Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Вслед за приключением с «лебедефилией» у Леды той же ночью случился супружеский секс более конвенционального свойства с Тиндареем. Эти два события возымели необычную развязку: спустя время Леда снесла пару яиц. Каждое содержало по паре младенцев, один из которых был простым смертным, а второй божеством – отпрысками Тиндарея и Зевса соответственно. Из первого яйца вылупились два младенца мужского пола – божественный Кастор и смертный Поллукс. Впрочем, последний позже тоже приобрел божественность, и теперь одна двенадцатая мирового населения имеет верное основание чествовать этих братьев, олицетворенных знаком зодиака Близнецы. Содержимое второго яйца оказалось еще более необычайным: смертная девчушка Клитемнестра, будущая супруга (а заодно и убийца) царя Микен Агамемнона, делила скорлупу с малышкой божественного происхождения Еленой, которая станет прекраснейшей из всех когда-либо живших на свете женщин.

Невероятная красота Елены не могла не смущать умы и сердца смертных. Еще до того, как она вступила в пору девичества, стало понятно, каких неописуемых бед натворит ее облик. Прибывшие в Спарту по государственным делам царь греческого племени лапифов Пирифой и его лучший друг афинский царь Тезей заметили Елену, когда она танцевала в храме Артемиды Орфии (археологи считают, что руины именно этого храма, скорее всего, обнаружены в Менелайоне). Хотя она была еще совсем ребенком, оба немедленно возжелали обладать ею. Поддавшись внезапному чувству, Пирифой с Тезеем похитили Елену, после чего отчаянно бежали со своей пленницей через весь Пелопоннес от преследовавшей их погони.

Добравшись до безопасного места в Аргосе, гнусные похитители доверили жребию решить, кому из них достанется Елена. Длинную соломинку посчастливилось вытянуть Тезею, а Пирифой объявил, что тогда ему тоже полагается какая-нибудь дочь Зевса. И тут же они решили, что если Елена отходит Тезею, то Пирифой силой возьмет Персефону, дочь Зевса от богини плодородия Деметры. Правда, Персефона приходилась супругой богу подземного мира Аиду, но, похоже, двоих товарищей совсем не смущали сопряженные с их гадким предприятием опасности. Сказано – сделано, и, спрятав Елену у своей матери в городке за пределами Афин, Тезей сопроводил друга в царство Аида, чтобы Пирифой привел в исполнение затеянное ими сумасбродство.

Пока Тезей помогал своему дорогому другу охотиться за Персефоной (что не кончилось добром), в Афины прибыли Кастор и Полидевк во главе спартанской армии. Сначала они очень вежливо попросили вернуть их сестру Елену, но, убедившись в тщетности учтивых просьб, братья стали терять терпение, а градус их требований накалялся чем дальше, тем сильнее. Дошло до того, что в ходе вспыхнувшей войны спартанцы разгромили Афины, а после в поисках своей царевны рыскали по всей Аттике, пока один умный человек по имени Академ не рассудил, что негоже целому царству терпеть такие муки ради того, чтобы защищать детонасильника, к тому же тогда отсутствующего. Он и подсказал спартанцам, где искать похищенную красавицу. (Именно по этой причине уже спустя века, во времена Пелопоннесской войны, когда спартанцы регулярно разоряли земли Аттики, они не трогали владений потомков Академа.)

Поскольку Тезей, как предполагалось, ввел Елену в статус женщины, по ее возвращении в Спарту тут же налетел рой поклонников, наперебой желавших взять красавицу в жены. По некотором размышлении Елена остановила свой выбор на микенском царевиче Менелае. По прошествии лет Тиндарей с Ледой ушли на покой и передали бразды правления Лаконикой Менелаю с Еленой, решив, что наступило их время. А затем из Трои явился Парис.

Очередное похищение Елены повлекло за собой знаменитую десятилетнюю осаду Трои, закончившуюся ее полным разрушением. Само по себе это военное предприятие – осада города – раскрыло последующим поколениям классических спартанцев ряд важных истин относительно их самих.

Во-первых, спартанский народ крайне чувствителен в вопросах чести. (Обратите внимание, что если спартанцы болезненно восприняли похищение Елены, то Геродот отозвался о нем в более спокойном и даже несколько равнодушном тоне: «Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели»[3]3
  Herodotus. History. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах / пер. и прим. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972. 600 с.


