно справиться, на каком она сроке.

Да какого черта: когда Каро не смотрит, ошеломленно зыркаю на Симона.

Он сам сказал мне, чтобы вела себя с ней естественно.

– Тяжело? – спрашиваю ее.

– Когда как.

– Как решилась?

– Всегда детей хотела.

Вот как? Понятия не имела – ни словом она этого не выдавала, ни вздохом. Ни намеком.

– Побаивалась просто. Сим поддержал. Тоже давно хотел.

Какое совпадение – от его бывшей жены-мужа ведь не случилось...

– Ну... молодцы. Молодец, – и снова дарю «Симу» красноречивый, язвительный взгляд, в котором, надеюсь, читается: «Ты это серьезно, ТВА-Ю Ж МАТ-Т-ТЬ?!!..»

Симон не терпит недосказанностей и возражает вслух:

– Ты знаешь, Кати, сейчас есть пути и средства для адекватного протечения беременности при любой физике.

А психике?.. Наверно, есть свои, специальные таблеточки для беременных шизофреничек.

Блин, не могу вот так, как он, идти на конфронтацию. К тому же кто тут у нас, мать его, врач – я или он?.. Ух, папаша...

Да и наверно, не стоит тревожить Каро, раз ей кажется, что осуществилась ее мечта, и она теперь устроилась. А то мало ли – спровоцирую срыв.

– Что ж... – только и могу, что выдавить из себя.

А сама смотрю на них, на нее – е-мое, худющая – одни глаза... измученная, больная... беременная Джоан Баэз. А тут у них, значит, Вудсток. И почему я раньше не замечала, что Симон смахивает на Боба Дилана? Впрочем, Дилана не было на Вудстоке, да и родила Баэз не от него...

– Жаль, никто не отменял токсикозы, – улыбается Симон и с сочувственной улыбкой кладет руку на руку Каро. – Но Кэри отлично справляется.

А не много ли он на нее навесил?... – думаю. Или это она сама на себя – от жизни урвать, что сможет. От нормальной жизни. Совсем как подруга ее, Нина. Вот с кем она похожа, не со мной. Та-то уж, наверно, поддерживает ее на все «сто».

Ладно, думаю. Значит, и мне придется ее поддержать.

Теперь отчего-то становится более понятен взгляд Гизелы Копф, ее мамы. Что ж, у Гизелы еще будет время свыкнуться с мыслью, что она все-таки станет бабушкой.

После обеда чета Херц-Копф собирается к Симону на Айсвердер. Там еще не готово, но понаблюдать, как работают другие – всегда удовольствие.

– Поедешь с нами? – зовет Каро.

Странные люди – зачем я им?

Мне в голову стукает, что туда, возможно, прихвостится и Франк, живущий «по соседству», и я поспешно отказываюсь:

– Спасибо, но у меня дела.

– Какие? – заинтересованно спрашивает Каро.

– Урвать кусок. И пожирнее. Ой, – спохватываюсь, – прости, не хотела.

Но Каро с улыбкой кивает, мол, теперь «все нормально».

***

Глоссарик на главу ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРУЮ Вудсток

Вудсток – один из самых знаменитых рок-фестивалей, прошедший в 1969, в числе исполнителей была американская фолк-рок-певица Джоан Баэз, беременная на шестом месяце, на фестивале случилось как три несчастных случая со смертельным исходом, так и два рождения ребенка

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ Пьяные фонари

Версию о том, что «Котти» – объект якобы «фактически неремонтируемый», я не толкаю все-таки Франку. Так, вбрасываю пару раз про разные застарелости, на которые проливает свет технический дью дилидженс. Но всякий раз вижу, как сильно Франк хочет сделать этот проект, будто ему там медом намазано. Да и в конце концов – меня ведь с этим домом тоже кое-что связывает. Не боюсь признаться себе в этом.

Как я сказала ранее Каро, сейчас мы едем «рвать», вернее, урывать себе кусок.

Немного странно думать, что вот ждет же нас этот кусок не где-нибудь, а на Котти. Вернее, не нас, а Франка, а мы – это я, ребята с Аквариуса, пара ребят с ЭфЭм и две фирмы-подрядчиков. Не знаю, почему Рик не с нами.

