Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

В четыре последующих года персы методично громили ионийских мятежников. В их политике грубая сила, с какой они подавляли сопротивление, причудливо сочеталась с удивительной мягкостью при урегулировании дел после того, как бунтари оказывались сломлены. Поскольку поставленные царем царей тираны на местах показали себя плохими правителями, персы согласились, чтобы в греческих городах главенствовала местная олигархия, а в тех, где горожане особо настаивали, даже позволяли демократическое правление. К тому же персы начали проявлять неподдельный интерес к религии и культуре греков, и на этой почве учащались смешанные браки между греками и персидской знатью.

Однако Дарию было не отказать в хорошей памяти – пускай он прощал обиды, но уж точно не забывал их. Мало того, одному из своих рабов Дарий предписал ежедневно делать ему напоминания: «Повелитель, помни об афинянах». Царь царей имел свои счеты к материковым грекам и потому не успокоился бы до тех пор, пока они не приняли бы капитуляцию. Во исполнение чего до 490-х гг. царь разослал своих глашатаев по государствам материковой Греции с требованием «земли и воды», что было равносильно признанию их покорности Персии. С одним из этих глашатаев мы познакомились в первой главе, когда он прибыл в Лаконику.

Не лучшее время выбрал перс, чтобы явиться в страну. Он оказался в Спарте, когда жители ее все еще жгуче переживали постыдный провал недавней попытки Клеомена покорить афинян и город разрывался от внутренних раздоров относительно того, кто виноват в позоре и что теперь делать. Неожиданное требование подчиниться какой-то иноземной державе, да еще и расположенной по ту сторону Эгейского моря, с точки зрения спартанцев, выглядело нелепостью и беспримерным нахальством. И им была простительна несколько раздраженная реакция на это требование. Если злополучному посланцу персидского царя так хочется их земли и воды, пускай сам их и добудет, решили спартанцы и, недолго думая, скинули его в колодец. Афиняне тоже отвергли требование Персии, правда чуточку повежливее.

АРГОС

Зато в Аргосе персов встретили не без налета настороженности. Спартанцы встревожились, поскольку они раньше относились к аргивянам с большим подозрением, а тут еще прибавился риск, что Аргос может превратиться в плацдарм для объединенного вторжения Персии и Аргоса в Лаконику. Как истые спартанцы, и притом спартанцы под предводительством задиристого царя Клеомена, они решили нанести удар первыми, сработать на упреждение. Сказано – сделано, и их армия выступила в поход на Аргос. Спартой двигали вполне ясные, как представляется, намерения: во-первых, наказать аргивян за симпатии к персам; во-вторых, показать всей Греции, что Спарту рано сбрасывать со счетов из-за небольших недоразумений в окрестностях Афин, поскольку она все еще представляет собой серьезную силу; и в-третьих, если вообще возможно, вывести из игры аргосскую армию, чтобы не дать персам использовать ее против Спарты.

Необходимо отметить, что приведенная выше последовательность событий – это не более чем одна из интерпретаций того, что реально происходило, но задокументировано смутно и скудно. Геродот, наш самый ранний информатор, отстоял от тех событий всего на полвека, однако не стал помещать их в хронологический контекст. Другие античные историки, в том числе Плутарх и Цицерон, описывали те события спустя почти пятьсот лет, так что их толкования, а также приведенная ими хронология тоже не вызывают большого доверия[72]72
  Полное описание проблем с датировкой приводится в статье: Hendriks I. The Battle of Sepeia [Битва при Сепее] // Mnemosyne. Series 4. 1980. Vol. 33, № 3/4. P. 340–346.


[Закрыть].

Словом, спартанцы, когда бы это ни было, вторглись на территорию Арголиды в окрестностях города Тиринф, наиболее примечательного тем, что там родился Геракл. Многочисленная армия аргивян уже их поджидала. Греческий мир изготовился наблюдать очередную жаркую рукопашную, в которой спартанские гоплиты и аргосские воины померяются силой и доблестью. Не тут-то было – и мы подозрительно часто отмечали это в ранней истории Спарты, – спартанцы в который раз одержали победу хитростью. В чем конкретно она состояла, так и остается неясным, поскольку на сей счет мы располагаем двумя разными версиями.