[Закрыть].)

Во-вторых, теперь спартанцы окончательно утвердились, что могут нападать на чем-либо им не угодившие народы, да притом еще и рассчитывать на победу. Наконец, повышенное внимание со стороны как богов, так и смертных к народу и делам Лаконики убедило спартанцев в том, что они не только заметны в общегреческих делах, но и играют решающую роль в улаживании такого рода вопросов. А значит, они великий народ, готовый применить любую меру насилия, какую сочтут достаточной, чтобы поквитаться со всяким, кто вздумает нанести им обиду. И конечно, остальная Греция позже решительно признает правоту этой характеристики спартанцев.

На протяжении двух поколений, последовавших за падением Трои, дела на мифическом Пелопоннесе шли обычным чередом. А именно: случилось несколько мелких, но безмерно ожесточенных войн, семейство Тиндарея и его потомков потрясали мудреные житейские драмы, достойные мыльных опер, а боги по своему обыкновению почем зря вмешивались в дела смертных. А потом, примерно в то время, которым археологи датируют конец бронзового века, на мифический Пелопоннес вторгся чужой народ с севера и захватил полуостров. Это вторжение с последующим завоеванием зафиксировано как археологической наукой, так и народными преданиями, хотя сами спартанцы в своих легендах ни за что на свете не признали бы такого унизительного факта, как завоевание Лаконики чужеземным племенем, даже если – и особенно если – последующие поколения спартанцев и правда были его потомками.

Какое там! В своих легендах спартанцы по-прежнему называли себя потомками Зевса и Тайгеты, народом Елены. Разве что власть над ними прибрали к рукам правнуки Геракла. Но Геракл, следует вспомнить, имел законное право претендовать на царский престол Спарты. Его сыновья (довольно-таки многочисленные) были изгнаны на север, где и прозябали до тех пор, пока еще более многочисленный «третий плод» – то есть третье поколение Гераклидов – не вернулся на Пелопоннес потребовать свое законное наследство, как некогда и прорицал Дельфийский оракул.

Таким образом, новые правители Пелопоннеса были никакими не чужеземными завоевателями, а вовсе даже его родными сынами, поскольку их предок (прадед) Геркулес происходил из Ахайи, а это совсем рядом с Микенами. Вот почему, когда однажды – уже в классическую эпоху – царя Спарты попросили из афинского храма по причине его принадлежности к дорийцам, он учтиво возразил жрице: «Нет, милостивая госпожа, я вовсе даже ахеец». (Именно что учтиво, поскольку спартанские мужчины выгодно отличались от своих древнегреческих современников куда более почтительным обхождением с женщинами.) Различие между дорийцами и потомками Геракла любезно выдумали, чтобы угодить простым спартиатам, которые упорно называли себя одновременно и дорийцами, и потомками Тайгеты.

Среди Гераклидов на царский трон Лаконики претендовали двое – братья-близнецы Прокл и Еврисфен. А все потому, что их мать никак не могла вспомнить, кто из них появился на свет первым и, соответственно, унаследовал право на престол. Она обратилась к Дельфийскому оракулу за советом, кому из двоих садиться на трон, а тот отвечал, что править должны оба ее сына, чем создал прецедент диархии – совместного царствования двоих царей, – которая стала уникальной особенностью спартанской системы власти.

Соседняя Мессения отошла к другому потомку Геракла, Кресфонту, по жеребьевке – в прямом смысле, поскольку близнецы и Кресфонт устроили жребий, кому где царствовать. В целом Мессения считалась получше Лаконики, поскольку выгодно отличалась плодородностью земель, процветанием и населенностью. Трое соперничавших претендентов на престол этого богатого царства уговорились кинуть жребий щепками по принципу выбывания: щепки следовало бросить в вазу с водой и выигрывала та, что всплыла позже других. Щепки с нацарапанными на них именами Прокла и Еврисфена быстро показались на поверхности, и победа автоматически досталась Кресфонту. И лишь спустя время раскрылось, что результат был подтасован: хитрый Кресфонт смухлевал и вместо щепки бросил кусочек глины. Само собой, та в воде растворилась, и потому жребий Кресфонта не мог бы всплыть ни при каких условиях. (За свои прегрешения Кресфонт позже был убит неблагодарными мессенцами.)

