Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4. Ликург

Спросите спартанца, отчего его страна так разительно отличается своими обычаями и сводом законов от остального эллинистического мира, и почти наверняка он ответит с присущей истинному лаконцу краткостью: «Ликург». Ликург дал стране законы, силой своей предусмотрительности и мудрости он в корне преобразовал обычаи Спарты и превратил обыкновенный средненький греческий город в нравственно чистое, воинственное государство, превосходящее все другие.

Альтернативная точка зрения рисует Ликурга законченным чудиком, маниакально помешанным на контроле всего и вся, который своими законами не только заложил основы государственного устройства, но и распространил их диктат на глубоко личную сферу граждан – например, в вопросе, где, когда и каким образом мужу надлежит заниматься сексом с женой, во что позволено одеваться их детям и даже как эти их дети должны вести себя на улицах (известно как – не поднимать головы, прятать руки, не сметь глазеть по сторонам или с кем-нибудь заговаривать).

Ликург диктовал, чем можно питаться, с кем делить трапезы, сколько вина при этом потреблять, равно как и запрещал по дороге домой после трапезы освещать себе путь факелами. Такие «наиважнейшие» вопросы, как длина чьих-нибудь волос, непременно определялись Ликургом, и с такой же похвальной дотошностью он вникал в дела такие мудреные, как, например, количество струн, которое дозволено иметь на своем инструменте музыканту. (Один арфист пожелал принять участие в музыкальном состязании, но ему преградил дорогу чиновник с ножиком в руках и вопросом, с какой стороны колковой рамы оттяпать с его инструмента незаконные лишние струны.) Ликург предписывал, как часто его гражданам посещать гимнасий (площадку для физических упражнений) и какие телесные упражнения надлежит выполнять, придя туда, мужчине, а какие – женщине. Коротко говоря, Ликург регламентировал чуть ли не каждый момент жизни спартанца, бодрствовал тот или предавался сну (последнее полагалось делать на матрасе предписанного типа в грубо срубленном жилище, при строительстве каковых Ликург повелевал использовать лишь два инструмента – топор и пилу).

Так кто он был на самом деле, этот Ликург? И тут перед нами сгущается завеса некоторого тумана. Сами спартанцы относят его ко временам далекого прошлого. «Конечно, эти законы очень древни. Нам это известно, потому что Ликург предположительно жил во времена Гераклидов [то есть ок. 1000 г. до н. э.]»[15]15
  Xenophon. On Sparta 10. Русский перевод цитаты по: Зайков А. В. Общество Древней Спарты: основные категории социальной структуры / пер. с древнегреч. Г. А. Янчевецкого; Министерство образования и науки Российской Федерации, Уральский федеральный университет. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2013. 196 с.


[Закрыть] – так утверждает Ксенофонт, большой спартанофил, солдат и историк IV в. до н. э. Мы часто сталкиваемся с предположениями, что Ликург принадлежал седой Античности. Они не только подтверждают, что его законы и обычаи установились еще с незапамятных времен, но и еще больше укрепляют в глазах историков репутацию этого законодателя как человека прозорливого, благоразумного и предусмотрительного.

И все потому, что Ликург, как говорят, ввел ряд законов о денежном обращении, в которых подробно прописал, какие монеты позволено чеканить для тех или иных операций и из какого металла. Мало того, Ликург, как утверждает историческая традиция самих спартанцев, проделал все это за несколько веков до того, как в археологических записях появились первые упоминания о греческих монетах. Таким образом, Ликургу приписывают достоинство интеллектуального предвидения, сравнимое разве что с тем, как если бы королева Виктория в свое правление составила подробнейшие протоколы маршрутизации для пользования интернетом в XXI в.