По первой версии, аргивяне ориентировались по военным сигналам спартанцев и копировали их действия. Когда спартанские трубы давали сигнал к бою, аргивяне тоже выстраивались в боевые порядки; когда спартанцы пытались сдвинуться вправо или влево, аргивяне зеркально повторяли их маневр. Клеомен отдал своим воинам команду «отбой», аргивяне тоже ее выполнили. Такая же история произошла на следующий день, когда два войска снова встали друг против друга. И тут Клеомен скомандовал своему разойтись для приема пищи. Аргивяне тоже покинули строй и уселись завтракать. К несчастью ничего не подозревавших аргивян, Клеомен еще днем раньше подметил их тактику копировать все действия и тогда же велел своим воинам, чтобы те наутро не подчинялись приказу разойтись на завтрак. Так что спартанцы остались в строю, и, как только армия неприятеля расслабилась и с удобством расположилась вкусить завтрак, спартанцы напали на них и легко обратили их в бегство.

При всей неспортивности такого варианта действий лакедемонян в этой битве, по версии Цицерона, они повели себя с еще большей подлостью. По Цицерону, когда войска сошлись лицом к лицу, Клеомен затребовал четырехдневного перемирия с тем, чтобы поискать пути мирного разрешения конфликта. Аргивяне согласились, и той же ночью спартанцы напали на их лагерь и перебили ничего не подозревавших, чересчур доверчивых противников. А когда в осуждение за вероломство Клеомена с упреком спросили, куда же в том сражении подевался знаменитый кодекс чести спартанца, тот ответил, что перемирие было заключено на четыре дня, а о ночах речи не шло.

Какой из двух версий верить, каждый волен выбрать сам, но если вкратце, то развязка битвы при Сепее (под таким названием она вошла в историю) заключалась в том, что спартанцы застали аргивян врасплох и разбили их. Однако Клеомен был готов продолжать разгром, поскольку нет никаких сомнений, что под занавес сражения он повел себя откровенно бесчестно. Остатки аргосской армии укрылись в священной роще основателя города, давшего ему название. Далее предоставим слово Геродоту:

[Теперь вероломство Клеомена стало очевидно.] Узнав от перебежчиков имена запертых в святилище аргосцев, он велел вызывать их поименно, объявляя при этом, что получил уже за них выкуп [от их друзей или родных в Аргосе]… Так Клеомен вызвал одного за другим около 500 аргосцев и казнил их… Оставшиеся в святилище не знали о их судьбе… пока кто-то из них не влез на дерево и не увидел сверху, что там творится. Тогда, конечно, никто уже больше не вышел на зов.

Тогда Клеомен приказал всем илотам навалить вокруг [святилища] дров и затем поджечь рощу[73]73
  Herodotus. History 6.80. Русский перевод цитаты по: Геродот: История в девяти книгах.


[Закрыть].

Остатки армии аргивян погибли в огне, и теперь Аргос лишился всякой защиты. Тем не менее захватывать его Клеомен не стал. Пускай на первый взгляд не укладывается в голове, что спартанский царь не взял город, который сам шел к нему в руки, однако его поведению имелись объяснения, причем целых три и все разные, в зависимости от того, кто их давал. Сами аргивяне излагали дело так:

Среди всех доблестных деяний, совершенных сообща женщинами, нет более знаменитого, чем борьба, которую вели в защиту своей родины против спартанского царя Клеомена аргосские женщины, вдохновляемые поэтессой Телесиллой. Она, как передают, происходила из знатного дома…

А когда Клеомен, нанеся аргосцам большие потери (нет надобности верить сказке, будто число убитых составило семь тысяч семьсот семьдесят семь), подступил к городу, все женщины в цвете возраста, воодушевленные неким божественным порывом, поднялись на защиту родины. Предводительствуемые Телесиллой, они вооружаются, занимают укрепления, окружают своими отрядами стены, изумляя этим врагов. Они отразили Клеомена с большими для него потерями…[74]74
  Plutarch. Moralia 245. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Застольные беседы / пер. М. Н. Ботвинника. Л.: Наука, 1990. 591 с.