Жары «сентябрьской» как не бывало – вовсю установилась «нормальная» погода: днем умеренно, а по утрам дубак. А сегодня еще и дождь весь день собирается-собирается, да все никак не соберется. Уже прошел бы, как по мне.

Передает нам здание один прожженный, чрезвычайно болтливый субъект неопределенно-моложавого возраста, с внешностью в общем-то холеной, но и однозначно не лишенной некоторых оттенков протокольности. На месте он показывает нам коммуникации, а также текущие поломки и неполадки. Список их длинен, если не сказать – бесконечен, у меня уже пальцы устали все заносить в протокол на планшете. Уверена, Рик мог бы дать по этой части куда более исчерпывающую информацию.

– Можно попросить вас взглянуть на планы? – сую субъекту плановую документацию, составленную Херманнзеном. – Может, у вас еще какие-нибудь есть?

– А-а, Херманнзен, мир его праху, – субъект почему-то недобро усмехается и неожиданно замечает: – Да, вор он, конечно, был еще тот, но и специалист от Бога.

– Вы его знавали, – не спрашиваю я – констатирую факт.

– Знавал. Кто ж его не «знавал», – охотно говорит он. – О покойниках не говорят плохо, но мне, если честно, наплевать. Он сам во всем виноват. Многие ждали, что он этим кончит, но думали, скорее по собственной, воровской части засыпется. А получилось так, что ему надавал по башке пасынок. Самая что ни на есть бытовая драма. Суд решил, самооборона – не добрался, но чего греха таить – тут тогда многие считали, что тот парень – теперь он уже не парень – за дело его казнил.

Серьезно киваю, будто у меня внутри сейчас абсолютно не обрывается сердце, а, напротив, все, что он говорит, мне тоже известно.

И откуда ж он столько знает... Почему это, итит их мать, все всё знают, одна я, как неприкаянная. Пора уже кончать с этой неосведомленностью.

– Да, – рассуждает он, – и вроде кругом люди, но иных понять сложно. Поэтому я и не лезу. И не пытаюсь даже – давно для себя решил.

Он будто внушить мне что-то пытается.

Ну нет, я тоже все для себя решила. Тут будет не так, как с Каро и Херцем.

Свернув дела и попрощавшись, вылезаю в сгущающийся мрачно-серый вечер и беру курс на Тадым-дёнер. Раз уж занесла меня нелегкая на Котти, мне просто необходимо повидаться с одним дяденькой.

***

– Ну как, получили? – вместо приветствия спрашивает Хорст, когда я вхожу в помещение, находящееся по соседству с Тадымом. Снаружи помещение такое же темное и безжизненное, как в прошлый раз, когда я была в нем.

– Да, – пожимаю плечами я.

– Эх, если б он хоть что-то с дома поиметь успел. Хотя бы раньше.

Он. Хорст может подразумевать только одного. И этот один, «он» – явно не Франк.

– Эм-м-м... да нет, вы знаете, нормально, по-моему, все, – говорю только. – Ну, есть проблемы, как всегда, и даже много. Но ведь новому владельцу не впервой осуществлять такой редевелопмент.

– Они не могут... не могут так поступить, – говорит Хорст, явно разволновавшись – и явно не придавая значения моим словам о редевелопменте.

– Что поделаешь? – развожу руками я, уже откровенно «плавая».

– Ведь недвижка, по сути, его. Дом его. Его этажка.

Так, хватит с меня. Рик – непонятый и кругом кинутый магнат-владелец многоэтажки, и когда-то на него шили-не дошили убойное дело. Где тут, думаю, скрытая камера.

Припоминаю, что Хорст вроде числится на фирме, обслуживающей здание. Однажды Рик прямо в глаза сказал про Хорста:

«Он тебе за стопку кого хочешь продаст. Или за две».

Только в оригинале он говорил не «стопка», а «Kurze», что есть не что иное, как «шот», если по-английски, да и по-«англо-немецки» – тоже.

Сажусь к Хорсту в закуток за замызганный стол «для своих» и, моргнув официантке, беру нам с ним Jägermeister. Припоминаю, что этот самый травяной бальзам Хорст пил в прошлый раз. Вздыхаю – отрава, но что ж будешь делать.

– Вы же не собираетесь увольняться от нового хозяина?.. Давайте, – говорю ему, – чтоб легче верилось, что с ними можно иметь дело.

