Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

И потом, спартанская система не преследовала цели наштамповать бездумных автоматов для тоталитарного режима, а видела ее в том, чтобы выпестовать независимых личностей, способных проявить инициативу и высказать свое мнение, когда того требует ситуация. Притом что добродетель послушания ставилась на ту же высоту, что и самопожертвование, спартанцев учили, что ни один смертный по рождению не может стоять выше них. В этом смысле их государство скорее взяло на вооружение ту максиму, что «желающий командовать другими сначала должен научиться повиновению». Спартанец неукоснительно следовал приказам эфоров и герусии, но каждый эфор недолго исполнял свою должность, а спартанец мог надеяться, что однажды и сам войдет в число геронтов. И его голос в народном собрании будет значить ровно столько же, сколько голос любого другого участника.

Цари единственные среди спартанцев имели право считать себя выше других по рождению как наследники и продолжатели династий Агиадов и Еврипонтидов. Важно отметить, что спартанские цари были единственными в своем народе, кого не принуждали пройти через образовательную систему агогэ со всеми ее тяготами.

Глава 7. Господство на Пелопоннесе

Мессения занимала не весь юго-западный край Пелопоннеса, на что указывает сама этимология ее названия, должно быть означающего нечто вроде «срединной земли». Таким образом, завоевание Мессении еще не подразумевало, что спартанцы захватили господство над всем южным Пелопоннесом, – они лишь устранили главное препятствие на пути к поглощению всей остальной территории на юге полуострова. Это позволяет предположить, что в последовавшие за Второй Мессенской войной годы Спарта один за другим покоряла независимые города, например Пилос и Мефону, а также племена к западу от реки Селас. Дальнейшая судьба покоренных зависела от того, насколько жители были готовы подчиниться спартанцам, то есть посчастливится ли им стать периэками – подданными Спарты, однако номинально независимыми и со своим городским самоуправлением – или илотами, которые вместе со своими землями перейдут непосредственно во владение Спартанского государства.

История не сохранила ни малейших сведений о том, что в точности происходило в этих местах, поскольку то были события исключительно локального значения, и потому остальную Грецию не интересовали, а самих спартанцев их государство слишком хорошо натаскало говорить лишь то, что им велено. Понятно, что самое позднее к 630 г. до н. э. весь Пелопоннес южнее Аркадии мог считаться Лакедемоном, единым политическим образованием, куда входили Спарта, Лаконика, Мессения и земли к западу от последней. А народ Лакедемона составляли спартиаты, периэки, илоты и рабы. (Различие между двумя последними категориями сводилось к тому, что илоты были юридически приписаны к своим землям, а рабы – к своим хозяевам, и тоже юридически.)

Если справедлива гипотеза, что в то время агогэ была прочно внедрена в жизнь спартанского общества как стратифицированная форма подготовки воинов, то это отчасти объяснялось бы тем фактом, что спартанские мужчины, основная боевая сила Спарты, в большинстве своем находились вне ее пределов. Таким образом, государству пришлось взять на себя обязанность воспитывать следующее поколение, ведь отцы этих детей были кто где – завершали завоевание новых территорий на юго-западе Пелопоннеса и удерживали в повиновении народы уже завоеванных Спартой городов и земель.

Трудность этой последней задачи находит отражение в стандартном спартанском правиле, что каждый спартиат должен быть способен истребить восьмерых илотов. Что касается демографии того периода, то самое лучшее, что нам остается, – грубо предположить, что илотское население Мессении и Лаконики по численности превышало спартанцев в пропорции приблизительно пять к одному. Однако у спартанцев не имелось возможности обратить всю свою военную мощь против илотов, если те снова восстанут. Теперь, когда она сделалась крупной державой Греции, не оставалось ни малейших сомнений, что стоит ей столкнуться с трудностями, как ее завистливые или ненадежные соседи немедленно сговорятся, чтобы общими силами выступить против нее. И тогда Спарте придется бросить часть армии на отражение их агрессии.