Древнейшие установления, которые Ликург якобы ввел для регламентации чеканки монет, просматриваются и в исчерпывающем регламенте вооружения и порядка боевых действий гоплитов, притом что Греция лишь многие годы спустя впервые на своем веку увидела тяжеловооруженных пеших воинов. Все это сподвигло многих современных историков предположить, что Ликург – такой же вымышленный персонаж, как и зубная фея, и что правящий спартанский класс измыслил такого законодателя, дабы придать еще больше авторитетности своим законам. Всякий раз, как спартанские правители намеревались ввести новый закон для спартанского общества, они как бы «вспоминали» очередную ретру Ликурга (букв. «речь, изречение, слово»), которая должным образом не исполнялась (ретрами назывались отдельные законы Ликурга). К вящему удобству этих тайных законодателей Ликург, как выясняется, свои ретры облекал только в устную форму, ввиду чего не имелось никакой возможности проверить, действительно ли он предлагал такой закон или нет.

На самом деле «записывать свои законы Ликург не стал, и вот что говорится по этому поводу в одной из так называемых ретр… итак, одна из ретр, немало уже сказано, гласила, что писаные законы не нужны»[16]16
  Plutarch. Life of Lycurgus 13. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. 2-е изд., испр. и доп. / изд. подгот. С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. Т. I. М.: Наука, 1994. 702 с.


[Закрыть] (гласила открытым текстом и к немалой выгоде последующих правителей). Так отмечается у Плутарха в жизнеописании Ликурга, к которому он приступил в начале II в. н. э. Похоже, Плутарх не сомневается в историчности Ликурга, однако здесь имеет смысл привести предпосланный им жизнеописанию Ликурга пролог, где он как биограф сетует на скудность и противоречивость сведений об описываемой исторической персоне:

О законодателе Ликурге невозможно сообщить ничего строго достоверного: и о его происхождении, и о путешествиях, и о кончине, а равно и о его законах, и об устройстве, которое он дал государству, существуют самые разноречивые рассказы. Но более всего расходятся сведения о том, в какую пору он жил… Одни утверждают, будто Ликург был современником Ифита и вместе с ним учредил Олимпийское перемирие [то есть жил в IX в. до н. э.]. Этой точки зрения придерживается среди прочих и философ Аристотель… Другие… исчисляя время по преемственности спартанских царей, делают вывод, что он жил немногими годами ранее первой Олимпиады. Тимей предполагает, что в Спарте было в разное время два Ликурга, но деяния обоих приписаны одному, более знаменитому; старший жил вскоре после Гомера, по другим сведениям – видел Гомера собственными глазами[17]17
  Plutarch. Life of Lycurgus 1. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания.


[Закрыть].

Некоторые современные историки очень бы хотели, чтобы Ликург реально существовал. («Ликург придает колорита, и мне было бы жаль его лишиться»[18]18
  Forrest W. G. History of Sparta. P. 60.


[Закрыть], – отмечает Уильям Джордж Форест.) Ликург, считают они, просто-таки был обязан существовать и устанавливать свои законы гораздо позже, чем указывает спартанская традиция. Эта более поздняя, так устраивающая современных историков датировка жизни Ликурга позволяет представить дело так, что его реформы, хоть и случившиеся сильно заранее, тем не менее сохранили уместность и пользу в таких делах, как ведение войн и денежное обращение. В этом смысле наиболее подходящей выглядит датировка примерно 700–650 гг. до н. э., при которой Ликург и его реформы прекрасно вписываются в наше повествование, поскольку она отсылает нас к временам сразу после окончания Первой Мессенской войны.

Общепризнанно, что произведенные Ликургом перемены носили революционный характер, а именно достаточные силы брожения в народе среди прочего позволяют свершиться любой революции. Как мы уже видели, источники указывают, что длительная война с Мессенией посеяла смуту и неурядицы в спартанском обществе, и к двум таким указаниям мы сейчас обратимся. Не это ли послужило катализатором процесса, преобразовавшего Спарту в то государство, каким мы ее знаем?