Из этой неприглядной истории спартанцы сделали вывод, что Мессения по всему принадлежит лаконским царям, которых нагло обвели вокруг пальца и лишили законной собственности. Как народ, привыкший расплачиваться за обиды физической расправой, они полагали, что должны вернуть Мессению в руки «законных правителей» силой своего оружия. Что в конечном счете и сделали.

Глава 2. Спарта обретает себя

ВНЕШНИЙ МИР

Скорее всего, Спарта более всего заботилась о том, как бы половчее прибрать к рукам контроль над долиной Эврота, но попутно бросала хоть и опасливые, но алчные взгляды на тучные земли соседней густонаселенной Мессении. Однако и спартанцы, и мессенцы осознавали себя народами зарождавшейся новой страны – Эллады.

Как предполагает их самоназвание, греки (эллины) по-прежнему воспринимали себя народом, происходившим от Эллина, сына легендарного Девкалиона, который среди первых поселился на землях Греции после того, как их первоначальных обитателей смыло мифическим потопом. Но подобно тому как ландшафт после наводнения навсегда утрачивает свой прежний облик, Греция вышла из горнила «темных веков» в корне изменившейся, абсолютно непохожей на себя прежнюю. Канули в небытие когда-то могущественные центры власти, им на смену пришли новые политические образования. Первыми и главными среди них стали полисы, города-государства. (Это слову «полис» мы обязаны такими понятиями, как «политик» и «политес», то есть любезная манера обхождения в противовес деревенской неотесанности.)

В Греции бронзового века господствующими элементами политического ландшафта выступали царства, возникавшие вокруг относительно крупных городов, к числу которых, например, относились Микены. Цари властвовали над собственными государствами и над зависимыми от них правителями. Царь одного из этих древних царств, как мы видели на примере очевидных трений между Пелланой и Менелайоном, собственной волей решал, в каком городе располагаться его столице. Средоточием политической власти выступал верховный правитель, а не его местопребывание.

В новой Греции архаической эпохи положение вещей изменилось. Теперь центром власти стал полис, а без своего полиса правитель превращался не более чем в изгнанника, лишенного всяких притязаний. (К тому же правителями полисов чаще всего были не цари в прямом смысле этого термина. Полисы пробовали разные формы правления, в том числе олигархию богатой аристократии или единовластных правителей (тиранов), которые в целом походили на царей, но не обладали той легитимностью, какую дает унаследованная корона.)

Среди новых центров власти возвысились города-государства Афины и Коринф. Афины выросли в особенно крупный полис, объединив в единое политическое образование различные города и деревни Аттики в Западной Греции, – вспомним легенду о нашем знакомом царе-детопохитителе Тезее из времен мифического героического века. По соседству с Афинами располагалась Беотия, женщины которой на всю Грецию славились несказанной красотой, а мужчины, как сплетничали злые языки, – недалекостью ума. Главным городом Беотии были Фивы с их мощно укрепленным акрополем, еще со времен бронзового века остававшиеся могущественным центром власти. С запада к Аттике прилегал баснословно богатый город Коринф, обязанный своим процветанием тому, что располагался на узком перешейке – Истме, – соединяющем Пелопоннес с остальной Грецией. Имея такое стратегически выгодное географическое положение, Коринф наживался на морской торговле, позволяя волоком перетаскивать торговые суда через перешеек, а также на сухопутном сообщении в направлении север – юг.

Юго-восточнее Коринфа на территории полуострова Пелопоннес, посередине между гористой Аркадией и морским побережьем, простиралась издревле заселенная плодородная область Арголида. К югу от Микен и ближе к морю – в созвучии с естественной тягой греков наступившей эры к мореплаванию – возвысился новый главный город Арголиды – полис Аргос. На заре архаической эпохи он, вероятно, и был ведущим городом всего Пелопоннеса, а Спарта, тогда еще теснившаяся в долине Эврота, могла лишь завидовать его статусу. Слишком хорошо понимали спартанцы, что их собственный город относится к числу второразрядных, поскольку, даже расширив владения на весь бассейн Эврота, Спарта добилась лишь очень незначительного прироста населения. Дальнейшей экспансии на север препятствовал Аргос, так что, если Спарта желала вырваться из тесных пределов Лаконики, ей оставался только один путь – на запад, в Мессению.

