Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Глава 8. Клеомен I – «безумный» царь Спарты

Почти весь жизненный путь и правление спартанского царя Клеомена I представляют собой сплошную цепь причуд и странностей, порой доходящих до откровенной экстравагантности. Это относится и к обстоятельствам его зачатия и рождения.

Отцом Клеомена I был Анаксандрид II (560–520 гг. до н. э.), весьма успешно правивший царь из Агиадов. До сих пор мы не вдавались в сложные жизненные перипетии династий спартанских царей и их битв вокруг престолонаследия; если помните, мы лишь ограничились замечанием, что, как только летописи стали более подробными, усложнились и хронологические списки царей, правивших в раннюю эпоху на основе престолонаследия от отца к сыну. Хороший пример тому – царь Анаксандрид и его преемники.

Спарта, надо сказать, вполне спокойно относилась к родственным бракам, дозволялись даже союзы между неполнородными единоутробными братьями-сестрами (у кого одна мать, но разные отцы)[65]65
  Philo. On Special Laws 3.4.22. [Филон Александрийский. Об особенных законах 3.4.22].


[Закрыть]. Учитывая это, никого не удивило, что Анаксандрид выбрал себе в жены собственную племянницу. Зато немалую тревогу в городе вызывала его неспособность зачать потомство с дочерью своей сестры.

Отметим, что по крайней мере со времен Хилона эфоры имели полномочия призывать царей к суду, и в данном случае они так и поступили. Они пригласили царя Анаксандрида пред свои очи и велели немедленно развестись с бесплодной супругой. Эфоры уже и замену ей приготовили, – согласно некоторым сведениям, в новые жены царю они прочили внучку самого Хилона. Впрочем, этому тоже удивляться не стоит, поскольку спартанские женщины – или, во всяком случае, их семьи – были воинствующими последователями гипергамии. Иными словами, дочери старались заполучить себе мужа как можно более высокопоставленного или могущественного, а поскольку спартанские женщины имели право наследовать и действительно наследовали собственность, весомая часть активов Спарты начала постепенно сосредоточиваться в руках относительно малочисленной группы женщин.

И потому вполне логично, что семейство Хилона поспешило воспользоваться его могуществом и авторитетностью на эфорском поприще, чтобы устроить выгодное замужество. Тем более что бесплодие действующей супруги Анаксандрида открывало им такую возможность[66]66
  Подробное описание гипергамии в Спарте см. в: Powell A. Classical Sparta Routledge. 2014. P. 92ff.


[Закрыть].

Но тут возникла загвоздка: Анаксандрид любил свою супругу-племянницу и ни в какую не желал с ней разводиться. Он заявил эфорам, что его жена не сделала ничего плохого, и пригрозил устроить им форменный кризис власти, наперекор их воле оставаясь женатым на ней. Судорожные поиски решения увенчались скоропалительным компромиссом. Если Анаксандрид так настаивает на сохранении брака с племянницей, эфоры, так и быть, согласятся, но только при условии, что Анаксандрид заключит второй, бигамный брак – станет двоеженцем. И что второй его супругой должна стать выбранная ими невеста из семейства Хилона.

Эфоры в первую очередь пеклись о том, чтобы династия Агиадов продолжилась, и в этом вполне преуспели. Едва только Анаксандрид зачал ребенка со второй супругой, как первая тоже забеременела. И эта внезапная волна плодовитости посеяла глубокие подозрения в семействе и во всей партии Хилона. Первая жена Анаксандрида просто-напросто прикидывается, что понесла, зашушукались они, лишь бы обесценить второй брак царя. С того дня бедная женщина день и ночь находилась под бдительным присмотром, и даже рожать ей пришлось в присутствии наблюдателя, желавшего убедиться, что новорожденный выйдет именно из ее чрева. Новорожденный не подкачал и после всесторонне взыскательного осмотра эфорами получил имя Дорией. Словно желая доказать, что то первое зачатие не было исключением и она никакая не бесплодная, сразу после Дориея племянница Анаксандрида родила еще двоих младенцев подряд, вполне жизнеспособных и названных Леонидом и Клеомбротом.