Первым из вышеназванных признаков неблагополучия в спартанском обществе послужило основание спартанской колонии Тарас (совр. Таранто, Апулия) в Южной Италии. То было единственное основанное Спартой крупное колониальное владение. Как гласит традиция, колония появилась сразу по окончании Первой Мессенской войны. Но война затянулась на два десятилетия, и (ввиду необходимости держать в повиновении Мессению и вести осаду Итома, не говоря уже о военных эскападах против Аргоса) долг призывал многих спартанских воинов годами напролет беспрерывно участвовать в походе, не имея возможности побывать дома, увидеться с женами. Каково же было их потрясение, когда, наконец вернувшись домой, многие из них обнаружили, что, пока они воевали на чужбине, их жены нарожали детишек и теперь нянчат малолетних, а то и довольно-таки подросших отпрысков.

Для таких детей придумали вежливое название «парфении», а Спарта настолько нуждалась в людской силе, что никто по молчаливому сговору не задавался вопросом, где именно на момент зачатия этих детей находились некие пригожие собой периэки. Под конец войны многие парфении уже вошли в годный для ратного дела возраст, но, когда война закончилась и ее ветераны вернулись домой, эти парфении всем кололи глаза и вводили общество в смущение. В конце концов было решено, что повзрослевших парфениев надлежит куда-нибудь отселить из города. Согласно спартанской традиции, колония в Таранто была основана в 706 г. до н. э., и впоследствии эта дата, наряду с датой разрушения Асины в 710 г. до н. э., позволила историкам установить примерное время окончания Первой Мессенской войны.

Как ни занимательна история парфениев, следует воспринимать ее с известной толикой сомнения. Но ее основной факт, по всей вероятности, неоспорим: в указанное время социальные трения в спартанском обществе достигли такого накала, что определенным группам стал ненавистен вид друг друга, и единственным приемлемым решением стало отселить одних куда-нибудь подальше от других.

Второе указание на общественный разлад в Спарте можно найти в хорошо известной (во всяком случае, спартанским историкам) так называемой поправке к Большой ретре. В законотворчестве Ликурга Большая ретра стоит особняком, поскольку была записана вопреки его указанию, что законы должны существовать только в устной форме. Мы располагаем текстом этой поправки, скорее всего, потому, что Ликург не сам изложил ее, а получил от Дельфийского оракула. Вот что гласит поправка (особое прорицание, как называет ее Плутарх):

Воздвигнуть храм Зевса Силланийского и Афины Силланийской. Разделить [народ] на филы и обы [распределить по обам]. Учредить тридцать старейшин с вождями [архагетами] совокупно [Герусию]…[19]19
  Plutarch. Life of Lycurgus 6. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания.


[Закрыть]

Этот примечательный фрагмент заслуживает краткого пояснения, прежде чем мы двинемся дальше. Боги у древних греков были «многоаспектными», поскольку им приписывался целый набор свойств, и прозвание «Зевс – спаситель в беде», например, отражало иную грань его божественного могущества, чем прозвание «Зевс-громовержец». Остается неизвестным, на какое из его свойств намекает эпитет «Силланийский», зато известно, что у греков архаической, а также классической эпохи бытовал обычай умилостивлять богов, прежде чем пускаться на любое новое предприятие или производить коренные перемены.

Под упомянутыми в поправке филами имеются в виду племена (откуда мы и берем таксономическое обозначение «филум»), а каждая фила в спартанском обществе подразделялась на обы – крупные семейные объединения наподобие централизованных кланов. Такое общественное устройство на основе племен и кланов, несомненно, имеет древнейшее происхождение, однако оно отражает структуру и других дорийских городов, а это наводит на мысль, что оно бытовало не только в спартанской ретре, но и среди всех дорийских народов. Возникает подозрение, что уже существовавшее в Спарте общественное устройство для того изображено в Большой ретре как некое новшество, чтобы создать впечатление, будто сам свод Ликурговых законов уходит корнями в совсем древние времена. Выставляя учреждение герусии (разновидности сената, которую мы подробнее изучим ниже) и формирование дорийских племен событиями одной и той же эпохи, ретра пытается овеять дыханием седой древности саму «герусию тридцати», чем та, скорее всего, похвастаться не может.