Мессения в те времена еще не была полисом, хотя город с таким названием появится на этой земле позже, только в классическую эпоху. Мессенцы скорее представляли собой общность, которая у греков называлась этносом, иными словами, племенем. Однако в том древнегреческом смысле понятие «племя» не несло коннотаций безыскусного первобытного варварства, каким его отяготили последующие века. Напротив, этнос во многих отношениях представлял собой более сложное политическое образование, чем полис. Одного доминирующего города в этносе не существовало, а входившие в него государства объединялись в некое подобие конфедерации, которая при всей ожесточенности внутриполитических распрей перед лицом внешнего мира неизменно выступала единым фронтом. (Дорийцы и ахейцы тоже составляли этносы, и, хотя первые не слишком спешили объединяться, ахейцы в последующие годы создали федерацию, и притом весьма действенную.) Первые федерации возникли в Фессалии на севере от Пелопоннеса, в Этолии на северо-западе полуострова, в Аркадии и, конечно, в Мессении.

К северу от греческой части Балканского полуострова располагалось царство в общепринятом смысле – обширная территория, где вся власть принадлежала царю. Это была Македония, которая казалась грекам слишком отсталой и примитивной, чтобы считаться греческим государством, как ни возражали против такой нелестной оценки македонские цари.

Разумеется, в архаическую, а затем в классическую эпоху понятие «Греция» охватывало намного большее цивилизационное пространство, чем собственно материковая Греция. Самые значимые центры эллинистической цивилизации динамично развивались на негреческих заморских территориях – на Сицилии и Крите, в материковой Анатолии и на островах Эгейского архипелага. На острове Лесбос был основан город Митилена, где в дальнейшем родится один из знаменитейших поэтов-лириков Греции Алкей, – его непревзойденный талант затмит, пожалуй, разве что талант его согражданки Сапфо, которую Платон величал десятой музой. Обратим внимание, что Митилена была лишь одним из очагов блистательной культуры Восточной Греции, как собирательно называли греческие города Анатолии и Эгейского архипелага. Другие ионические города, Милет и Эфес, станут первопроходцами на пути к интеллектуальной революции V в. до н. э., чьи идеи, как известно, перехватят Афины в период всплеска открытий, которые заложат основы нашей современности.

Неудивительно, что Афины выдвинулись в разряд центров ионической культуры, поскольку тоже считались ионийским полисом. Согласно преданиям самих ионийцев, их первоначальной родиной был Пелопоннес. И кстати, древние греки тоже терялись в догадках о том, что же стало с народами, которых дорийцы вытеснили из Спарты и прочих мест, и решили для себя этот вопрос: уверовали, что вытесненные из родных мест дорийцами ионийцы хлынули на восток, на острова Эгейского моря и анатолийское побережье. Правда, в таком объяснении проглядывает некоторое упрощение, поскольку, по данным археологов, ряд ионических городов существовал еще в бронзовом веке. Тем не менее древние греки верили в свое объяснение, и оно приобрело чрезвычайную политическую важность, когда дорическая Спарта в конечном счете схлестнулась в военном противостоянии с ионическими Афинами.

Происхождение большинства греческих колоний покрыто мраком неизвестности, поскольку большая их часть уже существовала к тому времени, когда хаос «темных веков» достаточно улегся, для того чтобы обычай вести хронологические летописи мог возобновиться. У большинства этих новых городов имелись по крайней мере предания, повествующие, выходцами из каких мест были те, кто их колонизовал, но это не означало политического контроля. Может, греческие колонисты и питали нежные чувства к своим метрополиям, однако приказам своих бывших родин подчинялись не больше, чем, например, Австралия – решениям британского правительства. Притом что и у дорийцев, и у ионийцев, по всей вероятности, сложились собственные празднества, религиозные центры и традиции, города новой Греции с их одержимостью своей независимостью и оголтелой воинственностью только приветствовали возможность заключить альянс с кем угодно – будь то ионийцы, дорийцы или хоть ахейцы, – главное, чтобы новоявленный союзник обеспечил им превосходство над соседями.