Согласно взглядам самих спартанцев, полис у них был маленький, со всех сторон окруженный неприятелем как внешним, так и внутренним. Господство же свое они сохраняли исключительно благодаря силе воли и военной мощи. Такое убеждение сложилось у них в давние времена и глубоко укоренилось в сознании. Это ясно сформулировал спартанский полководец Брасид в годы случившейся позже войны с афинянами. Вот с каким увещанием обратился он к своим воинам:

Ведь вам подобает проявлять воинскую доблесть оттого, что доблесть эта у вас в крови, а не потому, что у вас в том или ином случае есть союзники. Поэтому вас не должно устрашать никакое множество врагов. Помните, что ведь в городах, откуда вы пришли, не большинство правит меньшинством, но немногие господствуют над народной массой, и этим они обязаны только своему превосходству на поле брани[53]53
  Thucydides. 4.126. Фукидид. Кн. 4, 126.


[Закрыть].

При высоком боевом духе спартанцев вкупе с тем фактом, что только реальные боевые действия позволяют государству должным образом готовиться к войне, не стоит удивляться, что, едва подчинив себе южный Пелопоннес, Спарта сейчас же начала оглядываться по сторонам в поисках следующего объекта для своих агрессивных устремлений. Ряд сведений указывает, что около 570 г. до н. э. спартанцы вмешались в войну между Элидой и Писатидой, которые оспаривали друг у друга господство над Олимпией, областью, где проводились престижные для всей Греции Олимпийские игры. Вмешательство спартанцев, видимо, решило исход дела, и элейцы, чью сторону приняла Спарта, одержали верх. Спартанцев мало интересовало, кому будет принадлежать Олимпия, однако жители проигравшей Писатиды, расположенной близ северной границы Мессении, оказывали поддержку мессенским беженцам и остававшимся в стране илотам. Так что спартанцы не без удовольствия устроили взбучку тем, кто симпатизировал их противнику.

В предыдущих поколениях спартанцы уже точили зуб на Аркадию и старались распространить экспансию хоть на какой-то кусочек ее территории, правда с переменными результатами. Так, во времена Ликурга (когда бы они ни были) спартанцы предположительно захватили аркадийский город Эгис. Заодно коварством и подкупом они взяли расположенный на горном плато, мощно укрепленный город Фигалия, однако возмущенные аркадяне, объединившись ради такого случая, изгнали спартанцев вон. Мало того, аркадяне, похоже, вступили в сговор с большинством населения пограничных городов между Арголидой и Спартой. Учитывая предшествующие, по большей части неудачные, экспансионистские поползновения Спарты в их сторону, аркадяне относились к ней враждебно и с подозрением. А когда вскрылось, что во время Второй Мессенской войны спартанцы подкупили их вождя Аристократа (к вящему позору и погибели последнего), аркадяне возненавидели Спарту еще больше.

Кроме того, как и жители Писатиды, аркадяне тоже укрывали у себя множество обездоленных мессенцев, и те через брачные узы встраивались в семьи давших им приют аркадян, что объединяло два народа на почве общей враждебности к спартанцам. С точки зрения самой Спарты, вполне хватало и того, что на северо-востоке она граничит с враждебным Аргосом, а с запада на нее угрюмо взирает покоренная, но не сломленная Мессения. Так что угроза с северо-запада от Аркадии была, судя по всему, последним, чего желали бы себе спартанцы.

Вполне возможно, что на тот период долгосрочной стратегической целью Спарты было полностью подчинить себе весь Пелопоннес. В самом деле: пускай пришлось долгие годы завоевывать Мессению, однако оно стоило того, поскольку в результате Спарта приобрела плодородные земли в долине реки Памисос. Когда царя Анаксандрида, правившего в Спарте примерно в 560–520 гг. до н. э., спросили, почему спартанцы переложили возделывание своих полей на илотов, а сами только и заняты, что ратным делом, царь ответствовал вопросом на вопрос: «А чем еще, вы думали, мы изначально добывали себе те поля?»[54]54
  Plutarch. Saying of the Spartans Anax. 3. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания.