Не следует понимать это в том смысле, будто в доисторической Спарте не было никакой разновидности совета старейшин, – по данным антропологии, такого рода орган управления существовал практически во всех примитивных племенных обществах. Хотя вполне возможно, что герусия образовалась именно таким путем, сама она, – как и ее взаимоотношения с архагетами (спартанскими царями), – вероятно, и в самом деле нашла определение и законодательно закрепилась приблизительно во времена Большой ретры. И сразу же возникает вопрос: когда именно Большая ретра была дарована Дельфийским оракулом? Спартанские предания утверждают: «…во времена Ликурга», но, как мы уже убедились, это может означать некий период в промежутке между 1200 и 650 гг. до н. э. А временные рамки в полтысячелетия для целей нашего повествования бесполезны.

Привлекательно выглядит датировка 800-ми гг. до н. э., поскольку в Большой ретре отмечается, что, как только шаги, которые мы привели выше, будут приняты за основу для регламентации спартанского общества,

от времени до времени собирать фестиваль в честь Аполлона[20]20
  В оригинале – «апелладзейн»; вероятно, в значении «собирать апеллу» (народное собрание). Прим. науч. ред.


[Закрыть] меж Бабикой и Кнакионом и там предлагать и распускать, но господство и сила да принадлежит демосу [народу][21]21
  Plutarch. Life of Lycurgus 6. Русский перевод цитаты по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания.


[Закрыть].

Здесь Плутарх ссылается на Аристотеля, утверждавшего, что Кнакион – это река, а Бабика – мост. Возникает вопрос: почему река и мост разнесены в пространстве? Однако, кроме этого бесполезного уточнения, другими указаниями на местоположение тех объектов мы не располагаем.

Но даже 800-е гг. до н. э. представляются очень ранней датой для учреждения народного собрания, уполномоченного принимать решения. И все же это нельзя назвать маловероятным, особенно когда выясняется, что аристократия – которая сосредоточивала в своих руках реальную власть в большинстве архаических греческих обществ – категорически не одобряла такого положения дел и всеми силами старалась изменить его. Неприязнь аристократии к народному собранию подводит нас к той самой «приписке», которой снабжена Большая ретра: «Если народ постановит неверно, старейшинам и царям распустить» (то есть отмести неверное постановление народа).

Притом что Большую ретру обычно выставляют как речение Дельфийского оракула, данное Спарте через Ликурга, считается, что «приписку» к ней она получила от того же Дельфийского оракула, но на сей раз через царей Феопомпа и Полидора. Их упоминание подсказывает нам датировать поправку примерно 700-ми гг. до н. э., поскольку из других источников известно, что царь Феопомп правил под конец Первой Мессенской войны. Как принято считать, на практике ретра работала так: предлагаемую законодательную меру выносили на голосование народного собрания и народ постановлял, за он или против. В этом смысле под «неверным постановлением», вероятнее всего, имелось в виду, что народ выступал за поправки или дополнения, которые искажали первоначальное предназначение предлагаемой законодательной меры.

Те, кто в более позднее время изучал это положение дел, считают уместным опираться на два основных фактора. Во-первых, в Спарте сложились некоторые зачатки демократических институтов и ко времени Первой Мессенской войны они уже действовали. Во-вторых, власть имущие настолько озлобились на голосующий народ, что протолкнули ограничительную меру, почти сводившую на нет силу народного голосования, – поскольку можно ручаться, что герусия и цари оставили за собой право решать, «постановил ли народ неверно» (то есть не согласился с ними) или «высказался прямо», проголосовав за угодные царям и герусии предложения.

