Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Какой в реальности численностью сил Леонид располагал при Фермопилах, вопрос весьма дискуссионный. Он выступил из Спарты с отрядом в три сотни гиппеев, и наряду с этой дружиной с ним (вероятно) шли 1000 лакедемонских периэков и вспомогательная сила – около 900 илотов. По пути на север Леонид присоединял к своему войску подкрепления довольно разношерстного состава – 400 фиванцев и еще столько же ополченцев из маленького городка Феспии; своих людей в его войско выставили также фокийцы и локры, хотя неясно, в каком количестве (что касается последних, Геродот упоминает лишь, что они выставили «всех, кто были»).

Можно предположить, что в общей сложности войско Леонида насчитывало около 7000 человек. И примерно от половины спартанский царь решил избавиться. С ним осталось легкое войско фокийцев, которые удерживали холмы к западу от Фермопильского прохода и непосредственно над ним. Также Леонид оставил илотов как вспомогательную силу для спартанцев, а еще фиванцев, которых отвел подальше в качестве резерва. Остались с ним и мелкие отряды из других греческих городов.

К тому моменту царь Леонид, верно, уже изучил место будущей схватки и пришел к выводу, что либо узкий проход удержат 300 воинов, либо его вообще не удержать. Если это невозможно, то не было смысла тратить войска, которые позже наверняка понадобятся где-либо еще. Если удержать Фермопилы все-таки реально, тогда лучшие воины, которыми он располагает, и так уже стоят на позициях. Это не означало, что оборонять проход будут одни только спартанцы, – Леонид планировал, что они примут на себя основные атаки, а другие отряды он станет вводить или выводить в зависимости от того, какой силы будет натиск персов.

По ту сторону царь Ксеркс все еще не мог поверить, что это малочисленное воинство всерьез рассчитывало выстоять против его колоссальной армии. И чтобы решить дело, отправил послов убедить греков сдаться и передать ему свои оружие и доспехи. Царь Леонид ответил ему с истинно лаконийской краткостью: «Molon labe» («Приди и возьми»[110]110
  Цит. по: Плутарх. Застольные беседы / пер. М. Н. Ботвинника.


[Закрыть]).

^{Современная статуя в Фермопилах увековечивает знаменательный момент, когда в ответ на требование персов сложить оружие спартанцы произнесли свое знаменитое «Molon labe» («Приди и возьми»). Фото: Дж. Уолен}

По прошествии пяти дней стало ясно, что боевого духа спартанцев хватит на гораздо большее время, чем день ото дня убывавших съестных припасах персов, и клокотавший от ярости и раздражения Ксеркс не видел иного выхода, кроме как навалиться всей силой и выбить спартанцев из Фермопил. Ксеркс начал с того, что обрушил на них грады стрел, прекрасно зная, что за неимением лучников и пращников противнику нечем ему ответить, кроме как затаиться и сносить атаку.

Впрочем, залпы ксерксовых лучников не застали спартанцев врасплох. Еще до начала битвы воины-ветераны из городка Трахин предупредили их – а именно офицера по имени Диенек, – что «если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца». На что Диенек возрадовался и «принес [своим товарищам] прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени»[111]111
  Herodotus. History 7.226. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть]. Беззаботность Диенека на деле оказалась вполне оправданной. Укрытые стеной, защищенные надежной броней, гоплиты просто подняли над головами свои огромные щиты и пережидали град обрушившихся на них стрел, словно это был обычный ливень. В сравнении с тем, сколько усилий и стрел израсходовали персы, спартанцы отделались легкими потерями.