Например, греческий полис на Сицилии мог ввязаться в трехстороннюю борьбу с сикулами, уроженцами Сицилии из близлежащего соперничавшего с ними города, и одновременно с карфагенянами, также основавшими колонию на острове. В том же ключе город-союзник в предыдущей войне мог с необыкновенной легкостью сделаться противником в следующей. Таким образом, альянсы были непрочными и легко менялись, стоило измениться политической обстановке. (Правда, кое-что в сицилийской политике оставалось постоянным: греки и карфагеняне до такой степени не выносили и презирали друг друга, что почти никогда не действовали заодно.)

Точно так же, как заселенные греками Эгейский архипелаг и Анатолия традиционно звались Ионией, колонии, располагавшиеся к западу от Греции, получили собирательное название Magna Graecia – Великая Греция. Под этим звучным именем объединялись самые разнородные образования – от Нового города на западе Апеннинского полуострова (совр. Неаполь) до Кирены на африканском побережье и Эмпория, угнездившегося у подножия Пиренеев на Иберийском полуострове.

Эти заморские города имели немаловажное значение даже для Спарты, стиснутой в сердце Пелопоннеса без выхода к морю. Греки уже укрепились в своей ипостаси мореходов и торговцев, и теперь потоки товаров из Малой Азии, Крыма и Египта (где у греков имелась колония) беспрепятственно поступали через Грецию в Южную Италию и обратно. Вместе с движением товаров и людей происходило движение идей. Хорошим примером тому служит алфавит, который, насколько установлено, возник в Египте среди расквартированных там войск наемников. Вместо использования пиктограмм, как это предполагает иероглифическое письмо, они придумали выражать части речи буквами. Новшество быстро переняли финикийцы (включая карфагенян, поскольку Карфаген был основан финикийскими колонистами). От тех идею алфавитного письма подхватили греки, но повернули буквы набок, чем устранили последние остатки пиктографических элементов. В результате маленькая головка с рогами, обозначавшая в финикийской письменности слово aleph (бык), превратилась в лишенную смысла букву α (альфа) греческого алфавита и а в современной латинице. От греков буквенная система письма перешла к италийским народам, включая этрусков, и позже была передана ими римлянам, а те еще упростили ее и подарили потомкам.

Хотя спартанцы более поздних времен с подозрительностью относились к новым идеям, а торговля, как они считали, подрывала отечественные ремесла и честность народа, в архаические времена Спарта мало чем отличалась от других греческих городов. Ранние спартанцы делились расхожими мифами (и обогащали их), а также поэтическими произведениями, танцами и песнопениями, которые распространялись по обширным просторам эллинистического мира, служа его объединению.

^{Статуя куроса времен греческой архаики показывает сильное влияние Египта на искусство ранней Греции. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк}

Если в распространение идей Спарта вносила свою лепту, то распространению товаров ее географическое положение явно не благоприятствовало. Занимавшая плодородную долину реки Эврот, она располагалась внутри полуострова. Даже впадающее в залив Лаконикос устье Эврота не сулило торговым судам легкого доступа к Спарте: чтобы достичь гавани, кораблям приходилось подвергаться опасностям коварных морских стихий на пути вокруг по крайней мере одного из трех скалистых мысов, которыми ощетинилась южная оконечность Пелопоннеса. Морем добираться в Спарту было удобнее всего с востока, тем более именно в этой стороне располагалось большинство ведущих торговых центров архаической, а позже классической Греции. Но морской путь между Спартой и городами к востоку от нее был отнюдь не безопасен, поскольку требовалось обогнуть далеко выдававшийся в море коготь Пелопоннеса – скалистый мыс Малея, который пользовался дурной славой у моряков античного Средиземноморья из-за часто налетавших штормов и кораблекрушений.