[Закрыть]

Так что вопрос состоял в том, даст ли подход, позволивший Спарте покорить Лаконию и Мессению, такой же успешный результат, если применить его против гористой Аркадии или городов Арголиды? К тому же при завоевании последней придется учитывать столицу области – Аргос: в годы Мессенских войн этот город целенаправленно противодействовал интересам спартанцев. А после того как Спарта покончила с Мессенией, аргивянам хватило смелости (и нахальства) разбить лакедемонскую армию при Гисиях.

Более того, как и Спарта, Аргос тоже претендовал на главенство над Пелопоннесом и считал необходимым жестко и последовательно подавлять соперников, которые оспаривали этот его естественный статус. Не предприми Спарта должных мер против аргивян, те рано или поздно двинулись бы на юг, чтобы ее уничтожить. Так что Аргос, несомненно, числился в списке ее первоочередных военных задач. С другой стороны, Аргос с его военной силой мог постоять за себя. И действительно, пробное наступление на него встретило быстрый и жесткий отпор аргосского войска под предводительством Мельта, внука тирана Фидона (и последнего царя Аргоса перед политическим переустройством города). Так что Аргос был крепким орешком.

ТЕГЕЯ

Итак, если принять, что Спарта имела далеко идущие намерения, весь вопрос упирался в определение приоритетов. За кого взяться раньше: за Арголиду или за Аркадию, притом что в обоих случаях борьба обещала быть трудной и долгой? Вопрос не из простых, и спартанцы, по примеру всех греков своего времени, столкнувшись с нелегким выбором, обратились понятно к кому – к Дельфийскому оракулу. Поступивший из Дельф ответ оказался одним из самых ясных и недвусмысленных среди всех, что когда-либо выдавал оракул:

 
Просишь Аркадию всю? Не дам тебе: многого хочешь!
Желудоядцев-мужей обитает в Аркадии много,
Кои стоят на пути. Но похода все ж не возбраняю.
Дам лишь Тегею тебе, что ногами истоптана в пляске,
Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой[55]55
  Herodotus. History 1.66. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].
 

Тегею? А что, этот город и раньше вызывал явный интерес у спартанских военачальников. В те времена существовало не так-то много подходов к долине реки Эврот во внутренней Лаконике, и самый простой путь пролегал по дороге, соединявшей Лаконику с Аргосом. Тегея раскинулась на другом конце этой дороги прямо на пересечении границ Лаконики, Мессении и Арголиды. Расположенная на высокой холодной равнине Триполица, она господствовала над подходом к Лаконике с севера. Античный город Тегея, в героическом веке претендовавший на собственные величие и важность, находился в постоянных распрях со своим соседом по равнине – городом Мантинея. Ряд археологов, изучавших модель ее роста, пришли к выводу, что Мантинея сформировалась примерно таким же путем, что и Спарта, – в результате слияния нескольких соседствовавших деревень под действием обстоятельств. В случае Мантинеи внешним обстоятельством послужила необходимость защищаться от набегов соперничавшей Тегеи.

На сей раз оракул, как виделось спартанцам, продемонстрировал превосходную стратегическую прозорливость. Собирались ли они напасть на Арголиду или на Аркадию, в любом случае взятие Тегеи выглядело как разумный первый шаг. Тегея не только была малой державой, существовавшей сама по себе и симпатизировавшей угнетенным мессенцам. Она еще и занимала важное стратегическое положение: в случае ее захвата спартанцы получали контроль над местностью, которая одновременно и открывала доступ в Лаконику, и служила плацдармом для последующей экспансии. Плюс к тому в ее лице спартанцы устраняли бы хоть и небольшую, но важную угрозу своим интересам.

Итак, спартанцы выступили в военный поход против Тегеи, уверенные в военном мастерстве своей армии и в благоволении своих богов. Они не забыли прихватить упомянутые оракулом веревки, чтобы сразу обмерить поля Тегеи и размежевать их под клеры для будущих поколений спартиатов, а также ножные кандалы и цепи для будущих военнопленных тегейцев, которым предстояло эти поля обрабатывать. Жаль только, что, составляя дерзкие планы, спартанцы, всегда так истово поклонявшиеся своим богам, упустили из виду одну очень немаловажную богиню – Немезиду, ту, кто карает за гордыню и самонадеянность. В реальности они и близко не были так боеспособны, как им казалось, и к тому же слишком верили в свою победу, считая предстоящие боевые действия простой формальностью. Другое дело тегейцы: имея перед глазами пример Мессении, они отлично понимали, что на кону стоят их земли и их свобода. Они дрались со свирепостью диких кошек и без труда одолели опешивших от их напора спартанцев.