Видя, что его лучники мало чего достигли, если не считать сеанса телесных упражнений, пошедших на пользу их здоровью, Ксеркс послал в бой свою пехоту. Первая волна атаки, в сущности, не более чем показала, на что способны спартанцы, которые услужливо это продемонстрировали, порубив атаковавших на куски. Ксеркс повысил ставки и двинул в бой отборнейшую мидийскую пехоту. Но спартанцы обратились в бегство еще до того, как их атаковали мидийцы, и Ксеркс, не веря своим глазам, аж вскочил со своего походного трона. Однако с досадой уселся назад, как только стало понятно, что это маневр, имевший целью нарушить стройные боевые порядки мидийцев. И стоило лишь тем рассыпаться в погоне за удиравшими, спартанцы обратили свое оружие на смешавшиеся ряды противника и снова порубили всех на куски. Наконец, Ксеркс бросил в бой элитные войска своей армии, 10 тысяч «бессмертных». Но снова без всякого успеха, разве что спартанцы доказали, что гордое именование этой военной элиты – «бессмертные» – технически не совсем корректно[112]112
  Существует версия, что Геродот перепутал персидские слова «бессмертные» и «товарищи», так что, вероятно, название этого корпуса не имело никакого отношения к бессмертию. Прим. науч. ред.


[Закрыть].

Получив жестокий отпор на суше, Ксеркс отправил флот разведать, не даст ли морское сражение больше шансов на успех. С этим решением он послал большую группу кораблей обойти вокруг острова Эвбея (представлявшего восточное побережье пролива, который обороняли афиняне). По замыслу Ксеркса, суда в конечном счете зайдут в тыл афинскому флоту и запечатают его в проливе. Хороший был план, остроумный, жаль только, что он рухнул, поскольку Ксеркс не учел двух важнейших вещей: во-первых, под конец лета в этих местах часты штормы, а во-вторых, его малоопытные моряки трагически не способны им противостоять. Налетевший, как и следовало ожидать, шторм собрал очередной урожай из потопленных и выброшенных на открытый стихиям подветренный берег Эвбеи персидских кораблей, тогда как афинский флот сохранил свободу перемещений.

Убедившийся, что афинские корабли ему так же не по зубам, как и спартанские гоплиты, Ксеркс не нашел лучшего выхода, чем весь следующий день упорно долбить и тех и других в надежде измотать их, чтобы противник в силу одних только потерь и усталости в конце концов дрогнул. На море у него было наметились какие-никакие подвижки: афиняне громили легкие корабли персов и даже захватили их три десятка, но и персы изрядно потрепали их флот. Однако в тот же день из Афин прибыли еще 53 корабля и с лихвой компенсировали понесенный от персов ущерб.

Третий день битвы Ксеркс, надо полагать, планировал в глубоком упадке духа. Доселе не знавшая поражений несокрушимая персидская сила мало чего добилась против этих строптивых греков, и все свидетельствовало о том, что позитивных перемен ждать не приходится. Ксеркс не исключал даже, что напоследок его армия безысходно застрянет у Фермопил. Но в этот не лучший для него момент на сцене появился один местный житель по имени Эфиальт, – появился, чтобы изменить ход истории. Он добился, чтобы его провели к царю, и сообщил, что за очень большое вознаграждение готов показать персам одну мало кому известную горную тропу в обход обороняющих Фермопилы спартанцев. Как и следовало ожидать, Ксеркс обеими руками ухватился за шанс и той же ночью послал Эфиальта провести по той тропе крупный отряд отборных персидских воинов.

Третий день натиска персов, начавшись, не предвещал Греции ничего хорошего. Фокийцы, заслышавшие, как персы двигаются сквозь близлежащую дубовую рощу, схватились за оружие. При виде надвигавшегося на них огромного отряда они немедленно заняли позиции на ближайшем холме – не самое плохое решение, если ожидаешь атаку превосходящих тебя в двадцать раз сил. Однако персы нацелились на добычу куда как крупнее и потому ограничились тем, что по ходу движения осыпали фокийцев градом стрел. Охваченные ужасом из-за непонимания происходившего, те отправили Леониду срочное донесение, где извещали, что персы обходят с фланга его оборонительные позиции и что теперь, имея в тылу мощный персидский отряд, он со своими спартанцами не сможет удержать Фермопилы.