Притом что династический демарш прежде бездетной племянницы не пропал даром, принеся царю троих наследников, семейство Хилона не без успеха настаивало, что законным наследником Агиадов должен считаться первый родившийся от Анаксандрида сын – рожденный им от второй жены и звавшийся Клеоменом. (Между тем эта история невольно раскрывает нам отношение к женщинам в те времена: заметьте, что в летописях ни одна из супруг царя не названа по имени; хотя обе самым непосредственным, можно сказать интимным образом участвовали в событиях, для потомков они так и остались безымянными «курицами-несушками». Никто не удосужился хотя бы словом указать в летописях, как эти две дамы относились к пляскам вокруг рождения царских наследников или друг к дружке.)

Как и следовало ожидать, Дорией, первенец царской супруги номер один, не так чтобы сильно приветствовал выбор Клеомена в царские наследники, тем более что тот уже проявлял склонность к эксцентричным выходкам. То, что спартанцы предпочли этого рожденного в неправомерном браке сумасброда ему, здравомыслящему законному отпрыску первой, «надлежащей» супруги царя, огорчило Дориея до такой степени, что он, как говорится, хлопнул дверью, устремившись прочь из Спарты, чтобы искать себе жизни – и преждевременной смерти – на стезе солдата удачи в Великой Греции (так назывались античные греческие города в Италии и на Сицилии).

А Клеомен воссел на царский трон в 520 г. до н. э. (Дата неточна, и это могло случиться уже в 519 г. или даже в 518 г. до н. э.) К тому времени Спарта упрочила свою и без того крепкую хватку Пелопоннеса. Благодаря искусной дипломатии удалось заключить союз с Коринфом, а влияние Пелопоннесского союза и успешно отбитая Спартой неуместная агрессия аргивян лишили Аргос союзнических симпатий большинства аркадийских племен, перешедших на сторону Спарты. Аргос оказался в опасной изоляции и начал искать себе союзников к северу от Пелопоннеса – особенно в Афинах и Фивах. Однако их поддержка была очень скупой и неохотной, если вообще была, ибо возрастающая мощь Спарты отбивала у остальной Греции всякое желание противодействовать ей.

Под конец VI в. до н. э. Спарта даже пробовала свои силы на море. Случилось так, что она нежданно-негаданно получила в руки военный флот числом в 40 кораблей. И произошло это по неумышленной милости самосского тирана Поликрата, который столкнулся с сильной оппозицией у себя в городе. Поликрат уже знал, что преобладающей военной силой в морских сражениях на Эгейском море стали триремы (лат. triremis, от tres, tria – «три» + remus – «весло») – по-гречески триеры[67]67
  Триеры – класс античных боевых кораблей с тремя рядами весел. Прим. пер.


[Закрыть]. Эти быстрые, мощные корабли требовали изрядной живой силы – как минимум по двести человек на экипаж. И Поликрата осенило, что если укомплектовать триремы своими политическими противниками и послать этот флот против Персии, то одного крупного поражения будет достаточно, чтобы все 8000 отравлявших ему жизнь недовольных граждан отправились прямиком на корм рыбам.

Итак, он снарядил флот из трирем на сражение против персов, а самим персам отправил тайное послание, в котором указал, когда и где им ждать нападения. Однако корабельные команды трирем имели другие виды, чем сражаться с Персией. Они вышли в море и сразу же подняли бунт, развернули суда и в спешном порядке сдались спартанцам. Спарта объединилась с Коринфом, желая двинуть новоприобретенный флот на остров Самос для свержения тирана Поликрата, но тот очень грамотно окопался в обороне. Промучившись месяц в безуспешных попытках разбить Поликрата, спартанцы махнули рукой и возвратились домой. Пускай экспедиция потерпела неудачу, однако Спарта на деле показала свою неприязнь к тирании, а также и расширявшиеся пределы досягаемости ее длинных рук. История умалчивает о дальнейшей судьбе флота мятежных самосцев, но спартанцы остались довольны пропагандистской выгодой, которую извлекли из него.

Мало того, в пароксизме высокомерия спартанцы отправили к царю царей Персии посланника с нахальным требованием оставить в покое греческие и малоазиатские города, иначе ему не миновать последствий. Очень может быть, что на то время персидский царь и слыхом не слыхивал о какой-то там Спарте, так что ее грозное предупреждение не достигло цели. И Персия покорила греческие города Ионии, что взбесило афинян, считавших ионийцев родственным себе народом. С того момента Персия стала играть все возраставшую роль в делах Греции. Однако вопреки суровому предупреждению, отправленному всесокрушающему персидскому колоссу, осторожная, сосредоточенная на себе Спарта не спешила включаться в общегреческие дела.