[Закрыть]

У спартанцев имелось другое объяснение. Они считали, что аргивянки подкупили Клеомена, чтобы он оставил их город в покое. Как только царь вернулся в Лаконику, спартанцы призвали его на суд. И Клеомен привел собственные резоны, почему не взял Аргос.

По его словам, Дельфийский оракул еще раньше сообщил, что боги разрешают ему захватить Аргос. Но после он узнал, что дотла сожженная им священная роща тоже носила имя Аргос (по имени героя, которому посвящались ее деревья), и тогда его охватили сомнения, распространялось ли дарованное богами разрешение и на одноименный город?

После того как Клеомен выиграл битву с аргивянами, а спасшихся в священной роще сжег, он отправился в храм Геры испросить у богов их волю. В ответ на его мольбы из груди статуи богини вырвались языки пламени, и он истолковал их в том смысле, что ему не дозволено врываться в город, и потому вернулся с армией домой. Богобоязненных спартанцев такое объяснение вполне удовлетворило, и Клеомен был оправдан, однако с тех пор эфоры, надо полагать, начали еще строже присматривать за своим плутавшим в мыслях царем.

^{Храм Геры в Спарте. Гера почиталась как богиня супружества, какие бы эксцентричные формы ни принимал институт брака у спартанцев. Фото: Дж. Уолен}

Есть и четвертое объяснение. Спартанская армия выступила против Аргоса, чтобы лишить аргивян военных возможностей напасть на Лакедемонию совместно с персами. Таким образом, главным для спартанцев было уничтожить армию Аргоса, а вовсе не захватывать его территорию, которую потом пришлось бы удерживать силами своего же войска, ведь оно – если принять во внимание напряженную дипломатическую обстановку – в любой момент могло бы потребоваться где-нибудь еще. И как только спартанские воины сделали свое дело и устранили аргосскую армию из расклада военных сил, они вернулись домой, готовые решать новые военные задачи, вместо того чтобы увязнуть в Арголиде и держать в узде враждебно настроенное местное население, равно как и завистливого, недоверчивого соседа Арголиды, каким, без сомнения, сделался бы в этой ситуации Коринф.

ЭГИНА, АРКАДИЯ И СМЕРТЬ

И спартанская армия действительно в самом скором времени потребовалась «где-нибудь еще». В Сароническом заливе в непосредственной близости от Афин лежит остров Эгина, и расположенный на нем город извечно соперничал с Афинами. Потому-то, когда те гордо отклонили требование Персии подчиниться, Эгина в пику афинянам с радостью преподнесла глашатаю персидского царя свои землю и воду. Эгинцы, вероятно, рассчитывали, что союз с персами обеспечит им достаточную военную силу, чтобы напасть на Афины, – таким же расчетом, хотя и наоборот, руководствовались спартанцы, когда отправились уничтожать аргосское войско, чтобы не дать аргивянам возможности в союзе с теми же персами напасть на них.

Как только в Спарту пришло известие о симпатиях Эгины к Персии, Клеомен немедленно изготовился действовать. В 491 г. до н. э. спартанцы высадились на остров с намерением арестовать всех, кто пытался сотрудничать с персами. Стоит ли говорить, что экспедиционным войском командовал сам царь Клеомен, и, как это раньше случилось в Афинах, его особые дипломатические дарования немедленно сплотили против него все местное население.

Жители Эгины, хорошо представлявшие себе военную мощь Спарты, тут же объявили, что не питают к ней никаких враждебных чувств, разве что к одному из ее царей, ибо второй спартанский царь Демарат выступил против вторжения на остров Клеомена и призывал поскорее вернуть того домой. (Сам Демарат находился в Спарте во исполнение нового указа эфоров, согласно которому царям запрещалось вместе покидать город.)

