Текст книги "Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла"

Автор книги: Филипп Матышак

Тем не менее Спарта сохраняла дуумвират номинальных правителей в ранге царей, а ступенью ниже, зорко приглядывая за их действиями, стояли эфоры – избираемый орган власти, где срок пребывания ограничивался одним годом (гигантское новшество, опережавшее современную той эпохе политическую мысль). Наряду с эфоратом существовала герусия – также избираемый орган власти, в который, как можно предположить, избирались многие бывшие эфоры. Такое государственное устройство создавало четкое разграничение и эффективное взаимодействие между исполнительной и судебной ветвями власти, а также по справедливости делило ее между теми, кто ее контролировал (верхушкой общества), и теми, кто ее обеспечивал (рядовыми спартанскими воинами).

Другим куда менее благовидным новшеством стало расширение института илотства, который Спарта распространила на весь покоренный народ Мессении. Древнегреческие города редко когда насовсем присваивали себе земли другого города и еще реже обращали в рабство его население и передавали покоренные земли в управление центральной власти. Например, когда в последующие столетия Афины захватывали какой-нибудь город, все сводилось к тому, что они изгоняли горожан, заменяя их собственным населением, а городу давали статус колонии. Спартанцы поступали по-другому. Они не отсылали жителей с их земли, но низводили их до положения рабов и держали в узде при помощи террора. Стоит ли удивляться, что мессенцы, мягко говоря, совсем не радовались такому развитию событий.

И все же, несмотря на такие причуды, как илотство и своеобразное смешение доархаического института царской власти с опережавшими свое время демократическими институтами, Спарта по-прежнему ничем не отличалась от других рядовых греческих городов в плане общества и культуры. Здесь процветали поэзия, танцы и музыка, почетом пользовались искусства и ремесла. Насколько мы можем видеть – и то смутно и не слишком далеко в глубь времен, – тогда еще не проявили себя крутые перемены, преобразовавшие спартанское общество в то, чем оно позже стало. Политическая и социальная революции в Спарте произошли не одновременно. Потребовалось событие поистине драматических масштабов, чтобы народ Спарты всерьез озаботился преображением себя в тех, кем они позже явили себя греческому миру. Ничто меньшее, чем экзистенциальная угроза – угроза самому существованию Спарты, – не спровоцировало бы тех кардинальных перемен, которые только одни и были способны превратить относительно нормальный греческий полис в милитаризованное до мозга костей общество, заточенное исключительно на ведение войны. Такая экзистенциальная угроза обрела реальность, когда подросло следующее поколение мессенцев: в союзе с аргивянами они подняли восстание и вторглись в Лаконику, решительно настроенные проделать со спартанцами то же, что спартанцы сделали с ними.

Глава 5. Вторая Мессенская война

Так складывалось на протяжении всей истории, что, когда в соседстве оказываются два государства с очень близкими по духу населением и культурой, они склонны воевать друг с другом с такой свирепостью и неизбывной взаимной ненавистью, каких не испытывают народы, больше разделенные географическим пространством и культурными различиями. Особенно этот феномен жгучей соседской ненависти относился к аргивянам и спартанцам. И Аргос, и Спарта были древнейшими поселениями (Аргос был заселен где-то во времена раннего неолита), и в «темные века» обе страны были завоеваны дорийскими племенами. У обоих государств имелось много общего в плане обычаев, пантеона богов и методов ведения войн. Вопреки тому, что они имели так много общего, – а возможно, не вопреки, а именно благодаря, – спартанцы и аргивяне бились с ожесточенностью двух скорпионов в банке.

В начале VII в. до н. э. Аргос переживал период роста. Не имея собственного выхода к морю, Аргос удовлетворял свои торговые потребности через портовый город Навплия, находившийся от него всего в 11 км. Таким образом, в отличие от Спарты, Аргос располагал возможностями богатеть на торговле, равно как и на сельскохозяйственном использовании плодородной Арголидской равнины, города которой Аргос в то время все сильнее втягивал в свою орбиту.

Будучи государством, уверенным в своем могуществе и настроенным решительно, Аргос особенно встревожился захватом Мессении Спартой. Если раньше на эту свою малую южную соседку он по праву сильного смотрел несколько свысока, то теперь она внезапно сравнялась с ним мощью. Аргивяне еще не до конца изжили обиду, затаенную на спартанцев за бесчинства, которые те сотворили на их земле в отместку за помощь Мессении во время Первой Мессенской войны. (Не забудем, что спартанцы специально на время отложили осаду мессенской горной крепости Итом, чтобы отправить карательную экспедицию вглубь Арголиды.) Мы вряд ли ошибемся, предположив, что и два поколения спустя многие аргивяне жаждали вернуть спартанцам ту давнюю «любезность».

И вполне естественно, что недовольные, изнывавшие под жестоким гнетом спартанцев мессенцы непременно найдут в лице аргивян сочувственных союзников и что два эти государства пожелают объединить силы, чтобы раз и навсегда разбить ненавистную Спарту. Если бы им удалось вторгнуться в Лаконику и отбить у спартанцев захваченные ими города, такие как, например, Гелос, Спарта тотчас же рассталась бы со своим положением одного из самых могущественных греческих полисов, скатившись в разряд мелких городков, безуспешно тягавшихся друг с дружкой за господство над регионом, и тогда представляла бы мало интереса и угрозы для остального Пелопоннеса. Если бы мстительные замыслы мессенцев сводились только к тому, чтобы в случае победы лишить ее (Лаконику) статуса, то спартанцы бы отделались легким испугом, это они прекрасно понимали.