– С ними? А с «вами»? – улыбаясь, чокается со мной Хорст.

– И с нами, – не улыбаюсь я.

И прошу не уносить бутылку.

Ох-х, вот эт-то гадость...

Так, вторую и ту, что за ней, ему придется пить одному. Искренне надеюсь, вернее, уверена, что ему плевать и просто наливаю ему еще.

В основной части бара уже собрался привычный контингент посетителей, такой, каким помню его еще с прошлого раза. К нашему дальнему, длинному столу никто не подходит, хоть тут уже битком, а у нас места много.

Хорст оказывается алкашом со стажем и затем наливает себе сам. Как будто понимает, что от него требуется лишь одно – вспоминать вслух.

– Недвижка его должна была стать, – поясняет он, предварительно опорожнив вторую, а за ней и третью. – Схема была у Вальтера такая. Давно была. Всегда была. Рик – он не дебил, вообще-то. На баб просто слабый. Жалостливый. Оно и понятно.

Понятно?.. Расскажи мне о том, что тебе уже столько лет понятно, старый ты хрен, прошу его мысленно. Потому что мне ни хрена не понятно.

Он не спешит, так поспешу я:

– Он же, Херманнзен... в Латвии с недвижкой крутил...

Хорст на минуту затаивает дыхание, вглядываясь в меня – ах, вон она я, значит, какая. Осведомленная...

Он зачем-то берет со стола явно скучающую здесь пепельницу, в которую Рик «курил» когда-то, и вертит ее в руках.

– Крутил. В Кенигсберге. То ли из Латвии, то ли из Литвы – пес его знает. Кому потом все досталось – никто не в курсе. У Вальтера своих то ли не было, то ли они связываться с ним не хотели. А ему в Литве... или в Латвии... чтоб фирму открыть, покупать-продавать переводчик же нужен был.

– Да, она... – я не знаю имени, но знаю профессию, – ...работала переводчицей.

– Он и подобрал Ингу с пацаном. В Берлин вытащил. Женился даже на ней. Решил, что Рик будет типа его наследник. Усыновил его. Фамилию свою дал.

Он опрокидывает следующий шот, будто чтобы обмыть столь знаменательный шаг.

Продолжает:

– Тяжелый был мужик. Мурый. Только Рик сам-то тоже не из простых. Да если б мне не сказали, я б вообще решил, что он родной сын ему был. Мог быть в легкую. Характером в чем-то был, как Вальтер, только... мягче, что ли. Рожей даже на него был похож, а может, это просто на фоне матери так казалось... мать-то его темненькая была. Тогда он молодой дюже был, яйца отращивал. Они жили. Не всегда плохо – бывало и прямо нормально. Но бывало и что Вальтер, нет-нет, лупцевал Ингу. Пацан терпел, вернее, терпеть не терпел, поэтому тоже отгребал. По-жесткому. Никому не жаловался, но все знали. Инга терпела. Красивая была баба, умная. Образованная. Он ее работать погнал, пристроил секретаршей... Она работала, ничего... Получше, наверно, чем там, в Латвии... Не знаю, чем ей там в девяностые пришлось кормиться... сына кормить... Наверно, возвращаться туда не хотела. Потом Вальтер забрал ее с работы... Приревновал, наверно. Лучше, говорит, пусть дома сидит. Она-то сюда приехала только, думала, он ее по музеям тут, в Берлине, поводит – а он все не водит... Вот она как-то пошла сама, так он ей потом таких музеев надавал... музеев... не хрен, мол, самой по музеям шляться... Нет, это редко бывало, но Вальтер, когда бухал люто, так ее размазывал... при всех мог сильно так ударить...

Меня тоже размазывает и расплющивает, и молотит, молотит что-то...

Надо как-то разровнять, заполнить чем-то эти вмятины, и я тоже опрокидываю внутрь шот Jägermeister. И ничего не чувствую. Не действует совсем – только звякает в памяти:

«Пацан при чем» ...

– Наверно, боялась она его, а может, сына хотела пристроить... через него чтоб... через Вальтера... или все до кучи... Он-то... Рик... понавытворял тут тоже, чего уж... вляпывался часто в разное с пацанами – бывало дело... Но Вальтер не спускал ему. Выучил. Он... Рик... «механика-строителя металлоконструкций» сделал на «Мюллере» в Шпандау – это все знали, – «бредит» старик, будто сам только что «сделал».