Одним теперь могли утешаться разгромленные, обращенные в рабов спартанцы: оракул нисколько не обманул их. Они и правда истаптывали поля Тегеи, которые еще недавно планировали разделить как военный трофей, жаль только, что ногами в кандалах, ими же сюда и принесенных, под суровыми бичами тегейских надсмотрщиков. В конечном счете Спарта все же сумела вызволить своих плененных соотечественников, но их кандалы и цепи тегейцы оставили себе и вывесили у себя в храме Афины Алеи, где Геродот своими глазами видел их несколькими поколениями позже. Что касается дерзких планов Спарты покорить весь Пелопоннес, то сама жизнь безжалостно показала, чего они стоили. Даже один относительно небольшой городишко оказался не по зубам хваленой спартанской армии, что там говорить о завоевании всего полуострова. Тем не менее спартанцы со своей извечной угрюмой упертостью не оставляли попыток военной экспансии. Они опять и опять терпели поражения, пока не додумались вновь обратиться за советом к Дельфийскому оракулу.

На этот раз оракул напустил такого тумана неопределенности, что спартанцы никак не могли уразуметь, что к чему в его прорицании:

 
Есть в Аркадии град Тегея на низкой равнине.
Веют там ветры (их два), гонимые силой могучей.
[Слышен] удар, отраженный ударом, и беда возлежит над бедою…
Сын там Атрида [Агамемнона] сокрыт земли жизнетворной на лоне.
Прах его перенесешь и станешь владыкой Тегеи[56]56
  Herodotus, History 1.67. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].
 

Головоломку сумел разгадать спартанец по имени Лих, он был агафоэргом, одним из лидеров корпуса трехсот отборных всадников, кого эфоры привлекали для приведения в жизнь своих указов. Агафоэргов, которые отслужили свой срок в корпусе, обычно отправляли за границу представлять интересы Спарты в роли дипломатов-шпионов. Пока Лих находился в Тегее (между Тегеей и Спартой в то время было перемирие), некая надобность привела его к местному кузнецу, и у них завязался дружеский разговор, из которого спартанец узнал, что кузнец недавно взялся копать у себя на заднем дворе колодец. И вдруг, подумать только, наткнулся на здоровенный гроб, целых семи локтей в длину.

В зависимости от того, какую из античных вариаций меры длины «локоть» употребил в своем рассказе кузнец, найденный им гроб мог иметь длину от 3,0 до 3,7 м. Греки классической эпохи твердо верили, что их предшественники героического века были крупнее, чем они (хотя, если судить по датируемым бронзовым веком скелетам, потомки как раз превосходили предков). И тут в голове у Лиха кусочки мозаики начали вставать по своим местам.

Согласно мифу, у Агамемнона был сын по имени Орест, и в этой части смысл прорицания казался вполне однозначным. А единственная причина, почему пифия, жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, передавая слова оракула, не назвала Ореста по имени, заключалась в том, что она была вынуждена изъясняться одним только ямбическим гекзаметром (шесть стоп ямба в строке), а имя Orestes в этот метр не укладывалось. Теперь Лих сообразил, что означали «два ветра» в прорицании, – их раздувал своими мехами кузнец; а «удар, отраженный ударом» возникал оттого, что он бил молотом по наковальне, когда выковывал несущее бедствия оружие, – именно оружие имел в виду оракул, говоря, что «беда возлежит над бедою». Итак, Лих понял смысл прорицания и не без некоторой тревоги спросил кузнеца, что тот сделал с гробом. Кузнец отвечал, что сначала открыл гроб, желая убедиться, что заключенный в нем скелет действительно соответствует размерам своей деревянной оболочки (так и было), а после снова закопал его. Лих принял это к сведению, но, естественно, ни словом не обмолвился кузнецу о своем открытии.