Коротко говоря, благодаря предательству Эфиальта Ксерксу удалось осуществить на суше то, что ему не удалось на море[113]113
  Рельеф местности вокруг Фермопил до сих пор позволяет обойти позицию греков по нескольким заметным наблюдателю тропам. Ученые не исключают, что найти обходной путь персы смогли не из-за предательства, а просто произведя методичную разведку ближайших гор. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. Он провел значительную часть своей армии в обход бутылочного горлышка Фермопил и теперь изготовился напасть на Центральную Грецию. Но это не удержало Ксеркса от еще одной попытки испытать свой флот, и он двинул корабли в атаку на афинские триремы, пока его сухопутные силы брали в клещи греческих гоплитов.

Из-за резко изменившейся ситуации Леонид провел спешную передислокацию своего войска. Как только прибежал гонец от фокийцев, он, по всей вероятности, отбросил всякие сомнения в том, что Дельфийский оракул снова попал в точку и что ему, спартанскому царю, придется пожертвовать собой.

Наверное, Леонид находил некоторое утешение, глядя на вершину горы Эта, где умер его предок Геракл, и размышляя, что в определенном смысле он сегодня тоже присоединится к сонму бессмертных. Он мрачно «приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать будут уже в Аиде»[114]114
  Цит. по: Плутарх. Застольные беседы / пер. М. Н. Ботвинника.


[Закрыть].

Все еще открыт вопрос, просто ли со страха бежали от Фермопил другие греческие войска, или им было приказано отойти, чтобы сохранить боеспособность. Остались лишь спартанцы и феспийцы, а также, как ни удивительно, фиванцы. Леонид велел одному из своих людей последовать вместе с уходившими войсками и донести эфорам в Спарту весть о случившемся. (Еще одно свидетельство в пользу мнения, что первоначально спартанцы не рассматривали оборону Фермопил как самоубийственную военную задачу. Иначе зачем отправлять гонца, чтобы известить народ Спарты о гибели отряда, которая была неминуема?) Совершив редкостный для спартанцев акт неповиновения приказу, выбранный Леонидом посланец отказался уходить. И, прорычав в лицо опешившему царю, что он – воин, а не мальчишка на побегушках, занял свое место в строю обреченных гоплитов.

Пускай стало ясно, что Фермопилы будут потеряны, проход все равно следовало удерживать как можно дольше. Афинян теперь и правда требовалось срочно эвакуировать, а заодно и жителей близлежащих Феспий – вот почему феспийское ополчение отказалось отойти от Фермопил, предпочтя пожертвовать собой. Каждый выигранный у персов час добавлял времени для эвакуации их сограждан. Этим защитники Фермопил помогали и спешно отходившим войскам греков, ведь в противном случае персидская конница могла настичь их, затоптать мелкие отряды, а крупные вынудить к обороне и задерживать, пока основные силы персов не подойдут и не уничтожат их.

Ксеркс понял, что даже сейчас Леонид намерен защищать проход, и отдал армии приказ наступать. Теперь, имея противника у себя в тылу, греки не видели смысла оставаться на стене. Они двинулись вперед, чтобы встретить врага в последней свирепой схватке. Проход был узок, и потому спартанцы оставались для напиравших персов более чем равным по силам противником. Увы, это мало что значило, поскольку Ксеркс располагал почти неисчерпаемой возможностью посылать все новых и новых воинов на замену павшим. В жестоком бою спартанцы в конце концов переломали свои копья и бились уже на мечах. Те же, кто потерял свой меч, дрались «руками и зубами», сообщает нам Геродот.

В последней кровавой рукопашной Леонид был убит, после чего еще более ожесточенная схватка развернулась за обладание его телом. Спартанцы отбили тело царя, но теперь их оставалось слишком мало, чтобы держать строй. Да и вся греческая армия сильно поуменьшилась, поскольку во время короткого затишья фиванский отряд в полном составе сдался персам. Несколько фиванцев все равно погибли, прежде чем персы до конца поверили, что это настоящая капитуляция, а не хитрый маневр противника. И позже высокомерный Ксеркс велел поставить на всех фиванских узниках царское клеймо[115]115
  Такой процедуре подвергались только рабы. Прим. пер.