^{Вид на этот ландшафт со стороны Дельф снова показывает нам, насколько малопригодной была материковая Греция для жизни и сельского хозяйства. Фото: М. Бретертон}

Тем временем соперники Спарты – Афины, Аргос и особенно Коринф – чем дальше, тем больше наживались на морской торговле. Даже далекий Сибарис в Южной Италии разбогател настолько, что его имя стало нарицательным для жизни в изнеженной роскоши и наслаждениях – сибаритства. Спарте же оставалось довольствоваться лишь жалкими крохами с этого барского стола. В силу своей географии она не имела надежд превратиться в торговую державу, а ее геология, воплощенная в бесплодных скалах горных массивов, тисками сжимавших ее тело, не оставляли шанса расти и богатеть на сельском хозяйстве, горном деле или каком-либо промысле. Одно оставалось Спарте – силой оружия вырваться из своего природного закута и сделать себя военной державой. Вместе с тем город развил в добродетель свое умение обходиться без вещей, которые все равно никак не мог заполучить. Вовсе не совпадение, что, как и Сибарис, Спарта дала начало имени нарицательному – «спартанец», – но с прямо противоположным смыслом, антониму слову «сибарит».

РОЖДЕНИЕ ДЕРЖАВЫ-ВОИНА

Хотя легенда достаточно внятно высказывается на этот счет и мы принимаем на веру, что Спарта сознательно называла себя дорийской, имея в виду свои наречие и обычаи, современные этнологи не могут с уверенностью утверждать, кем были дорийцы, какой была их численность и как у них складывались отношения с коренными ахейцами. Классический нарратив четко разделяет эти две этнические группы, однако спорным остается вопрос о том, было ли различие следствием разного происхождения или просто самоназванием народов, которые изо всех сил тянулись к нормальной жизни после хаоса «темных веков», накрывших Грецию после крушения микенской цивилизации.

В долине Эврота упадок носил характер столь глубокий и тотальный, что исчезли все поселения за исключением одного, которое продемонстрировало завидную стойкость и постоянство, – тех самых Амикл, в прошлом сопутствовавшей Менелайону деревни. И когда на оставшихся после «темных веков» руинах начала проклевываться новая жизнь, первые ее ростки появились вокруг Менелайона (тогда уже разрушенного), что естественно, поскольку эта область отличалась плодородными землями и находилась под надежной защитой гор. На западном берегу Эврота выросли четыре новых деревенских поселения: Питана, Месоя, Лимны и Киносура. Можно с достоверностью предположить, что первыми возникли парные деревни Питана и Месоя, а в дальнейшем они все больше объединялись в связи с необходимостью поддерживать в исправном состоянии общий акрополь – крепость последнего прибежища на случай войн и невзгод. С ростом населения по соседству с ними вскоре возникли еще две деревни, Лимны и Киносура.

Каким бы ни было их реальное происхождение, жители этих деревень сознательно называли себя дорийцами. В том имелся большой смысл, поскольку у дорийцев была общая канва, своего рода основа основ, объединявшая в единое целое племя и сообщество. Во главе каждого сообщества времен архаической Греции стоял царь, а ступенью ниже – узкая группа воинов-аристократов, которые в мирное время выполняли административные и судебные функции. Каждый спартанский аристократ был главой собственного кланового объединения (фратрии), куда входили его семейство, зависимые от него домохозяйства, включая домохозяйства зависимых от него семейств, а также земли, рабы и прочее имущество, оказавшееся во владении этого клана. Члены фратрии воспитывались вместе и вместе же пользовались общей собственностью. Каждый царь и каждая фратрия были связаны с определенным местом и потому образовывали «нити основы» для социальной ткани дорийцев.

Что до «нитей утка», то ими служили три племени – гиллеи, памфилы и диманы. Все дорийцы принадлежали к одному из этих трех племен, а значит, должны были благоволить и содействовать прежде всего своим соплеменникам, оказывая им предпочтение перед другими дорийцами и уж тем более перед греками вообще. Таким образом, от каждого требовалось хранить верность дорийцам в целом (тем, кто не входил непосредственно в его общину), а также своему царю и своему клану. Эта дуальная социальная структура хорошо просматривается в том, как в военное время строилась спартанская армия: ее главнокомандующим был царь, полки формировались племенами, а подразделения полков основывались на кланах. (Спартанцы выделялись уникальным устройством власти, поскольку у них было два царя, и благодаря этому дуумвирату один мог оставаться в стране и заниматься внутренними делами, пока второй вел войны на чужбине.)