Даже Клеомен, который как правитель стремился действовать энергично и на упреждение, осознавал, что в лице Персии он имеет опасность, по мощи несопоставимую с угрозами от других греческих городов. В начале своего правления Клеомен носился с одним изгнанником из Милета, и тот, согласно Геродоту[68]68
  Herodotus. History 5.49. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть], почти убедил царя предпринять попытку вторжения и завоевания Персии. Юный Клеомен сначала загорелся идеей, но потом немного утих, когда выяснил, сколько времени может занять переход войска от побережья к столице Персии Сузам. Ему сообщили, что в походном порядке – месяца три при условии высокого боевого духа войска и беспрепятственном продвижении через местность.

Так Клеомен впервые осознал истинные размеры гигантской Персидской империи, и открытие его глубоко потрясло. Он-то привык к дистанциям греческого масштаба, и если за завтраком отправлял посланника в Аргос, то рассчитывал получить ответ уже к ужину следующего дня. К тому же не прошло бы и недели с отбытия спартанской армии в дальний поход, как мятежные илоты Мессении вцепились бы в глотки своих господ-спартанцев. Таковые соображения начисто отбили у Клеомена интерес к походу на Персию. (Эта история рассказана дважды от лица двоих разных ходатаев-ионийцев. Оба поведали, что Клеомену предлагались более чем щедрые взятки, однако он отверг их по настоянию своей дочери Горго.)

АФИНЫ

Прошло десять лет, прежде чем Клеомену представилась возможность всерьез применить свой дипломатический талант. Случилось это в 510 г. до н. э., когда ему подвернулся шанс вмешаться во внутренние дела Афин.

Со второй половины VI в. до н. э. Афинами правил тиран. Как уже отмечалось, чтобы так зваться, не обязательно было отличаться каким-либо тиранством: на исходе архаической Греции хватало и того, чтобы прийти к власти не заведенным порядком, а свергнув правившую династию. В Афинах такой укорененной династии не было, однако отец правившего в те времена тирана определенно пришел к власти ненадлежащим образом. Этого отца звали Писистратом. За свою бурную карьеру правителя он был несколько раз изгнан из города, но всякий раз с триумфом возвращался. Ради одного из таких возвращений он отыскал девицу гренадерских статей с величественно-устрашающей внешностью и обрядил ее в доспехи богини Афины – покровительницы города. Затем он усадил ее на повозку и вместе с ней торжественно вступил в город, возглашая, что сама Афина желает видеть его правителем.

Но более вероятно, что в тот раз афинская публика смирилась с затеянным государственным переворотом не столько из простодушного суеверия, сколько от недовольства своими тогдашними правителями. Правда, Писистрата потом еще раз прогнали от власти, однако неугомонный тиран снова вернул себе кормило – главным образом с помощью нанятых для этого важного дела солдат.

Несмотря на насильственный захват власти, афиняне, как представляется, оставались более или менее довольными правлением Писистрата, ибо тот правил со знанием дела и ничего тиранического себе не позволял. Геродот допускает, что Писистрат «управлял городом… руководя государственными делами справедливо и дельно»[69]69
  Herodotus. History 1.59. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть]. Главной опорой его власти были низшие классы, и Писистрат нацеливал свою политику на интересы беднейших крестьян, поддерживал их и защищал от афинской аристократии. Развернутая им обширная программа общественных работ пошла на пользу афинской экономике, в том числе строительству водопровода, который положил конец зависимости города в вопросах водоснабжения от речушки Эридан. Она протекала через Афины, и чем ниже по течению, тем сильнее загрязнялась мусором и нечистотами. Так что на выходе из городских стен вода в ней была какой угодно, но только не питьевой.

В отличие от большинства тиранов, Писистрат окончил дни в собственной постели, перед этим устроив мирную передачу власти своим двоим сыновьям. С того времени дела пошли вкривь и вкось. Один сын был убит (по причинам, имевшим лишь частичное отношение к политике), второй сделался диктатором откровенно параноидального толка. В этом противники тирана и разглядели свой долгожданный шанс. Борьбу против Писистратидов возглавил представитель аристократического рода, именовавшегося Алкмеонидами (двумя поколениями позже на свет появится самый известный отпрыск этого рода Перикл).