Вот уже во второй раз союзники Спарты оборачивали себе на пользу разногласия между двумя ее царями. И Клеомен исполнился решимости сделать все возможное, чтобы этот случай оказался последним. Он на время отвлекся от Эгины, предоставив ее жителей их собственной судьбе, и поспешил в Спарту окончательно выяснить отношения со своим соправителем и главнейшим соперником. Но сначала ему следовало заглянуть в Дельфы, чтобы услышать, что напророчит ему по этому поводу оракул.

Вернувшись в Спарту, Клеомен не стал открыто ополчаться на Демарата. Вместо того он призвал к себе его родича по имени Леотихид. Они с Демаратом, два отпрыска царского рода Еврипонтидов, питали друг к другу давнюю ненависть, поскольку Леотихид присмотрел себе в жены одну девушку, а Демарат увел ее у него из-под носа. И теперь, подстрекаемый Клеоменом, Леотихид объявил перед герусией, что Демарат на самом деле не принадлежит к роду Еврипонтидов и потому не имеет законного права занимать трон. Здесь мы видим очередной отблеск всей сложности престолонаследия, которая в Спарте была не так проста и прямолинейна, как изображает хронологический список ее царей.

В списке указано, что Демарат приходился сыном Аристону. И все бы хорошо, если бы не тот факт, что Аристон женился на матери Демарата вскоре после ее развода с предыдущим супругом. Леотихид же в своем иске утверждал, что на момент брака с Аристоном мать Демарата уже была беременна. Более того, он, Леотихид, готов представить свидетельские показания одной служанки, что либо Демарат не приходился Аристону сыном, либо появился на свет неправдоподобно преждевременно. Вообще-то мать Демарата и сама говорила, что тот родился раньше срока, семимесячным, однако зароненного Леотихидом сомнения оказалось достаточно для спартанцев, чтобы они всерьез восприняли предложение Клеомена вопросить Дельфы о родителе его царя-соправителя.

И снова оракул высказался ясно. Через пифию объявил он, что Демарат никакой не Аристонов сын. После чего того, естественно, попросили с трона, а взамен посадили править Леотихида. Негодующий Демарат покинул Спарту и отправился в Персию искать прибежища у Дария I. Царь царей принял беженца с распростертыми объятиями, щедро наделил его землями и богатыми поместьями. И кроме того, он поставил Демарата своим советником по делам Греции, а особенно по всему, что имело отношение к Спарте и оказалось бесценным для Дария, когда он спустя некоторое время вторгся в Элладу.

Итак, Клеомен развязал себе руки, чтобы снова взяться за Эгину. На сей раз он, к полному своему удовольствию, сумел расквитаться с островитянами. Он бросил главных пособников персов в тюрьму, а потом передал их в руки афинянам. Однако скандал уже заварился. Пытливые умы задались вопросом: зачем Клеомен завернул в Дельфы, когда несолоно хлебавши возвращался из первого похода на Эгину? И кстати припомнили, что афинских Алкмеонидов давно подозревали в подкупе оракула, чтобы заполучить поддержку спартанцев в борьбе против Писистратидов. И значит, Клеомен по дороге из Эгины навестил Дельфы, чтобы поинтересоваться, не прочь ли оракул за взятку дать нужное прорицание. Конечно, не прочь. Тут и двух мнений не возникало.

Как только поползли слухи о мздоимстве оракула, дельфийские власти быстренько убрали подкупленного Клеоменом человека и лишили места жрицу, служившую оракулу в храме Аполлона. А эфоры тем временем крепко призадумались, как поступить с Клеоменом за то, что он под ложным предлогом избавился от своего соправителя. Сам Клеомен не стал дожидаться, когда его официально призовут к ответу, и бежал из Спарты. Все равно ему нечем было оправдываться.