Истоки уникальности общества, развившегося в Спарте, нам нужно искать в годах, последовавших за окончанием Первой Мессенской войны. Налицо была, во-первых, социальная напряженность, которая, в сущности, привела к изгнанию значительной части населения в заморскую колонию Тарас, и, во-вторых, удачный маневр олигархии, во многом лишивший оставшийся в Спарте народ полномочий принимать решения. Нам известно, что в последующие годы общественные земли Спарты поделились на наделы, именуемые клерами, и каждый клер был такого размера, чтобы доходов с него хватало прокормить одного спартанского воина с его семейством. Сами спартанцы землю не возделывали и никакими другими аграрными занятиями себя не утруждали – все это было переложено на илотов, которых между клерами тоже распределяло государство. Таким образом, каждый спартиат владел участком земли и в идеале все земельные наделы приносили одинаковый доход. Благодаря этому между спартанскими воинами было установлено равенство, тем более что земельные наделы закреплялись за ними с рождения.

Представляется вполне разумным датировать эту масштабную радикальную реформу землевладения временем окончания Первой Мессенской войны, поскольку в противном случае перераспределение земельной собственности разделило бы спартанцев на тех, кто приобрел землю, и тех, кто ее лишился, что не могло бы не вызвать горьких жалоб последних. А если земля, потребная для установления равенства между спартиатами, изымалась у побежденных мессенцев, то жалобы лишенцев вообще теряли всякое значение.

Присоединив Мессению, Спарта одним махом вознесла себя в ранг первейших городов Греции. Правда, новоприобретенные мощь и влиятельность имели ценность только для спартанской верхушки. Однако раздачей мессенских земель тем самым воинам, которым в случае чего пришлось бы с оружием в руках их защищать, Спарта создала у рядового состава своей армии прямую заинтересованность в том, чтобы сохранять господство над завоеванной страной. В результате спартанские низы буквально помешались на удержании статус-кво, от которого им перепали такие крупные выгоды. Соответственно, и так уже весьма консервативное спартанское общество совсем закоснело, вцепившись мертвой хваткой в остатки культуры архаической Греции, которые стремительно развивавшийся мир классической Греции уже оставил далеко позади.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО СПАРТЫ

Согласно нашей гипотезе, так называемая Конституция Спарты, которой будут так восхищаться реакционеры следующих веков, сформировалась после Первой Мессенской войны отчасти под влиянием вызванных войной общественных потрясений, а отчасти в результате послевоенного дележа трофеев. Спартанские лидеры умело использовали легендарную личность Ликурга для легитимации мер, которыми они усмиряли волнения в обществе, ловко выпячивали одни традиции, умаляли или извращали другие и все это время старательно выставляли свою квазиреволюцию как «возвращение» к традиционным ценностям, которые на заре времен даровал Спарте ее легендарный законодатель. Приведенное ниже описание государственного устройства Спарты показывает, каким оно уже определенно было на заре V в. до н. э., а процесс его становления можно с таким же успехом датировать началом VII в. до н. э., как и любым другим историческим отрезком времени.

Хотите верьте, а хотите нет, но Аристотель, похоже, держался того же мнения, когда в середине IV в. до н. э. описывал, как «…обстоит дело с государственным устройством Лакедемона»:

…во время лакедемонских войн сначала с аргосцами… и мессенцами лакедемонские мужчины пребывали тогда долгое время вне родины в военных походах. Когда наступили спокойные времена, мужчины, с точки зрения законодателя, оказались прошедшими хорошую подготовку благодаря той воинской жизни, какую им пришлось вести, и подчинились его законодательству[22]22
  Aristotle. Politics 2.9. Русский перевод цитаты по: Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 4 / пер. с древнегреч. С. Жебелева. М.: Мысль, 1983. 830 с.


[Закрыть].