[Закрыть].

Оставшиеся в живых греки отошли к невысокому холму на побережье и готовились принять смертельный бой. Ксеркс слишком хорошо понимал, каким множеством жертв обойдется персам этот последний раунд схватки, пойди он на поводу у греков с их решимостью стоять насмерть. И вместо пехоты он снова выставил вперед своих лучников. И снова тучи летевших персидских стрел заслонили солнце. Но на сей раз греков не защищало мощное укрытие, и в предыдущих схватках многие утратили свои надежные щиты. Современные археологи отыскали холм, где греки приняли последний бой, – земля там и по сей день напичкана железными наконечниками персидских стрел. А тела погибших не нашли, поскольку, следуя традиции, греки, снова завладев той землей, с почестями погребли павших героев.

О страхе, который внушили Ксерксу непреклонно оборонявшиеся греки, свидетельствует хотя бы тот факт, что обычно благородствующий персидский царь весь свой гнев и облегчение выплеснул на безжизненное тело царя Леонида. Он приказал обезглавить его и останки распять на кресте. Затем он разрушил преграждавшую Фермопильский проход стену. Теперь его армия могла беспрепятственно наступать на Центральную Грецию.

Тем временем в морском сражении у Артемисия сложилась патовая ситуация: ни одна сторона не могла одержать верх над другой. И для афинян, и для персов тот горестный день обернулся почти равными потерями. Но численностью персидский флот превосходил афинский, и это означало, что чаша весов склоняется в сторону персов. Пока афинские военачальники обсуждали, попытаться ли продержаться еще один день или отвести флот, пришли горестные новости о поражении при Фермопилах. Понимая, что попытка задержать персов провалилась, военачальники отправили корабли в помощь для эвакуации афинян. Фермопилы пали, и всем было ясно, что персы вскоре захватят Афины.

Учитывая, что грекам все-таки не удалось удержать Фермопильский проход, сражение считалось проигранным. Зато получись у них подольше противостоять Ксерксу у ущелья, они бы одержали ошеломительную победу и еще на целое десятилетие уберегли Элладу от персидского нашествия. Более всего в поражении винили проклятого Эфиальта. Позже его имя стало нарицательным для вероломства и предательства. И все же правда в том, что в результате тяжелого морского боя Афины понесли ущерб, который в любом случае не позволил бы продержаться еще сутки. Слишком многочислен и могуществен оказался персидский флот, и, как только персам удалось оттереть афинские корабли, ничто уже не могло спасти Фермопилы, они были в любом случае обречены.

Однако в определенном смысле битва при Фермопилах стала блистательной победой. Повинуясь своим капризам, история вычеркнула из нее доблестных феспийцев и провозгласила героями дня одних только спартанцев. Сегодня это сражение принято трактовать как триумф духа свободных людей над рабством – правда, никто не поинтересовался, какого мнения на этот счет держались умиравшие на стороне спартанцев мессенские илоты. Фермопилы, как и самопожертвование царя Леонида, стали восприниматься выражением истинной натуры спартанца – героя, доблестного воина, решительного и твердого в своей воле к победе, того, кто даже на неминуемую смерть идет с улыбкой на устах и без колебаний отдает свою жизнь ради высшего блага.

Сегодня статуя царя Леонида стоит в ущелье, которое он оборонял с такой беззаветной преданностью, – а до нее еще в Античности греки почтили его память каменной статуей льва. Но надежнее всего память царя Леонида увековечена короткой эпитафией, написанной Симонидом Кеосским:

 
Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли[116]116
  Herodotus. History 7.228. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].
 

Глава 12. Апогей

После поражения при Фермопилах перед Спартой встал выбор: возвращаться ли воинам на родину в Лакедемон, чтобы защитить свою страну, предоставив остальную Грецию участи, которую готовит ей вторжение персов, или оставаться во главе общегреческого союза и бросить все силы на то, чтобы выдворить персов из Эллады?