Где-то через месяц Лих снова пришел в ту кузню, грустный и понурый. Он рассказал кузнецу, что изгнан из родной Спарты, лишен дохода со своего клера и теперь вынужден сам заботиться о пропитании. В прошлый раз он, Лих, был очарован красотой кузнечного дела и осознал, что в этом ремесле и состоит его истинное призвание. А потому он готов более чем щедро заплатить кузнецу, если тот уступит ему свою кузницу и, самое главное, все, что к ней прилагается, всю усадьбу. Не успел довольный кузнец скрыться из виду со своим барышом, как Лих засучил рукава и, схватив мотыгу, устремился на задний двор. Вскоре земные останки Ореста уже ехали в Спарту.

Главное в этой слегка анекдотической истории не вопрос ее правдивости, а то, верили ли в нее спартанцы и, что еще важнее, тегейцы. Богам не так уж редко бывало угодно ставить смертным для победы какие-нибудь странные условия. Взять, например, Троянскую войну: согласно мифу, грекам, чтобы захватить город, боги велели добыть древнюю статую Афины Паллады, а также стрелы Геракла. И потому не так-то трудно оказалось уверовать, что, раз Спарта во исполнение воли богов завладела костями Ореста, Тегея вскоре будет взята. Причем тегейцы верили в это пророчество так же твердо, как и сами спартанцы, ввиду чего первые моральным духом упали, а вторые – воспряли. С того момента тегейцы начали проигрывать в военных столкновениях со спартанцами с той же регулярностью, с какой прежде побеждали.

ПЕЛОПОННЕССКИЙ СОЮЗ

К счастью для Тегеи, спартанцы крепко усваивали уроки прошлых поражений. Они поняли, что, реши они поглотить ее, им, вероятнее всего, грозит подавиться ею, как бы ни велики были их завоевательные аппетиты. Более того, рассудили спартанцы, раз даже такая относительно небольшая цель, как Тегея, отняла у них столько сил, подчинить себе остальную Аркадию, не говоря уже обо всей Арголиде, им явно будет не по зубам.

По этим причинам Спарта предложила Тегее другой вариант – войти в число основателей политического объединения, которое позже приобретет известность как Пелопоннесский союз. Кое-какие подробности этого союзного договора нам дает Плутарх, косвенно упоминающий их в своих «Моралиях»:

Лакедемоняне, замирившись с тегейцами, заключили договор и столб с этим договором совместно поставили на берегу Алфея. Среди прочего там было сказано: «Мессенцев изгнать из края и добрыми никого не делать» [эти слова означают запрет убивать тех тегейцев, которые в благодарность за поддержку выступали за лакедемонян, т. к. слово «добрые» служило эвфемизмом для обозначения покойников][57]57
  Plutarch. Moralia 292B. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Застольные беседы / пер. Н. В. Брагинской. Л.: Наука, 1990. 591 с.


[Закрыть].

О дальнейшем содержании договора можно догадываться по последующему поведению тегейцев, равно как и по условиям, которые предлагались другим вступавшим в Пелопоннесский союз государствам (например, см. договор с Олинфом – его содержание донес до нас Ксенофонт в «Греческой истории»[58]58
  Xenophon’s. Hellenica 5.3.26. Дословный полный перевод: «…мирный договор на условии считать тех же друзьями и тех же врагами, кого и лакедемоняне, всегда выставлять свой контингент в лакедемонское войско и быть всегда в союзе с Лакедемоном».


[Закрыть]). В целом Тегея обязалась поставлять военную силу для участия во всех боевых действиях, которые сочтут нужным вести спартанцы. В ответ Спарта пообещала защищать Тегею, если полис подвергнется нападению какого-либо другого города. Резонно предположить, что Спарта взяла в свои руки и внешнюю политику Тегеи, поскольку с того времени тегейцы не проявляли на внешнеполитическом поприще никакой инициативы.