Де-юре он так и оставался царем Спарты из династии Агиадов, а немногословные по натуре спартанцы и вовсе прикусили языки, не желая полоскать свое грязное белье на виду у иноземцев. Так что, когда Клеомен прибыл в Аркадию и начал собирать армию, аркадянам оставалось лишь гадать, что затевают спартанцы, однако союзное соглашение обязывало их выставить требуемое Клеоменом войско. Конечно, им также могло показаться странным, что Клеомен настаивал, чтобы новобранцы принесли самые что ни на есть священные и ужасные клятвы на верность, – правда, на верность именно Клеомену, а не его стране.

Если союзники Спарты пребывали в некотором замешательстве, то в ней самой не находили себе места от тревоги. Спартанцы отправляли к Клеомену посланцев с заверениями, что не собираются давать дальнейший ход обвинениям во взяточничестве Дельфам, что все прощено и забыто, и спрашивали, не соизволит ли Клеомен любезно вернуться на родину и снова занять царский престол. Клеомен поверил и прибыл в Спарту. Вскоре по возвращении его заковали в кандалы, а через довольно короткое время он умер – как поговаривали, покончил с собой.

Видимо, из-за того, что скептически настроенные греки ни на миг не поверили в эту байку, спартанцы нарушили свой извечный кодекс молчания и раскрыли некоторые подробности дела. Царь Клеомен, сообщили они, с самого рождения был слегка не в себе и порой доходило до откровенных сумасбродств, однако встряска из-за связанных с Демаратом событий и их аркадийских последствий окончательно лишила его рассудка. Вскоре после возвращения в Спарту у Клеомена обнаружилась ненормальность – он норовил ткнуть тупым концом своего жезла в лицо всякого, кто попадался ему под руку, что вынудило спартанцев поместить его в заключение ради его же собственной безопасности. Но даже закованный в цепи, Клеомен ухитрился завладеть ножом и…

…схватив это железное орудие, царь принялся увечить свое тело, начиная от голеней. Он изрезал мясо [на теле] на полосы: от голеней до ляжек и от ляжек до бедер и паха. Дойдя до живота, Клеомен и его изрезал на полосы и таким образом скончался[75]75
  Herodotus. History 6.75. Русский перевод цитаты по: Геродот. История в девяти книгах.


[Закрыть].

Как ни странно, греки сочли эту ужасную смерть убедительным доказательством самоубийства. В конце концов, разве не Клеомен уничтожил священную рощу Аргоса? И не он ли подло мухлевал с клятвой в предшествующей битве? Но что самое главное, он посмел подкупить жрицу храма Аполлона, а всем известно, что Аполлон без всякого понимания относился к подобным проделкам. Все же помнят, как однажды этот бог живьем освежевал сатира Марсия, дерзнувшего усомниться в непревзойденности его мастерства игры на лире[76]76
  Согласно мифу, Аполлон играл на кифаре, несколько отличной от лиры. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. Сильно ли наказание Клеомена отличается от кары Марсия?

^{В классическую эпоху основным музыкальным инструментом служила лира. Профессиональные лиристы получали высокую плату за свое искусство, однако – за пределами Спарты – всякому эллину знатного происхождения полагалось более-менее хорошо владеть игрой на лире. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк}

С исчезновением Клеомена царская корона династии Агиадов перешла к личности совсем, совсем иного склада, нежели Клеомен, – к его сводному брату Леониду. Надо полагать, во время этой неоднозначной истории боги все же приглядывали за Грецией. В итоге именно Леониду, а не его безумному сводному братцу Клеомену выпало защищать Фермопилы в тот критический момент, когда Персия угрожала покорить и поработить Грецию.

Глава 9. Спартанская армия

К концу VI в. до н. э. спартанская армия превратилась в мощную военную машину, и противники Спарты хватались за любую соломинку, чтобы избежать столкновения с ней. Те же, кто вступал с ней в бой, в глубине души ожидали, что потерпят поражение, и это повсеместное чувство со временем развилось в самосбывающееся пророчество. Причиной тому служил сам характер боевых действий, которые применялись греческими гоплитскими армиями.