А может, даже... любила?.. – думаю «про свое». И не таких любят... Да как бы там ни было...

– Да как бы там ни было – после «Мюллера» Рик учиться пошел... Только куда – не спрашивай, не скажу – сам не знаю.

А тут, думаю, я знаю побольше твоего – но только киваю понимающе.

Хорст думает, я ему киваю, а я не ему киваю. Я самой себе киваю – знали бы на Котти, этом отстойнике, про его специальность – кто знает, под что припрягли бы. И под что собирался припрячь его отчим.

Он уже пьяный в дупель, но некоторые вещи даже по самой жуткой пьяне сидят у него четко да на таких полочках, на которых, видно, по гроб жизни будут сидеть:

– А вот мне почему-то кажется, Вальтер специально никому не говорил. Это ж он его отправил. За свое бабло.

Да, и предъявлял ему, наверно, чуть что. Воображаю, как люто Рик его за это ненавидел. Еще сильнее ненавидел. Кто знает, для чего понадобилось его отчиму отправлять его во взрывную «школу». Теперь уже не спросишь.

– Ну вот. А уж когда случилось это... с Ингой...

– Что случилось с Ингой? – переспрашиваю торопливо, чтобы этот алкаш не вздумал перепрыгивать.

– Да это ж... ну... – он моментально впадает в ступор, грозящий окончиться комой.

– Что, что случилось с Ингой? – не отстаю я, наливаю нам с ним по одной и даже чокаюсь с ним.

Внезапно «слышу», будто вдалеке на эстакаде грохочет поезд, чувствую над собой, на себе его колеса. Они молотят, молотят по мне безжалостно и торопливо, размалывают в пыль. «Металлоконструкций...» – мутит меня от мысли, – «металлоконструкций... Этот поезд грохочет тут уже сто лет, ничего не видит, ничего не слышит... А и не слышно больше ничего, давно прошло. Здесь тебе прямо бункер... Бункер из... металлоконструкций... Я что же – пьяная?.. Нельзя... А ну, трезвей сейчас же...»

Старик медленно, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице выпивает, затем, будто пробуждаясь, открывает на меня глаза и говорит:

– А я тебя помню. Ты хорошая.

Итит твою мать, я и сама знаю, что хорошая, ну же, старый ты хрен...

А старик замечает сочувственно:

– Он не хотел тебя травмировать, наверно, да?..

Для старого алконавта, за свою жизнь много чего перевидавшего, говорит он со мной довольно доброжелательно и даже жалостливо, но мне – увы – в малейшем намеке на жалость всегда мерещится издевка.

И я «успокаиваю» его сквозь зубы:

– Он неправильно понял – меня ничто не травмирует.

И подливаю ему. Выпитое только что пойло обожгло и сорвалось вниз, прямо в мой пищевод, лишь слегка царапнуло, но следов не оставило. После мне будет стыдно и больно, что сегодня я отправила старого, больного человека в запой. Но это будет после.

Он, этот старикашка, хлопает следующую и заметно «собирается»:

– В тот вечер Вальтер пришел бухать, потом взял девчонку с Лотоса. Кругленькую такую, молоденькую. Темненькую. Всегда ее брал.

– Лотос отсюда далеко, – замечаю я.

– Ну, это теперь она в Лотосе, а тогда на квартире работала. В комнатах. В «Доме Короля».

– Тоже тут? В доме?

– Да. На шестом этаже. Там табличка на дверях была с фамилией «König». Будто обычная квартира.

König – значит «король», потому и «Дом Короля», значит.

Со стены напротив раздается назойливое дилиньканье, как аккомпанемент его словам – это грузный дядька заводит один из игровых автоматов, а за соседним автоматом уже колдует яркая блондинка в зеленом мини-комбинезоне и ярко-розовых «шпильках».

– Это Херманнзен комнаты держал? – спрашиваю.

– Сдавал. Одной из них. Руководила, которая. А она уж пересдавала. Сам к ним, бывало, ходил. Они сами там организовывались, сами всем заправляли. А та, темненькая, молоденькая – любимая его была. Олезия.