Следует отметить также, что термин «союз» не вполне передает смысл этого объединения, которое в Античности было известно под названием «Спартанцы и их союзники». Дело в том, что отношения между Спартой и остальными странами носили исключительно двусторонний характер – каждое государство состояло в союзнических отношениях со Спартой, но не с другими членами союза. Собрания союзников созывались по требованию Спарты, причем решения, принятые их голосованием, не имели для нее обязательной силы. Впрочем, у этого «союза» имелось одно более чем притягательное свойство: его члены получали от Спарты гарантию защиты от посягательств любого агрессора. Учитывая, что Аргосу, а временами и Коринфу случалось проявлять необычайную агрессивность, мы можем не сомневаться, что на каждый город, который Спарта военным давлением принуждала вступить в союз, всегда находился какой-либо другой, согласившийся добровольно подписаться на это меньшее из двух зол.

Самой Спарте создание Пелопоннесского союза принесло целый ряд преимуществ. Во-первых, тактическое, поскольку Спарта обеспечила себе немедленное пополнение военной силы за счет союзников. В то время как она обязалась всего лишь оказывать помощь подвергшемуся агрессии союзнику, все союзники имели перед ней обязательство выставлять свой воинский контингент в ее поддержку, даже когда сама она на кого-нибудь нападала, – причем без каких-либо встречных обязательств с ее стороны, то есть даром. Как уже отмечалось, в сражениях это позволяло Спарте объединенными силами союзников сдерживать натиск неприятеля в центре и на левом фланге, тогда как свое собственное войско она неизменно сосредоточивала на правом фланге, чтобы громить левый фланг неприятеля. Стоило прорвать его, как спартанцы совершали маневр и прогрызали вражескую армию.

Второе преимущество, которое Спарта получила от Пелопоннесского союза, имело пропагандистский характер. Тегея относилась к Аркадии, и спартанские цари эксплуатировали свое предположительное происхождение от Геракла в доказательство, что они больше ахейцы, нежели дорийцы, а значит, вправе выступать законными хранителями костей Ореста. Это утверждение несколько разбавляло густой дорийский дух союза и облегчало недорийским государствам моральное решение к нему присоединиться. Как только несколько недорийских государств польстились на членство в нем, Пелопоннесский союз приобрел характер истинно многонационального объединения.

Не стоит забывать и о политической пользе Пелопоннесского союза. Многие государства Аркадии через участие в нем превратились в союзников Спарты, другие же опасались, как бы союз всей своей мощью не обрушился на них, и все это сильно подрывало шансы, что аркадийцы дерзнут вмешаться в дела покоренной Мессении. В Арголиде союз служил противовесом силе Аргоса. Сам Аргос, естественно, не желал иметь с ним ничего общего, однако был принужден тонко маневрировать, чтобы у других городов Арголиды не возникало намерения вступить туда. Даже самым ярым шовинистам среди аргивян пришлось признать, что с созданием Пелопоннесского союза баланс сил изменился в пользу Спарты. Не сказать чтобы это отбило у Аргоса желание испытать на прочность военную мощь спартанцев в многочисленных будущих столкновениях, однако теперь возможность вторжения Аргоса в Лаконику снизилась до почти ничтожной. А Спарта сделалась ведущей державой не только на полуострове, но и во всей Греции – и все это благодаря Пелопоннесскому союзу.

ХИЛОН

Создание Пелопоннесского союза потребовало от Спарты значительно большей прозорливости и дипломатии, чем ей доводилось проявлять в прошлом. Античная традиция приписывает эту новую, более изощренную дипломатическую игру одному человеку, и большинство современных историков с тем соглашаются[59]59
  Например, Конрад Штиббе в Das Andere Sparta [Другая Спарта]. Майнц, 1996.


[Закрыть]. Древние греки баловались составлением списков чего-нибудь (или кого-нибудь) выдающегося, причем обязательно из семи пунктов (первейший пример – семь чудес света). В других списках были собраны семеро мудрецов – мудрейших людей Греции. Учитывая патриотическую пристрастность каждого города, не стоит удивляться, что в составленных ими перечнях в общей сложности числились семнадцать мудрецов. И что любопытно, во всех дошедших до нас списках неизменно фигурируют двое: афинянин Солон и спартанец Хилон.