Гоплиты воевали «щитом встык к округлому щиту», как сформулировал поэт Тиртей. Слово «гоплит» в переводе означает нечто вроде «одетый в доспехи муж», и в соответствии с этим определением гоплит в боевом построении был надежно защищен своей боевой экипировкой. В сражениях гоплитов наибольшие жертвы несла сторона, воины которой первыми дрогнут и обратятся в бегство. Покинувшие строй гоплиты, лишенные защиты справа и слева стоявших воинов, становились легкой добычей противника – в особенности из-за того, что, улепетывая с поля боя, они бросали тяжелые щиты, служившие им главной защитой[77]77
  Вероятно, автор заблуждается. Основной причиной гибели гоплитов было то, что они лишались защиты с неприкрытой щитом правой стороны. Бросив щит, воин получал возможность быстро бежать и обычно спасался от преследующих его врагов со щитами в руках. Прим. науч. ред.


[Закрыть].

Парадокс состоял в том, что наибольшие шансы выжить выпадали тем, кто первыми покидал строй и бежал с поля боя, поскольку, прежде чем преследовать их, воины неприятеля должны были сломить сопротивление тех, кто еще оставался сражаться. Зато смельчаки, продолжавшие биться, в итоге попадали в плен или погибали. Таким образом, когда становилось ясно, что противник натиском вот-вот прорвет боевой строй, многие бросались наутек.

Естественно, это общее правило не распространялось на спартанцев, которым с раннего детства внушали, что смерть в бою лучше, чем бесчестье бегства. Если спартанец все-таки бежал с поля боя, впоследствии его ожидали всеобщий остракизм и такое злобное осмеяние, что жизнь ему казалась хуже смерти. Поэтому вступавшие в сражение со спартанцами гоплиты заранее знали, что при лобовом столкновении только одно из двух боевых построений прорвется, и это, несомненно, будет их боевое построение.

Такое вполне могло случиться, даже если спартанцам противостояло войско, равное им по выучке и боевому опыту, поскольку воинам противника не хватало спартанской мотивации неукоснительно держать строй и драться до конца. Но таковы были реалии того времени, что спартанцы имели преимущество перед всеми другими греческими воинами в боевой выучке и сноровке, что позволяло им легко побеждать даже противника, вдвое превосходившего их числом.

Так что у воинов любой армии, сражавшихся против спартанцев, вошло в привычку все время поглядывать по сторонам, улучая правильный момент для бегства – не слишком рано, чтобы не выставить себя трусами, но не слишком поздно, чтобы тем самым спасти свою жизнь. Такие мысли фатально отвлекали от битвы тех, кто выходил сражаться против точно отлаженной, вымуштрованной машины убийств, все «винтики» которой были заточены на одно из двух: побеждать или умирать. В итоге вступавшие в бой со спартанцами гоплиты заранее ожидали, что потерпят поражение, – и так в самом деле и случалось, не в последнюю очередь из-за этих их ожиданий.

Но только отчасти, потому что у спартанской формулы непобедимости имелся и второй компонент – природа спартанского воина. Спартанские воины составляли одну из первых в истории человечества профессиональных армий. У спартиата не было другой работы и обязанности, кроме как стать наилучшим воином, каким только позволяют ему его способности. Когда спартиат не занимался боевой подготовкой, он предавался праздности. Землепашество, торговля, ремесла и прочий труд были отданы в удел периэкам, илотам и рабам. Чем Спарта отличалась от других, хорошо показывает история одного спартанца, который посетил Афины и случайно узнал, что какого-то афинянина незадолго до того привлекали к суду за безделье. Спартанец выразил желание познакомиться с этим афинянином, поскольку ему очевидно, что тот является единственным свободным человеком во всем городе.

Не стоит думать, будто спартанцы в общем и целом были ленивы. Они наполняли свой день физическими упражнениями (стыдно же отстать от товарищей на форсированном марше), охотой (она считалась спортом, а не работой) или проводили боевую и строевую подготовку молодых воинов. Так, нередко случалось, что старший спартанец вел курсантов строем на обед и одновременно тренировал перестроение на марше – например, курсанты должны были разобраться на отделения, чтобы занять места за столом, а после обеда снова встать в колонну.