Алкмеониды призвали Спарту помочь Афинам сбросить ярмо тирании – как раньше спартанцы помогли свергнуть своих тиранов жителям Сикиона и Коринфа. Клеомен и сам желал поучаствовать в таком деле, однако осторожные эфоры и примкнувшая к ним герусия настаивали, чтобы царь сначала обратился в Дельфы и выслушал, что скажет пифия. Случилось так, что оракул оказался готов всецело – и в кои-то веки недвусмысленно – одобрить задумку спартанцев освободить Афины. Циничный Геродот предполагает, что такая сговорчивость оракула имела некоторое отношение к тому факту, что представители клана Алкмеонидов вот уже какое-то время как были сосланы Писистратом в Дельфы, где не только отстроили богатый, пышный храм Аполлона, но и щедро осыпали его деньгами. Иными словами, оракул был подкуплен.

Тем не менее, даже при «божественном» благословении, первая попытка спартанцев атаковать Афины потерпела поражение. Афинский тиран благодаря лазутчикам был в курсе планов Клеомена, однако, не решаясь доверить защиту своей власти согражданам-афинянам, позаимствовал более тысячи всадников в близлежащей Фессалии. Спартанцы ничего такого не ожидали, и оказанный конницей жестокий отпор застал их врасплох. Командующий экспедиционным корпусом был убит, а остальных воинов конники погнали назад на их корабли. После этого позорного бегства остатки спартанской экспедиции отплыли домой.

Не все в высших политических кругах Спарты одобряли первую экспедицию Клеомена, но после такого сокрушительного поражения Спартанскому государству не оставалось иного выхода, кроме как всей своей мощью поддержать следующую попытку освобождения Афин. Слишком много сил положили спартанцы на создание образа непобедимой державы, чтобы теперь терпеть такое унизительное поражение на глазах у изумленной Греции. Клеомен лично встал во главе второй афинской экспедиции и повел свое войско по суше – отчасти в доказательство, что спартанская армия способна совершать походы куда захочет.

На сей раз спартанцы подготовились к встрече с фессалийской конницей и отбросили ее, почти не замедляя марша на Афины. Но Писистратиды тоже не ожидали нападения сложа руки. Они отправили свои семьи в безопасное место, а сами засели в афинском Акрополе, прихватив с собой обильные запасы пищи и воды. Клеомена такой ход событий несколько смутил, ведь, как уже отмечалось, в Античности осада была самым примитивным способом ведения войны, требовавшим от одной стороны огромного терпения, а от другой – экономного нормирования припасов. Реши Клеомен дожидаться, пока голод выгонит Писистратидов из их убежища, ушло бы намного больше времени, чем спартанцы отвели на экспедицию. И второй экспедиции грозил бы такой же бесславный провал, как первой, если бы боги еще раньше не доказали им свою поддержку. По чистой случайности спартанцам удалось перехватить семьи вождей Писистратидов при попытке последних тайком уехать из Аттики. И хотя сами вожди по-прежнему укрывались за неприступными стенами Акрополя, их жены и дети теперь оказались в руках у Спарты. А это давало повод начать переговоры.

В конечном счете в обмен на свободу жен и детей Писистратиды согласились отправиться в изгнание из Афин. А бывший тиран Гиппий решил удалиться не только из Афин, но и из Греции вообще. Он направился в Персию, где умолял местного царя восстановить его у власти в Афинах в качестве персидского вассала. (А поскольку со временем афиняне стали проявлять все больше оскорбительной дерзости по отношению к царю Персии, тот в конце концов внял мольбам Гиппия.)

Итак, аристократический афинский род Алкмеонидов достиг цели – сбросил своих соперников Писистратидов. Алкмеониды немедленно встали к кормилу восстановленной государственной власти и дали ясно понять Клеомену, что ему и его спартанцам за их усилия и жертвы причитаются не более чем прохладные благодарности и горячие пожелания доброго пути домой в Спарту. Что до самого Клеомена, то он, судя по всему, вовсю наслаждался благосклонным гостеприимством супруги одного из первейших афинских аристократов Исагора (по этому поводу даже случился небольшой скандал) и, дабы подкрепить свои претензии на ахейское происхождение, посетил храм Афины, куда категорически воспрещался вход дорийцам (об этом инциденте упоминалось в подглаве «Истоки, часть II»).

Тем не менее неблагодарность Алкмеонидов глубоко уязвила Клеомена. Хотя он не намеревался сажать в Афинах марионеточное правительство, но рассчитывал все же, что новая администрация благосклонно отнесется к интересам Спарты. Алкмеониды же, похоже, замыслили еще больше демократизировать государство, в чем, как считали спартанцы, Афины и так уже зашли слишком далеко. Все это расположило Клеомена с сочувствием отнестись к жалобам Исагора, когда этого достойного мужа изгнали прочь из Афин. В результате, как и несколько лет назад, Клеомен снова повел спартанское войско в Афины, но если в первый раз он шел свергать тирана Гиппия, то теперь – посадить на трон тирана Исагора. Греки того времени не упустили случая указать на непоследовательность Клеомена, сильно подпортившую его репутацию благородного борца с тираниями.