Что Солон не мог не попасть в это перечисление, нисколько не удивительно. На родине он прославился как великий законодатель, а афиняне с завидными упорством и страстью занимались саморекламой, благодаря чему Солон своими достижениями снискал всеобщую известность и уважение в греческом мире. Куда больше удивляет, что в «лонг-лист» мудрецов вошел Хилон. Спартанцы отличались скрытностью и немногословием, к тому же выше всего они ставили коллективные действия и групповое мышление, откуда следует, что достоинства отдельной личности редко когда получали у них признание, какие бы выдающиеся таланты она ни проявляла. И если Хилон преодолел все препятствия на пути в список мудрейших, значит, он действительно представлял собой персону исключительную.

Хилон был эфором, и, по общепринятому мнению, именно он усилил власть эфората, повысив ее почти вровень с властью царей. В должности эфора Хилон, несомненно, задавал тон в законодательстве и диктовал Спарте внешнюю политику, в рамках которой создание Пелопоннесского союза оказалось самым прозорливым шагом. Нам известно также, что Хилона очень беспокоила стратегическая угроза, исходившая, как он считал, от острова Кифера. «Как бы мне хотелось, чтобы он не существовал вовсе, этот остров, но раз он существует, то пусть бы лучше существовал на дне морском». Из-за своего расположения рядом с оконечностью мыса Малея Кифера издавна служил опорной базой для всякого, кто замышлял напасть на Лаконику.

Такого рода стратегический ход мыслей свидетельствует о том, что во времена Хилона Спарта проявляла значительно больший интерес к внешней политике, чем прежде. Имея мощную поддержку Пелопоннесского союза, она начала вмешиваться в дела других греческих городов. Вероятно, полученный в свое время болезненный опыт с аргосским тираном Фидоном заронил в спартанцах большую неприязнь к тиранической власти в принципе. «Счастлив тиран, который умрет у себя дома своей смертью»[60]60
  Diogenes Laertius. Letter to Periander. Chilon 4. Русский перевод цитаты по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / пер. М. Л. Гаспарова. М.: Академия наук СССР. Ин-т философии: Мысль, 1986. 571 с.


[Закрыть], – однажды высказался Хилон.

Спартанцы приложили руку к свержению тиранов в Сикионе и Коринфе и в последующие века неизменно и решительно предпочитали, чтобы в бывших под их властью городах правила аристократическая олигархия. Сама Спарта, хотя номинально считалась демократией, находилась на большом подозрении у всей Греции: ею, мол, тоже правит узкий круг несменяемых олигархов, – и потому употребляла все свое политическое влияние, чтобы пресекать эти слухи везде, где только можно.

Помимо государственных дарований, Хилон проявлял себя также в поэзии, хотя ни одно его произведение не дошло до наших дней во всей полноте и сохранности. Если судить по приведенным Диогеном Лаэртским отрывкам, творчество Хилона отличалось сильным морализаторским уклоном:

 
На пробном камне испытуют золото —
Нет надежней пробы;
А золотом испытывают разницу
Меж добрым и недобрым[61]61
  Diogenes Laertius. Letter to Periander. Chilon 2. Русский перевод цитаты по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов.


[Закрыть].
 

До времен Хилона Спарта разве что в минимальной степени вовлекалась в дела за границами Греции. Все внимание спартанцев поглощали заботы сугубо местного, не выходившего за пределы Пелопоннеса значения. «Во внешних отношениях, – отмечает Геродот, – они [спартанцы] предпочитали не иметь ничего общего с негреками». Но когда Спарта возвысилась в ранг ведущей державы Греции, внимание к ней стали проявлять другие, в том числе негреческие государства. Одним из них была упоминавшаяся выше Лидия. Это могущественное малоазиатское царство имело культуру, развитую настолько, что лидийцы могли с полным правом называть себя народом более цивилизованным, чем современные им греки. В частности, лидийцы изобрели такую полезную технологию, как чеканка монет, и уже пользовались ею, тогда как самые прогрессивные греческие государства ее только-только осваивали.