– Не Оливия?.. – спрашиваю машинально.

– Нет-нет, точно Олезия. Так-то они все под псевдонимами работали. Но по-граждански звали ее Олезия.

Олеся. Но все равно Оливия.

– Любил Вальтер восточноевропейских женщин. Девочек. Темненьких – в особенности. И что поделаешь – особенно ярко любовь у него в одном деле проявлялась.

В побоях... Значит, Оливию... Олесю тоже бил...

– Так что случилось с Ингой?.. – возвращаю его к красной нити его пьяных бредней.

А сама думаю в тошнотворном помутнении, что знаю даже, в какой квартире они жили.

Хорст кивает больше себе самому, затем, наоборот, покачивает головой, будто оправдываясь:

– Нет, он, Вальтер не то, чтоб злостно блядовать туда ходил. Так – отвести душу, расслабиться. В тот вечер он наказать Ингу за что-то хотел. А потому что не перечила она ему никогда, но в тот вечер возникла, против него поперла. По-моему, причиной был Рик. А он не жил уже в то время с ними. Вот Вальтер, значит, ей накостылял и пошел перевести дух. С Олезией наотдыхался, потом зачем-то с собой ее потащил, на автоматы, в игровой салон по соседству... Должно быть, Инга из окна его с девчонкой и увидела.

Мужчина за игровым автоматом что-то говорит блондинке, она, фыркнув, прикрикивает на него, и они продолжают орудовать каждый – за своим.

– По морде ему дала, – не обращает на них ни малейшего внимания Хорст. – Никогда и сдачи-то не давала, а тут – как выскочит на него, да прямо на месте, при всем честном народе... Он взбесился, за волосы ее домой притащил, лицом лупил об что попало, все приговаривал «убью... я те говорил – дома сиди... нехер шляться...» Отколотил там хорошо. А потом смотрит – она лежит на полу и не встает. Живая – как неживая. Не встает. Не может.

Мне кажется, то же можно сказать сейчас про меня: живая, но не могу ни двинуться, ни пальцем шевельнуть.

– Вальтеру это как по башке дало. Он сгреб ее, в больницу повез. Бухой сам в доску. А по дороге вмазался в одного. И убил ее. Сам – без царапины. Челленджер... машина – и та почти не пострадала. Гробяка же. Вот и все.

Вот и все.

Старик пускает слезу и тихо плачет. А в моей злополучной груди бешено подскакивает сердце, сейчас мне горло продырявит. В висках стучит и все плывет перед глазами. Но это не преддверие обморока, просто сейчас никак иначе не живется и не чувствуется.

– Она была не пристегнута... обморочная была... или полуобморочная... он не проследил – куда ему было по пьяне-то. Ее швырнуло хорошо. Головой убилась или как там еще – я не знаю. Против Вальтера дело возбудили... пьяный, дурак, в больницу ее повез – нет чтоб скорую вызвать. Может, закинуть хотел да скрыться... Чтоб его при ней никто не видел.

Вокруг меня и во мне все сгустилось в один сплошной кошмар. Слышу осколочно, заставляю себя не отключиться и дострадать выслушивание бессвязного речитатива этой трагедии, страшной до разрыва мозга.

– Вальтер дома торчал – невыездной был. Ну, он и порешил его. Рик. До мокрого не довел, но... Рик к ним редко ездил, а тут примотал, потому что... что такое – мать третьи сутки телефон не берет. Тут и узнал все. Не знаю, от кого. Не от меня. Я б никогда... Подождал его дома и... Рик, он тогда зеленый был, хиловатый, но борзый. Наверно, борзость голимая поддержала, фору дала. Да и Вальтер, думаю, особо не защищался. А то здоровый же был мужик. Короче, он Вальтера помутузил, потом башкой стукнул – вырубил. Бросил подыхать, а сам свалил. Вальтер полежал там, но его обнаружили, «экстренного врача» вызвали. Что там ему залатали, я не знаю, только не особо много-то залатать смогли – оказалось, аневризму он себе набил из-за травмы – башка-то была разбитая. С больничной койки его потом – прямиком в прокуратуру, а оттуда – в Райникендорф, в предварилку. За Ингу. Дело-то ему по пьяному непреднамеренному убою быстро сшили. У него в прокуратуре много недругов было, только...