ПАНОПЛИЯ – ПОЛНОЕ ВООРУЖЕНИЕ ГОПЛИТА

Помимо прочего, спартанская армия имела ту характерную особенность, что все воины выглядели «на одно лицо» – в одинаковых доспехах и алых плащах (именно алые плащи будут выделять воинов-спартанцев на поле боя, как много позже британских солдат – красные мундиры). Еще одна характерная особенность спартанских гоплитов появится позже, когда их щиты украсятся прописной греческой буквой лямбда (похожей на перевернутую V) – от слова «Лакедемон», названия их родины. Однако в описываемое нами время спартанцы предпочитали по собственному вкусу выбирать вид и форму доспехов. Конструкция и форма щита тоже была вопросом предпочтений.

Хотя, на нашу беду, примерно к VI в. до н. э. греки оставили практику хоронить убитых воинов вместе с их доспехами, археологам все же удалось проследить разнообразные перемены, которые претерпевало вооружение древнегреческих воинов в течение V в. до н. э. Этому помогло развившееся искусство росписи ваз реалистическими батальными сценами того времени. Их приобретатели не понаслышке знали, в каких доспехах сражаются воины, и всегда могли указать тому, кто расписывал вазы, на ошибки, если обнаруживали таковые. А поскольку вазовые росписи согласуются с немногими предметами боевой экипировки, которые все же удалось обнаружить археологам, будем считать, что до тех пор, пока не появятся опровергающие данные, росписи на вазах дают нам верное представление о доспехах того времени.

ЩИТ – АСПИС

Поскольку главным, что отличало гоплита, был щит, мы тоже начнем изучение боевой экипировки спартанцев с него. Гоплитский щит аспис известен сегодня как аргосский (аргивский). Но щит данного типа происходил не из Аргоса, а был перенят им у северных племен, захвативших Грецию в «темные века». А поскольку те же племена одновременно вторглись в Италию, воины тех краев наряду с греками тоже вооружились такими же щитами.

Щит имел в ширину от 80 до 100 см, был круглой формы с располагавшимся посередине тыльной стороны хватом. Первоначально вделанный в щит хват предназначался для сжатой в кулак руки, и у римских щитов сохранился именно такой[78]78
  Вероятно, автор путает два разных вида щита: с центральной рукояткой «порпакс», которая надевалась до предплечья и составляла отличие гоплитского щита, и щит с центральным отверстием, в котором располагалась рукоятка, прикрытая снаружи металлическим умбоном, что было характерно для римлян. Прим. науч. ред.


[Закрыть]. В Греции VI в. до н. э. хват у щита был достаточно широким, чтобы воин мог пропустить через него предплечье, а пальцами удерживать вторую рукоять, расположенную у края щита и обычно изготовлявшуюся из шнура или кожаного ремешка. Таким образом, аспис защищал воина от горла до колен, а поскольку в силу большого диаметра выходил за пределы его корпуса, его защиты хватало также стоявшему слева воину.

Победоносные военачальники имели привычку после выигранного сражения посвящать свой щит кому-нибудь из богов, благодаря чему мы располагаем достаточным количеством щитов из Дельф, Олимпии и других священных мест, чтобы составить более или менее точное представление об их конструкции и способе изготовления – особенно потому, что довольно детальное изображение, так сказать, конечного продукта, мы часто видим на древнегреческих вазах.

Судя по всему, первоначально щиты изготовлялись из деревянных планок, преимущественно волокнистой и прочной древесины, например дубовой. Планки укладывались слоями, но в разных направлениях, примерно как в клееной фанере, и потому от прямого удара не раскалывались вдоль волокон. К щиту крепился обод из бронзы, а в некоторых случаях тонким бронзовым листом покрывался он весь. Бронзовый обод мог служить дополнительным наступательным оружием, поскольку его край при случае вонзали в горло или в открытые части конечностей неприятеля.