Лидия затмевала другие государства того времени своим богатством – настолько, что огромное состояние ее царей вошло в поговорку, и даже сегодня многие наши современники с особым придыханием произносят крылатое выражение «богатый, как Крез». Однако при всей щедрости даров, которые провидение в своей милости изливало на Лидию, ее царю Крезу было не до забав. Причина его горестных тревог черной тучей сгущалась на востоке, где посреди Мидийской пустыни[62]62
  Автор имеет в виду Иранское нагорье, бывшее родиной мидийцев и персов. Прим. науч. ред.


[Закрыть] набирала силу новая империя, грозившая превзойти могуществом когда-то великие, но канувшие в прошлое Вавилонскую и Ассирийскую империи. Этой нарождающейся силой была Персия; и Крез вполне разумно рассудил, что было бы неплохо разбить ее, пока она не вошла в полную силу. Такое решение подвигло его обратиться к Спарте с просьбой о союзе, и, польщенные тем, что из всех эллинов лидийский царь выбрал в союзники именно их, спартанцы согласились. Взаимную доброжелательность двух держав скрепил щедрый дар царя Креза. Спартанцы давно мечтали воздвигнуть богу Аполлону статую из чистого золота. Когда они прибыли в Лидию, чтобы купить драгоценный металл, Крез просто подарил им его.

Обезопасив свой западный фланг, Крез обратился к Дельфийскому оракулу за советом, правильно ли будет с его стороны напасть на Персию. В ответ оракул сделал свое самое знаменитое прорицание, что, если царь Крез вступит в войну с Персией, он разрушит великое государство. Как и всегда, оракул нисколько не погрешил против истины, вот только надо было правильно истолковать его пророчество. И Крез на своем печальном опыте убедился в этом: когда он покидал свой догорающий дворец в Сардах, на него снизошло понимание, что он действительно разрушил великое государство – свое собственное. Персия покорила Лидию, а вскоре под ее пятой окажутся остальные территории Малой Азии и Египет.

Пройдет время, и Персия приобретет большое влияние на внешнюю политику Спарты, а пока собственная первая проба сил на поприще международной дипломатии оставалась у той где-то на периферии внимания. Спартанцы мало чем могли помочь царю Крезу, поскольку в очередной раз с головой погрузились в события на своем заднем дворе, на Пелопоннесе.

Но прежде чем переходить к этим внутрипелопоннесским событиям, хотелось бы привести одну маленькую подробность союза Спарты с Лидией, поскольку она очень ярко характеризует поведение спартанцев за рубежами их отечества. Желая отблагодарить Креза подарком за предложение союзничества,

лакедемоняне изготовили медную чашу для смешивания вина, украшенную снаружи по краям всевозможными узорами, огромных размеров, вместимостью на 300 амфор. Впрочем, эта чаша так и не попала в Сарды по причинам, о которых рассказывают двояко. Лакедемоняне передают, что на пути в Сарды чаша оказалась у острова Самоса. Самосцы же, узнав об этом, подплыли на военных кораблях и похитили ее. Сами же самосцы, напротив, утверждают: лакедемоняне, везшие чашу, прибыли слишком поздно и по пути узнали, что Сарды взяты [персами], а Крез пленен. Тогда они будто бы предложили продать эту чашу на Самосе, и несколько [самосских] граждан купили ее и посвятили в храм Геры. Возможно также, что люди, действительно продавшие чашу, по прибытии в Спарту объявили там, что их ограбили самосцы. <…> Так-то обстояло дело с чашей для смешивания вина[63]63
  Herodotus. History 1.70–71. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].

Можно небезосновательно предположить, что умыкание предназначенной в дар Крезу чаши стало естественным следствием спартанского воспитания – недаром мальчишек приучали проявлять смекалку и расценивать удачное воровство как похвальное деяние. Не исключим и того, что самосцы действительно лихо промышляли пиратством. Однако заметим, что случай с чашей – далеко не последний пример подозрительно неэтичного поведения, которое спартанцы позволяли себе, находясь вдали от глаз эфоров.