ЦАРИ

Место на самой вершине власти спартанская система отводила царям. В Спарте их было двое, и, вероятно, эта традиция диархии восходила к временам, когда сам город образовался в результате слияния двух отдельных пар деревенских поселений, каждая из которых сохранила собственного вождя. Более древнее из этих двух объединений, располагавшееся ближе к Эвроту, дало начало династии Агиадов, происходившей от царя Агиса. Вторая правящая династия, Еврипонтиды, вела свой род от царя Еврипонта. (Заметим, что еще в VII в. до н. э. кто-то из Агиадов улучил момент и втайне подделал летопись, чтобы подсадить Ликурга, который происходил из рода Еврипонтидов, на собственное генеалогическое древо. Ликург, хотя никогда не был царем, состоял в достаточно близком родстве с царской династией, что и побудило Агиадов приписать его себе.)

В общем и целом спартанские диархи существовали в согласии, поскольку редко когда вставали друг у друга на пути. С учетом воинственных наклонностей спартанского общества – а позже государство и вовсе перестроится для постоянного ведения войн – у царей сложилось удобное «разделение труда»: когда один во главе армии отправлялся в военный поход, второй оставался дома и занимался внутренними делами. Таким образом, у каждого из них имелась своя четко отграниченная сфера ответственности. Правда, конфликты и разногласия между ними все равно возникали, однако их распри большого значения не имели, поскольку спартанские цари не были самодержцами. Более того, можно без преувеличения утверждать, что истинная власть в Спарте принадлежала эфорам.

ЭФОРАТ

Традиционно в Спарте было пятеро эфоров, и они избирались из числа спартиатов (то есть тех, кто владел клерами и служил в армии). Срок пребывания на посту эфора ограничивался одним годом без права переизбрания. Можно предположить, хотя и не без оговорок, что главной их задачей было надзирать за властью царей. Если эфоры считали, что царь поступает недолжным образом, они имели полномочия взять его величество под стражу и предать суду за преступления. Кроме того, во многих отношениях эфоры выступали в роли управляющего (административного) совета Спарты. Как сообщают нам античные авторы, прибывавшие в Спарту иностранные посольства представлялись и излагали свое дело не царям, а именно эфорам. Если те решали, что дело заслуживает дальнейшего рассмотрения, они представляли его на суд герусии, в которой сами же председательствовали. А чтобы не спускать глаз с царей и их деяний, двое эфоров неизменно сопровождали командовавшего армией царя в военных походах.

Любая власть, как мы знаем, в целом разделяется на три ветви – законодательную, судебную и исполнительную. А поскольку, с точки зрения спартанцев, законы были установлены для них Ликургом и потому непреложны, никакой надобности в законодательной ветви власти они не видели. Однако в зависимости от потребности или необходимости эфоры все же занимались «истолкованием» законов. Они же главенствовали над судебной властью, и не только потому, что лично надзирали за разбирательством крупных судебных дел (в которых иногда брали на себя роль как обвинителей, так и судей), но и потому, что обладали полномочиями волевым порядком наказывать любого спартанца за предполагаемое нарушение Ликургова кодекса. Те же эфоры составляли и исполнительную власть, хотя в ряде случаев должны были советоваться с герусией.

Мы в большом долгу перед Аристотелем, который весьма обстоятельно и довольно скептически обрисовал нам систему государственного устройства Спарты, тогда как многие другие античные авторы, в том числе Платон, Плутарх и Ксенофонт, бездумно и едва ли не подобострастно восхваляли все ее порядки. Аристотель же со всей прямотой называл эфорию пороком государственного устройства. «Власть эфоров чрезвычайно велика и подобна власти тиранов», – отмечает он. А поскольку эфория «пополняется… из среды всего гражданского населения», заявляет Аристотель (игнорируя при этом женщин, илотов, периэков и прочий проживавший в Спарте люд, составлявший порядка 85% всего населения страны), сами эфоры «оказываются случайными людьми» и решения по важнейшим судебным делам выносят «по собственному усмотрению, [а не] следуя букве закона», что представляет опасность для государства. Сами эфоры, продолжает Аристотель, часто не утруждаются следовать требованиям, регламентирующим образ жизни простых спартанцев, и не без презрения он констатирует: «Самый образ жизни эфоров не соответствует общему духу государства: они могут жить слишком вольготно, тогда как по отношению к остальным существует скорее излишняя строгость, так что они, не будучи в состоянии выдержать ее, тайно в обход закона предаются чувственным наслаждениям»[23]23
  Aristotle. Politics 2.9. Русский перевод цитаты по: Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 4 / пер. с древнегреч. С. Жебелева. М.: Мысль, 1983. 830 с.