В этом вопросе Спарта, безусловно, старалась подстраховаться от неправильного выбора. В самом узком месте Коринфского перешейка, где его ширина составляла всего 6,3 км, спартанцы спешно возводили оборонительную стену, и другие народы Пелопоннеса с воодушевлением им помогали. Чем выше вырастала стена, тем более целесообразным решением представлялась идея прибегнуть к помощи и резервам Пелопоннеса. Если в дальнейшем персы решат атаковать Пелопоннес с суши, последующее сражение будет повторением Фермопил, но уже в более крупном масштабе.

Ксеркс повторения ни в коем случае не желал. Царь Леонид заставил его проникнуться большим уважением к способностям спартанского гоплита, стоящего на хорошо укрепленных оборонительных позициях. По счастью для царя царей, на Пелопоннесе, как и при Фермопилах, ему не было нужды прорываться сквозь ряды спартанцев, поскольку и здесь имелся обходной путь. Можно не сомневаться, что спартанский экс-диарх Демарат лелеял надежду возродить ночной кошмар Спарты и потому подначивал персов захватить остров Кифера, близко соседствующий, как мы помним, с мысом Малея. Когда угроза нависнет над самой Лаконикой, спартанцы и думать забудут об остальной Элладе. По большому счету захват Киферы мог и вовсе принудить их пойти на соглашение с персами, и тогда Эллада падет, точно хлипкий шатер в бурю.

Но и без Киферы реально было обойтись – разве мало на полуострове Пелопоннес удобных мест, где может высадиться на берег огромная армия? Благо у персидского флота хватало судов, чтобы перебросить ее куда угодно. Но тут перед Ксерксом снова вставала проблема. Хотя и сильно потрепанный в морском сражении у Артемисия, объединенный греческий флот почти в целости сохранил силы и боеспособность. И если армия Персии уважала и боялась спартанских гоплитов, то ничуть не меньшие страх и уважение афинские триремы внушали ее флоту. И следовательно, пока афинский флот фигурировал в раскладе противоборствующих сил, персы не решались куда-либо отправлять армию морем, не говоря уже о полном опасностей проходе вокруг Пелопоннеса.

Имелась и еще одна сложность. Пригодный для военной кампании сезон быстро катился к завершению, что вынуждало Ксеркса спешить. Также ему все еще требовалось обеспечивать провиантом свою огромную армию, а афинский флот представлял реальную угрозу для морских поставок зерна из Азии. Кроме того, владыка империи, земли которой простирались до самой реки Инд, не мог позволить себе торчать столько времени за пределами своих западных границ – во всяком случае, если желал и дальше сохранять всю полноту верховной власти над своими колоссальными владениями. Необходимость вернуть в крепкие руки бразды правления империей настоятельно призывала Ксеркса назад, в столицу, пока какой-нибудь пронырливый царедворец не отодвинул его от власти.

Подгоняемые этими соображениями, персы сразу после Фермопил со всей поспешностью устремились на юг. По дороге за дерзость и неповиновение они уничтожили маленькие Феспии, та же судьба постигла Платеи (персы припомнили платейцам их участие в Марафонской битве). Следующим примером смертоносной мстительности персов стали Афины. Предупреждал же афинян Дельфийский оракул, чтобы верили в свои «деревянные стены». Большинство горожан справедливо полагали, что пифия имеет в виду деревянные корпуса их трирем, однако горстка самых твердолобых упрямцев, по-своему истолковав предсказание оракула, решила засесть за деревянными стенами афинского Акрополя, где и приняла мучительную смерть. Персы установили свою власть над Афинами, хотя не видели особого интереса захватывать собственно город. И поступили с ним так, как сами афиняне в свое время обошлись с Сардами, столицей одной из персидских провинций, – иными словами, сожгли его дотла. И, желая еще сильнее наказать афинян, персы разрушили и городские стены тоже. Но сами Афины им уничтожить не удалось. Пускай они сровняли с землей физическое пространство города, зато в целости и невредимости остались афиняне, своевременно эвакуировавшиеся на остров Саламин, да и афинский флот по-прежнему здравствовал.