В теории два спартанских царя являлись потомками близнецов Прокла и Еврисфена, исконных правителей Спарты, которые, как мы помним, обведенные вокруг пальца коварным Кресфонтом, упустили Мессению, когда посредством жребия делили между собой царства. В реальности же довольно-таки очевидно, что исконные цари Спарты происходили из династии Агиадов. Если принять за факт место их традиционного погребения близ деревни Питана, напрашивается вывод, что эти Агиады и были первоначальными правителями впоследствии объединившихся Питаны и Месои. Позже присоединившиеся к их конфедерации Лимны и Киносура на тот момент тоже успели объединиться под правлением царской династии Еврипонтидов. Эти две царские династии – Агиады и Еврипонтиды – совместно правили Спартой на протяжении почти всей ее истории.

Если доверять хронологическому списку спартанских царей, то в ранней Спарте каждый царь наследовал трон от своего отца, и эта модель преемственности власти ни разу не нарушалась еще с далеких времен Агиса или Еврипонта, сыновей Прокла и Еврисфена. Поскольку в последующие века, когда события фиксировались лучше, преемственность спартанских царей уже не имеет прежней стройности, приходится признать, что ранние списки, вероятно, подверглись кардинальной редакции и их намеренно подгоняли под хронологию других зафиксированных летописями событий. Так что список первых царей Спарты имеет к действительности такое же отношение, как и основополагающая легенда ранней Спарты. Иными словами, на неравномерных промежутках времени легенда и исторические события неуклюже притянуты за уши друг к другу для того, чтобы удобрить почву для следующего поколения мифов, которые обнаруживают тесную близость к реальности.

Как мы помним, всего в нескольких километрах к югу от только-только объединившейся Спарты располагалось давнее, прочно утвердившееся поселение Амиклы, и потому неудивительно, что первые попытки экспансии были ориентированы на север, в противоположном от Амикл направлении. При нескольких сменявшихся на своем троне царях Спарта небезуспешно подчиняла себе мелкие поселения в верховьях Эврота, пока ее гегемония не распространилась на всю северную Лаконику. Затем Спарта обратила взор на юг и постепенно поглотила мелкие поселения, лежавшие между ней и Амиклами, а после и сами Амиклы. Но если другие поселения и деревушки безропотно покорялись Спарте, понимая, что сопротивляться бесполезно, то хорошо укрепленные Амиклы дали яростный отпор захватчикам, и взять город удалось только после длительной жестокой осады. Завоевание Амикл устранило последнее препятствие для территориального расширения на юг, и вскоре спартанцы прибрали к рукам нижнюю часть долины Эврота, а значит, всю Лаконику.

Амиклы и ряд других поселений находились достаточно близко к территории Спарты, чтобы войти непосредственно в ее состав. Однако поглощение Амикл как заселенного места не предполагало, что их жители тоже вольются в население Спарты – их просто выгнали вон; и в Амиклах расселились спартиаты, численность которых так возросла, что в собственно Спарте им стало тесно. О том, что случилось с жителями Амикл, после того как их согнали с насиженного места, некое представление дает нам участь населения соседнего покоренного спартанцами города, Гелоса. Горожан Гелоса обратили в рабов, причем они не принадлежали какому-то конкретному завоевателю, а перешли в собственность государства, которое по своему усмотрению распределяло их труд на полях тех или иных спартанских землевладельцев. Большинство интересовавшихся этимологией классических греков склонялись к мнению, что первоначальное название порабощенных людей пошло именно от самоназвания жителей Гелоса – илоты (гелоты), – а позже так стали называть все попавшее в полурабскую зависимость население Спарты. Но в последующем исследователи указали на то, что hel, корень слова «илот», переводится как «захваченный в плен» или «порабощенный».

Господство Спарты не обязательно означало для покоренных поглощение или рабство (если не говорить о деревнях в непосредственной близости от нее). Поселения, которые не вошли в состав «города» Спарта, оставались самоуправляющимися административными единицами. А жители этих внешних по отношению к Спарте поселений получили название периэки. Им вменялось в обязанность финансово участвовать в делах Спарты и пополнять личный состав ее армии, однако в определенной степени они могли считать себя независимыми народами. Что, впрочем, не мешало спартанским чиновникам вмешиваться в дела периэков, если они видели в том необходимость, а в некоторых случаях даже предавать их смерти без суда и следствия. Вот почему Лаконика со стороны воспринималась как единое государство, а ее жителей остальной греческий мир называл лакедемонянами, хотя в реальности существовало жесткое разделение на спартиатов, периэков и илотов.