[Закрыть].

Античные источники представляют дело так, что действия Спартанского государства инициировались эфорами, за исключением случаев, когда цари открыто и явно изъявляли свою волю. Избрание эфоров, по мнению Аристотеля, производилось «слишком уж ребяческим способом» и давало дорогу злоупотреблениям. Коротко говоря, «избирательная комиссия» была изолирована от голосующей массы народа и могла только слышать, но не видеть избирателей. Им анонимно предлагались кандидаты в эфоры, и народ (без всяких дебатов) криками выражал согласие или несогласие. В эфоры избирали тех, за кого громче всего прокричали избиратели.

Остается неясным, когда был учрежден институт эфоров. Ряд авторов (как же иначе) возводят его к временам Ликурга, другие же считают, что эфорат учредили позже. Важно отметить, что Большая ретра ни словом не упоминает об этом органе власти, ввиду чего более правдоподобна гипотеза, что эфоры стали «демократической» уступкой народу при переустройстве государственной власти после Первой Мессенской войны. Такая датировка хорошо согласуется с предположением других античных авторов, что эфорат был учрежден при царе Феопомпе, то есть в конце VIII в. до н. э. Следует отметить, что спартанские летописи относят правление и царя Феопомпа, и первых эфоров, с которых начинается традиционный спартанский список эфоров-эпонимов, приблизительно к 750-м гг. до н. э., тогда как наша гипотеза приближает их к 700-м гг. до н. э. В данном контексте уместно отметить, что некоторые из последующих царей (с подозрительно одинаковыми «круглыми» сроками правления в 25 лет) почти несомненно были вставлены в хронологический список царей Спарты, чтобы отодвинуть Феопомпа подальше в прошлое, – так же выглядел список эфоров в ранние годы эфората. (Спартанцы обозначали годы по имени первого из эфоров соответствующего года, так что имя эфора – пускай даже придуманное – все равно требовалось включать в летоисчисление тогда, когда фактические записи грешили недостоверностью.)

Спартанцы были чужды гражданского неповиновения, как и любых форм разногласий, и потому предполагалось, что чем выше положение спартанца и чем большим уважением он пользуется, тем быстрее и охотнее он подчинится власти эфоров, какими бы несуразными ни оказывались их требования. Само слово «эфор» происходит от корня, примерное значение которого – «защитник, страж». Потому неудивительно, что Платон называет верховных правителей, кому надлежит «нести заботу о правильном образе жизни всех граждан», сословием стражей, о чем он пишет в своем трактате «Государство», где изложены его представления об идеальном государственном устройстве и среди прочего включены некоторые вопиющие крайности, характерные для спартанской государственной системы.

ГЕРУСИЯ

Герусия, или совет старейшин, предположительно была учреждена самим Ликургом (что естественно), и наличие в Спарте этого органа власти впервые упоминается в Большой ретре. Хотя считается, что герусию ввела именно Большая ретра, более вероятно, что на момент ее написания этот институт уже существовал, а та всего лишь кодифицировала его, а также, возможно, закрепила его численность – 28 геронтов плюс 2 спартанских царя. В соответствии со спартанскими представлениями о демократии в состав герусии мог избираться любой спартиат, но, в отличие от эфората, здесь вводилось дополнительное ограничение на членство – возраст кандидатов должен был превышать 60 лет. Как и в случае с эфорами, геронтов выбирали по шумному одобрению, но если эфорам разрешалось избираться сроком всего на один год, то членство в герусии было пожизненным.