Впрочем, не в интересах воина было переусердствовать с целиковым бронзовым покрытием щита, поскольку оно хотя и усиливало защиту, но значительно утяжеляло сам щит, который и без бронзы весил порядка 30 кг, и такую тяжесть предстояло носить на себе в течение долгого времени, причем непрерывно. В этом смысле круглая форма щита создавала удобство, поскольку, как показали исторические реконструкции, верхнюю часть щита можно было повесить на плечо и тем самым перенести на него основную тяжесть. Тем не менее во многих случаях бронзового обода оказывалось достаточно, а остальную внешнюю часть щита обтягивали дубленой кожей.

В более позднее время, когда грекам пришлось столкнуться с метательным оружием, которое особенно любили персы с их ордами лучников, гоплиты иногда приделывали к нижнему краю щита привесь в виде широкого четырехугольного куска кожи или ткани, чтобы защитить и ноги от низко летящих стрел персидского неприятеля.

Благодаря круглому прочному корпусу аспис было удобно использовать и после сражения – например, на щитах переносили тела павших в бою воинов. (Вот почему мать воина-спартанца дала ему тот знаменитый наказ: «Возвращайся со щитом или на щите».)

КОПЬЕ – ДОРЮ

В боевом строю главным наступательным оружием воину служило копье. И предназначалось оно не для метания, а чтобы пронзать неприятеля, поскольку считалось, что гоплиту, не говоря уже о спартиатах, недостойно биться с противником иначе, чем в ближнем бою. Копье имело в длину 2,5 м, древко обычно изготовлялось из ясеня, и на него насаживался широкий, заточенный, как бритва, листовидный стальной наконечник. С противоположного конца древко копья также заостряли, но поменьше, и этот так называемый убийца ящериц[79]79
  По-гречески «сауротер», обычное название – вток. Последний далеко не всегда был заострен. Его основное назначение – избегнуть намокания и расщепления древка копья, когда оно уперто тупым концом в землю. Прим. науч. ред.


[Закрыть] служил как противовесом, так и запасным острием на случай, если сломается рабочее. Существует теория, что конец копья мог использоваться для того, чтобы нисходящим ударом добивать раненых противников, когда на их ряды накатывалась волна побеждавшей фаланги. Впрочем, это несколько притянуто за уши, поскольку прорывавшийся вперед гоплит, вероятнее всего, просто переступал или обходил поверженных, предоставив «позаботиться» о них следовавшим за гоплитами легковооруженным воинам.

Наиболее практичное и общераспространенное предназначение заостренной обратной стороны видится в том, что это позволяло легко воткнуть копье в землю, когда воин не имел непосредственной надобности в нем. Мало того что оно весило 2,5 кг и вкупе с другой боевой экипировкой значительно отягощало воина, так еще из-за его непомерной длины копье не так-то легко было куда-нибудь пристроить, а оставленное лежать на земле оно создавало для других воинов угрозу порезать ноги о его бритвенно-острый наконечник. Так что гоплитам наверняка хватало здравого смысла втыкать свои копья в землю острием вверх.

При построении в фалангу заостренный обратный конец копья мог поранить сзади стоящего гоплита. И тому требовалось искусно выбрать позицию, чтобы гоплит впереди, размахиваясь для удара, не задевал его. Мало того, за пределами непосредственно боя гоплиты обычно носили копья горизонтально, держа их опущенной рукой примерно на уровне коленей. При перестроении в боевой порядок копье требовалось поднять выше уровня щита, так что его задний конец выдавался назад за плечо. Перестроение из боевой стойки в походную и наоборот требовало долгой упорной отработки, тем более что данный маневр совершался в плотно сомкнутом строю и с длинным обоюдоострым оружием.

Помещенное в боевое положение копье превращалось в убийственное оружие. Как показали современные эксперименты, при ударе из верхнего положения его наконечник мог легко пройти сквозь корпус человека, ломая ему ребра. Острие листовидного наконечника позволяло также наносить смертельные рубящие удары. Реконструкторы обнаружили еще одно преимущество дорю перед мечом. Орудуя последним, воин должен удерживать в вытянутой руке несколько килограммов стали. Даже при изрядной практике бой на мечах так выматывает воинов, что они не способны биться без передышки дольше буквально нескольких минут.