Фивы, всегда с прохладцей относившиеся к своему членству в антиперсидском союзе, уловили знаки судьбы на теперь уже разрушенных стенах Афин и известили персов, что готовы сдать им всю Беотию. В результате Ксеркс приобрел зимнюю стоянку для своего войска, хотя его все равно приходилось держать в движении, не допуская того, чтобы имевшиеся в той местности съестные припасы оказались разграблены. Персидская армия все еще оставалась неподъемно многочисленной для снабжения, сезон военной кампании клонился к закату, а Спарта по-прежнему была не разгромлена. На счастье Ксеркса, среди его противников обнаружился разлад.

Теперь опорой общегреческого союза был остров Саламин, и на нем мнения разделились. Как выяснилось, пелопоннесцы во главе со Спартой желали вернуться по домам. Афиняне, напротив, выражали естественную заинтересованность в том, чтобы не дробить флот и как можно скорее напасть на персов. Резоны каждой из сторон были вполне понятны и объяснимы. Спартанцы справедливо тревожились, что близость персов к Мессении рискует спровоцировать восстание местного илотского населения, и хотели в нужное время иметь под рукой армию, чтобы в зародыше задавить мятеж, не дожидаясь, пока им придется бороться с двумя противниками – персами и мессенцами. И кроме того, не следовало сбрасывать со счетов Аргос. Столкнись Спарта с трудностями, воюя на два фронта, для аргивян это станет жесточайшей проверкой на честность, ибо создаст неодолимый соблазн разорвать заключенное со спартанцами перемирие и ввязаться в общую драку, чтобы прикончить ненавидимый ими Лакедемон. К тому же требовалось утрясти вопрос с престолонаследием, ведь Спарта лишилась царя, а с ним и трехсот воинов из самых знатных родов.

С другой стороны, афиняне, город и родину которых захватили персы, считали, что союзники должны отложить прочие заботы и прежде всего помочь им изгнать врага с их земель. И да, они непрестанно напоминали спартанцам, что это их, афинские, триремы не дают персам вторгнуться на Пелопоннес.

БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Ксеркс непосредственно участвовал в военных советах, и хитроумный афинский стратег Фемистокл особо позаботился о том, чтобы царь царей исправно получал известия о противнике. Как справедливо понял Фемистокл, Ксеркс только и караулил удобный момент, чтобы одним махом расправиться с союзным флотом. У персов просто не оставалось времени, чтобы по отдельности преследовать афинский флот и сухопутные войска пелопоннесцев. И потому, как только Ксерксу донесли, что афинский флот собирается разделиться на части, он отреагировал немедленно – двинул свои корабли в узкий пролив между островом Саламин и материком, чтобы в решительной битве уничтожить все суда противника, пока они еще были вместе.

Естественно, впоследствии все в один голос утверждали, что разногласия между союзниками – это не более чем притворство, чтобы ввести противника в заблуждение и вынудить сразиться в выгодных для греков условиях. О том, насколько глубокими в действительности были противоречия между союзниками, все в то время помалкивали, а нам спустя 2000 лет и подавно это не разузнать. Одно можно утверждать определенно: когда стало ясно, что сражение неизбежно, пелопоннесцы без колебаний приняли этот факт и воевали с беззаветной отдачей.

И что же? Греки одержали оглушительную победу. Легкие корабли персидского флота втянулись в узкий пролив у Саламина, где преимущество целиком и полностью перешло на сторону тяжелых афинских трирем. Происходи битва в открытом море, куда более маневренные, чем у греков, персидские корабли могли бы тучами (учитывая их численный перевес) окружать греческие суда, чтобы топить их или захватывать. В водах узкого пролива персы лишались пространства для маневра, почему греки и спровоцировали их принять бой именно там. Долгое время противники сражались почти на равных, а корабли царицы Артемисии Галикарнасской[117]117
  Галикарнас – город на юго-западном побережье Малой Азии, заселенный греками-дорийцами. Его царица Артемисия привела в персидский флот пять кораблей. Прим. науч. ред.