Герусия исполняла роль высшего судебного органа и «жюри присяжных» в самых значимых судебных делах, включая те редкие случаи, когда эфоры решались привлечь к суду царя. Кроме того, поправка к Большой ретре наделила герусию полномочиями рассматривать решения, принятые спартиатами на народном собрании, на предмет того, следует ли наложить на них вето или нет. Не исключено также, что именно герусия определяла повестку народных собраний в части мер, которые необходимо в первую очередь вынести на голосование спартиатов.

Аристотель оценивает герусию со своим обычным скепсисом и отмечает, что пожизненное членство в этом органе – идея далеко не лучшая: «…хотя бы даже возникло сомнение, правильно ли то, что они являются пожизненными вершителями всех важных дел, ведь как у тела, так и у разума бывает старость. Но если геронты получают такого рода воспитание, что сам законодатель относится к ним с недоверием, не считая их совершенными мужами, то герусия не безопасна для государства»[24]24
  Aristotle. Politics 2.9. Русский перевод цитаты по: Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 4 / пер. с древнегреч. С. Жебелева. М.: Мысль, 1983. 830 с.


[Закрыть]. К вопросам образования в Спарте мы обратимся позже, поскольку ее система воспитания детей предположительно возникла не в это время, а скорее представляла собой реакцию на события после 700-х гг. до н. э.

РЕЗЮМЕ

При взгляде на политическую систему Спарты становится очевидно, что в некий момент времени она была коренным образом перестроена – во многом так же, как почти век спустя законы Солона реконструировали Афинское государство. Политическая революция в Спарте произошла раньше, поскольку крайнее напряжение в обществе, вызванное затяжной изнурительной войной против Мессении, породило у граждан глубокое недовольство государством и, соответственно, внутреннюю готовность смириться с его фундаментальной реформой. Ей немало способствовали изгнание недовольных в колонию Тарас, а также раздача остальным спартанцам земельных наделов в новозавоеванной Мессении.

Наши главные «подозреваемые» в реформировании Спартанского государства – цари Феопомп и Полидор, хотя эта парочка почти наверняка действовала в тесной связке с другими виднейшими гражданами. Реформаторам хватило мудрости не выпячивать новизну своих установлений, а, напротив, представить их как «возвращение» к диктату законов легендарного законотворца Ликурга, которыми прежде пренебрегали. (В таком же ключе действовал Октавиан Август, когда в 32–21 гг. до н. э. вводил в Риме имперское правление, называя свою программу восстановлением Республики, и позаботился особо подчеркнуть, что каждое из его новшеств имело прецедент из времен Античности.) Стоит, однако, обратить внимание, что именно Феопомпу и Полидору ряд античных авторов (в частности, Плутарх) приписывают как поправку к Большой ретре, так и учреждение института эфоров.

Спартанское государство, возникшее на почве произведенных в 700-е гг. до н. э. перемен, по всем меркам выглядело весьма передовым и высокоразвитым для греческого общества времен архаики. Пускай Спарта сохранила такой пережиток более примитивных исторических времен, как институт царской власти, однако сильно ограничила его полномочия институтами эфоров и народного собрания. Ни одно античное государство того времени не имело ничего хотя бы отдаленно напоминающего демократический форум с правом голоса в законодательных вопросах. Здесь спартанцы, несомненно, выступили новаторами, даже если корни этого новшества, по всей вероятности, произросли на почве настойчивых требований массы рассерженных граждан-воинов, закаленных в боях и искусно владевших оружием, чтобы лидеры считались с их мнением по поводу предлагаемых законов, а власти не могли не прислушаться к ним.