Алкмеониды не успели покинуть Афины к приходу Клеомена, и их немедленно вышвырнули из власти, поскольку предусмотрительный Исагор еще раньше вручил Клеомену список из семисот афинских семейств, которые считал враждебными себе. Тот перечень охватывал значительную часть афинян, а остальных, не попавших в него, порядком возмутил. Впрочем, возмущение по поводу этого пресловутого списка не шло ни в какое сравнение с той яростью, которая охватила афинян, когда Клеомен попытался демонтировать демократические институты, столь дорогие их сердцам и столь тяжелой ценой завоеванные, а взамен навязать подавляющую их свободы олигархию, считавшуюся у спартанцев предпочтительной формой правления.

Афинский народ восстал. У Клеомена было при себе слишком мало сил, чтобы противостоять всему народу Афин, что вынудило его отступить в Акрополь. Сомнительно, чтобы в тот момент он оценил всю иронию события, сам очутившись в афинском Акрополе на положении осажденного теми, кто желал свергнуть действующую власть. Но, в отличие от припасливых Писистратидов, Клеомен не позаботился взять с собой запас воды и продовольствия. Как и в прошлый раз, начались переговоры между осажденными и осаждающими, по результатам которых Клеомен со своей дружиной убрался из Аттики, поджав хвост и лелея в сердцах жажду отмщения. На тот момент счет у Клеомена с Аттикой составил 1:2 не в его пользу, а Афины от дружественного нейтралитета перешли к холодной враждебности. Такой итог никак не впечатлял эфоров и герусию.

Полный решимости заставить Афины заплатить за унижение, Клеомен принялся спешно сколачивать устрашающих размеров армию, привлекая войска членов Пелопоннесского союза. Кроме того, жаждавший мести царь позаимствовал войска у дружественного Коринфа, а для большего усиления – подразделения из Беотии и Халкиды, поскольку в походе Клеомена эти государства узрели свой шанс невозбранного грабежа. По общему мнению союзников, завидев такую мощную объединенную армию, афиняне должны тут же прекратить сопротивление и безропотно принять тиранию Исагора. Спарта согласится залатать израненную государственную гордость солидной контрибуцией, которой непременно поделится с союзниками. В Афинах правитель Исагор сделается послушной игрушкой в руках Спарты, какой не пожелали стать Алкмеониды, а по возвращении Клеомена домой его акции среди спартанцев взлетят до небес.

Словом, сценарий был прекрасен во всех отношениях, но, к несчастью Клеомена, афиняне, судя по всему, не потрудились с ним ознакомиться. Вместо того чтобы их обескуражить, вторжение их только рассердило. Собранная ими армия заставила вздрогнуть нападавших, живо напомнив тем, что Аттика была тогда одним из крупнейших и самых многонаселенных государств Греции. Видя, что афиняне готовы к драке и жаждут ее, коринфское войско оробело. Потому что одно дело – попугать противника силой и совсем другое – ввязаться в реальный бой и сложить головы ради того, только чтобы снова накачать сдувшееся эго царя Клеомена. И коринфяне известили спартанского царя, ошеломленного и негодующего, что отправляются по домам.

С того момента события развивались стремительно. Соправитель Клеомена царь Демарат из рода Еврипонтидов настаивал, что коринфяне правы и что он тоже не видит смысла рисковать спартанской армией в никому не нужном сражении. Их раздора с Клеоменом оказалось достаточно для остальных членов союза и особенно для тех, кто с неохотой присоединился к экспедиции. Да, они принесли клятву подчиняться на войне Спарте, но ее цари разошлись во мнениях, и союзники решили, что вправе сами выбрать, какому из них повиноваться. Они проголосовали за Демарата, причем проголосовали ногами. И в самое короткое время громадная устрашающая военная сила Клеомена растаяла, как снег весной.