[Закрыть], державшей сторону персов, являли чудеса героизма. Тем не менее в ближнем бою греческие моряки, превосходившие персов качеством вооружения и доспехов, наголову разбили неприятеля, а персам, как и в битве при Марафоне, снова не удалось обернуть свое численное преимущество себе на пользу. В конце концов греки вынудили персов отступить, и, отходя, те напоролись на засаду эгинских кораблей: жители этого острова рассудили, что без оков Персидской империи им будет куда как лучше.

В общем и целом персы потеряли при Саламине от трети до половины своего флота (за отсутствием сколько-нибудь удовлетворительной оценки численности персидских кораблей доля потерь тоже поневоле остается неточной). Потери греков составили 40 кораблей, и они тоже под некоторым вопросом, учитывая предположительную привычку афинян занижать собственные потери. Одно не вызывает сомнений – сражение при Саламине целиком и полностью изменило ход греко-персидской войны, а вполне возможно, что и ход истории.

Во-первых, притом что персидский флот понес тяжелый урон и абсолютное господство на море перешло к афинским триремам, для Ксеркса сам собой отпал вопрос вторжения на Пелопоннес. Напротив, обстоятельства вынуждали его вообще отвести с территории Греции всю громаду своей армии. Даже занятые им греческие земли не смогли бы прокормить одновременно и миллион ртов персидской армии, и местное население, а зерновые конвои тоже не решили бы проблему снабжения армии из-за сильных зимних штормов и нападений афинского флота. У Ксеркса не осталось иного выхода, кроме как вывести наибольшую часть своей армии в Малую Азию. Остатки войск в Греции он передал под командование Мардония, того самого военачальника, кто так бездарно командовал персами в битве при Марафоне[118]118
  Вероятно, автор ошибается. Мардоний командовал персами во время завоевания Фракии и Фасоса (см. главу 10). Поражения от греческих гоплитов он еще не успел получить, так как его флот и войска пострадали от шторма у мыса Афон. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. Но теперь, можно сказать, из первых рук узнавший, чего стоят греки в бою, Ксеркс более сочувственно относился к его злосчастьям. Вероятно, персидский царь рассудил, что лучше оставить армию на военачальника, который уже получил тяжелый урок от гоплитов, чем на неопытного, не представляющего, каковы они в бою, и потому склонного переоценивать свои силы.

Что касается спартанцев, то они не могли не возрадоваться победе при Саламине, но одновременно их точил червячок беспокойства. Начать с того, что еще одна знаменательная победа над персами была одержана хоть и греками, но совсем не спартанцами. Фермопилы, если хорошенько разобраться, и вовсе обернулись поражением. Лавры за триумф при Марафоне и Саламине главным образом принадлежали афинянам. В этом смысле Саламин особенно тревожил спартанские умы. Конечно, флотом номинально командовал спартанец Эврибиад, но победу выковал афинский стратег Фемистокл, а в бою ее завоевали афинские корабли. И теперь афиняне могли с полным правом утверждать, что это они своими усилиями спасли Пелопоннес от нашествия персов, а значит, спасли и спартанцев тоже. Как же претила эта мысль государству, провозгласившему своим кредо воинскую доблесть!

Можно предположить, что именно после Саламина спартанцы пришли к заключению, что рано или поздно им все равно придется так или иначе разобраться с Афинами. Афиняне развивали знания и навыки в военном деле, что сильно тревожило, поскольку происходило в рамках культуры, разительно отличавшейся от спартанской. Сами спартанцы отличались консервативностью – точнее сказать, косностью. Со своей стороны, афиняне были далеко не единственным в Греции народом, который умел широко мыслить и воспринимать новые подходы, однако, иссякни вдруг поток идей извне, они бы легко восполнили пробел собственными новшествами. Афиняне питали склонность к экспериментам и новациям, тогда как спартанцы любили, чтобы все оставалось так, как заведено. Среди самых недавних экспериментов неугомонных афинян была эта их радикальная демократия, которую спартанцы от души ненавидели.