Афиняне испытали чуть ли не разочарование, поскольку уже выбрали поле для сражения, но оказалось, только для того, чтобы наблюдать, как разбегается армия неприятеля. Хорошо хоть, что беотийцам не удалось уйти далеко, поскольку их Беотия соседствовала с Аттикой. На них-то афиняне и обрушили всю силу своего гнева, а заодно на халкидян, примкнувших к беотийцам в призрачной надежде, что им будет безопаснее унести ноги. Афиняне одержали победу, и ее эхо прокатилось по всей Греции. Триумф укрепил поддержку их едва оперившейся демократии, поскольку вся Греция увидела, чего способен достичь сплоченный афинский народ.

Провал имел резонанс и в Спарте: помимо того что народ, как никогда прежде, разуверился в Клеомене (сегодня мы бы сказали, что его акции рухнули до исторического минимума), раздор между царями на поле боя побудил эфоров внести поправку в основной закон Спартанского государства. Эфоры постановили, что отныне и впредь в военных походах армией станет командовать только один из царей. Это обеспечит единоначалие и позволит избежать конфузов, подобных недавнему, а у Спарты всегда будет в запасе царь на тот случай, если произойдет ужасное и армия вместе со своим главнокомандующим поляжет на поле боя.

ИОНИЯ

Ионийская Греция составляла ту часть греческого мира, что занимала Эгейское море и западное побережье Малой Азии[70]70
  Автор толкует понятие «Иония» очень расширительно. В Ионию входили заселенная ионийцами часть западного побережья Малой Азии и примыкающие к ней острова. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. Ионией она называлась потому, что большинство ее жителей принадлежали к ионийскому племени; и вся Греция тех времен считала, что ионийские города на востоке ее мира основали беженцы из материковой Греции, которых в «темные века» согнали с их родных мест вторгшиеся дорийские племена.

Современная археология доказала лишь частичную правоту этих античных представлений, установив, что ионийские города появились еще до «темных веков», однако убежденность греков классической эпохи в том, что ионийцы спасались от нашествия дорийцев, имела большое значение. Из-за этого дорийцы и ионийцы, две самые крупные этнические группы, издавна относились друг к другу с изрядной долей подозрительности и антипатии. Что обернулось неприятностями, когда над всей Грецией нависла общая угроза.

Этой угрозой стала Персия, которая наливалась мощью к востоку от реки Тигр и при правлении сменявших один другого талантливых правителей неуклонно расширялась на запад, а к середине VI в. до н. э. распространила свои владения до Средиземноморья. Как отмечалось выше, Персия уже прибрала к рукам Лидию, богатейшее царство, где правил легендарный царь Крез. Следом за ней Персия захватила Египет – государство, которое на протяжении 2500 лет сохраняло независимость и собственных правителей-фараонов. Так что Персидской империи, легко проглотившей Лидийское царство и Египет, не пришлось особо напрягаться, когда она нацелилась на греческие города Малой Азии и восточного побережья Эгейского моря. Они стали легкой добычей не в последнюю очередь из-за политической раздробленности, что дало возможность персам захватывать их постепенно, один за другим.

Персы, нельзя не отметить, в целом были правителями терпимыми и более-менее покладистыми. Они позволяли греческим городам самоуправление, хотя, следуя общепринятой в VI в. до н. э. практике, для фактического управления везде ставили собственных правителей-тиранов. Но греки привыкли к тому, что каждый греческий полис пользуется полной, ничем не ущемленной независимостью, и клокотали от злобы на персидских господ. Кончилось тем, что греки подняли восстание, и, как ни парадоксально, на это их вдохновил один из тех персидских тиранов, кто был поставлен управлять ими. Он провалил одну военную операцию и в страхе потерять должность подстрекнул вверенный ему народ поднять бунт, вскоре полыхнувший и превратившийся в большой пожар.

Будучи ионийцами, афиняне видели себя естественными предводителями всех ионийских греков и, присоединившись к бунту, вскоре встали в его главе[71]71
  Это утверждение ошибочно. Во главе восстания стоял тиран Милета Аристагор. Афины прислали на помощь восставшим тридцать кораблей, но отозвали их после первых поражений. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. В 498 г. до н. э. объединенные силы афинян и ионийцев вошли в столицу одной из провинций Персии Сарды (прежде бывшую столицей Лидии), разграбили и сожгли ее дотла. Такого вопиющего события не мог оставить без серьезного внимания персидский царь царей по имени Дараявауш, известный западным историкам под именем Дарий I (550–486 гг. до н. э.). Дарий обратил взор на запад и велел своим полководцам не только подавить восстание, но и всерьез присмотреться к материковой Греции за пределами того очага, откуда исходила поддержка восставших.