Строго говоря, Спарта и сама относилась к демократиям, во всяком случае, правление осуществляли «равные», но сложилось общее мнение, что некоторые спартанские семейства «равнее» прочих. В понятии спартанцев, чтобы править другими, сначала ты должен обучиться послушанию. Такое положение вещей они считали приемлемым. В Афинах правителем могли избрать обувщика, купца или еще кого угодно, причем избрать – нет, вы только подумайте! – посредством чистой лотереи, без того чтобы личность избираемого тщательно взвесили и обдумали знатные и достойные люди. Нет, такое никак нельзя было принять.

Впрочем, эту эксцентричность Спарта еще как-то терпела, пока Афины оставались средней руки государством. Однако Марафон, а позже Саламин вознесли их в разряд ведущих военных держав Эллады, почти не уступающих мощью самой Спарте. И спартанцы, надо думать, имели крупные возражения против этого факта, но, к своей горькой досаде, в то время ничего поделать тут не могли. Если персидская угроза сохранится и дальше, Спарта и Афины будут ох как нужны друг другу.

ДЕЛА В СПАРТЕ ПОСЛЕ ФЕРМОПИЛ

Осторожно-оборонительная позиция Спарты в войнах с персами до некоторой степени объяснялась тем, что персидское нашествие было далеко не единственной крупной угрозой городу. Если афиняне могли безраздельно посвятить силы и средства борьбе с завоевателями, то спартанцам приходилось все время оставаться начеку, в постоянной готовности подавить возможный мятеж илотов или отразить нападение воспользовавшихся удобным случаем аргивян. Положение осложнялось и тем, что преемник геройски павшего при Фермопилах Леонида, его сын Плистарх, был слишком юн, чтобы править по собственному усмотрению. Из-за чего в следующие несколько месяцев между разными фракциями спартанской элиты разгорелись распри за право властвовать от имени незрелого царя Плистарха.

В конечном счете верх одержал Павсаний, который приходился Плистарху двоюродным братом (будучи сыном родного брата погибшего Леонида) и потому не состоял в линии престолонаследования, о чем, как покажут последующие события, горько сожалел. Тем не менее хотя бы на тот момент Павсаний получил царское могущество, пусть и без царского титула, и желал извлечь из него все, что только возможно.

В целом народ Спарты воспринял поражение при Фермопилах с чувством гордости за несгибаемую стойкость своих трехсот (ну, или почти трехсот) сограждан. Но если в личности царя Леонида воплотились лучшие доблести истинных спартанцев, то их наихудшие качества проявились в том, как они обошлись с выжившими участниками битвы при Фермопилах.

Двоих воинов, Еврита и Аристодема, еще до сражения поразил недуг. Однако страдавший от глазной болезни, практически ослепший Еврит потребовал свои доспехи и велел илоту вести его на битву. Поскольку он почти ничего не видел, его в скором времени сразил противник. Что касается Аристодема, то он «потерял силы» (как сообщает Геродот, не уточняя, о телесных силах речь или о моральных) и остался на одре болезни, из-за чего пропустил сражение.

По возвращении в Лакедемон Аристодема ожидало бесчестие и позор. Бесчестие состояло в том, что никто не зажигал ему огня и не разговаривал с ним, а позор – в том, что ему дали прозвание Аристодем-трус[119]119
  Herodotus. History 7.231. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].

Помимо Еврита и Аристодема, в живых остался еще один из трехсот спартанцев – Пантит: во исполнение приказа он отправился гонцом в Фессалию. А сражение происходило, когда он отсутствовал, впрочем, спартанцы не сочли это за достаточно уважительную причину. И по возвращении в Лакедемон Пантита ожидали позор и хулы за то, что он не погиб, как остальные, геройской смертью на поле боя. Не вынеся этого, Пантит в конце концов повесился.