Нам неизвестно, в каком точно году мессенцы при поддержке аргивян подняли восстание против Спарты. Некоторое указание на датировку этого события можно найти в строках современного той эпохе спартанского поэта Тиртея: он призывал соотечественников к оружию в своих военных элегиях, ставших для следующих поколений спартиатов чем-то наподобие гимнов. Итак, по Тиртею, Мессению в первый раз завоевали «наших могучих отцов их копьеносцы-отцы»[25]25
  Русский перевод цитаты по: Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э.


[Закрыть], иными словами, это произошло за два поколения до него. Однако будем помнить, что поэты, в отличие от историков, могут легко поступаться исторической правдой ради поддержания стихотворного размера. Тем не менее Павсаний, имевший больше оснований называться историком, соглашается с Тиртеем и относит восстание мессенцев к четвертому году XXIII Олимпиады, то есть к 685 г. до н. э.[26]26
  Pausanias. Guide to Greece 4.15.2. Русский перевод цитаты по: Павсаний. Описание Эллады.


[Закрыть] Павсаний приводит свои расчеты, в ходе которых обсуждает правдоподобность альтернативных дат восстания и отметает их как недостоверные.

Современные историки склонны либо соглашаться с хронологией Павсания, либо датировать восстание на поколение позже – примерно 660 г. до н. э. Это приходится на времена, когда Аргосом правил тиран Фидон, а само государство аргивян предположительно находилось в зените своего могущества. (Слово «тиран» тогда не употреблялось в значении «несправедливый правитель», а лишь указывало, что правитель силой захватил царскую власть, хотя не принадлежал к царскому роду.) Как мы еще увидим, в тот период аргивяне легко и непринужденно громили спартанцев, что оставляет открытым вопрос: поражение ли спартанцев вдохновило мессенцев поднять против них мятеж, или же спартанцы потерпели поражение из-за того, что истощили силы, подавляя мятеж мессенцев?

В нашем тексте мы будем полагаться на аргументацию Павсания, поскольку он имел доступ к источникам, ныне для нас безвозвратно утраченным; очевидно к тому же, что он изучал их тщательно и критически, а его рассуждения выглядят вполне здравыми. Так что Павсанию можно доверять за исключением случаев, когда очевидные факты указывают на его неправоту, а таковые отсутствуют. Итак,

попав в такое [отчаянное] положение, вместе с тем и в будущем не надеясь на милосердие со стороны лакедемонян, считая предпочтительнее при настоящем своем положении смерть с оружием в руках или даже окончательное изгнание из Пелопоннеса, они стали замышлять восстание, несмотря ни на какой риск. К этому особенно стремилась молодежь, еще не испытавшая ужасов войны, благородная в своих помыслах и предпочитавшая умереть в свободной своей родине, даже если бы рабское положение предоставляло ей всякое благополучие[27]27
  Pausanias. Guide to Greece 4.14.6. Русский перевод цитаты по: Павсаний. Описание Эллады.


[Закрыть].

Восстание возглавил молодой мессенец по имени Аристомен (не путайте с последним царем Мессении времен Первой Мессенской войны со Спартой, звавшемся Аристодемом). В сущности, этот достойный юноша гораздо больше годился в вожди, чем его давний предшественник-дочереубийца, поскольку Аристомен предположительно принадлежал к Эпитидам, ответвлению старинной царской династии (которая брала начало от Кресфонта, так как Эпит был его сыном).

Все указывает на то, что мессенцы тщательно планировали восстание. Они заручились союзничеством аргивян, а также, судя по всему, позаботились договориться с прибрежными городами, еще не взятыми Спартой под свою власть, что те окажут поддержку восстанию или по крайней мере придержатся нейтралитета. То, что мятеж был основательно подготовленным, а не спонтанным, подтверждает и тот факт, что он застал спартанцев совершенно врасплох, и впоследствии именно мессенские бунтовщики в силу лучшей организации одержали первую в той войне победу над спартанцами у местечка Деры. У нас нет представления, где располагались Деры, а поскольку этимология их названия отсылает к небольшой возвышенности вроде бугорка или холмика, очень холмистый рельеф местности предлагает множество вариантов, где могло находиться поле битвы возле этих самых Дер. Нам даже неизвестно, на чьей территории происходила битва – в Мессении или в Лаконике.

Зато доподлинно известен тот топографический факт, что в силу особенностей горного рельефа перевалить через Тайгет со стороны Мессении и попасть в Спарту значительно проще, чем перейти его в обратном направлении. В первом случае за длинным пологим подъемом следует короткий участок крутого склона, к тому же гораздо проще спускаться вниз по склону, чем карабкаться вверх, особенно когда возглавляешь победоносную в недавнем прошлом армию. Таким образом, даже если в Лаконике нам известно местечко Дерес и то, что вскоре после битвы Аристомен пожертвовал часть захваченных трофеев некоему храму в том регионе, нам вовсе не обязательно делать вывод, что битва при Дерах / Дересе происходила в Лаконике, хотя вскоре мессенцы и правда вошли на ее территорию.

Нам неизвестно, как развивались события в оставшуюся часть того года, за исключением одного важного поворота. Согласно традиции, Дельфийский оракул посоветовал спартанцам отправить посла в Афины с просьбой дать командующего для своего войска. Афиняне пришли в некоторое замешательство, поскольку не желали Греции снова получить на свою голову могущественную державу в лице Спарты с захваченной ею Мессенией. С другой стороны, афиняне слишком хорошо понимали, какими карами грозит им ослушание оракула, и придумали отправить к спартанцам хромого сочинителя элегий по имени Тиртей, ибо трудно было сыскать кого-нибудь, кто еще меньше Тиртея подходил бы на роль командующего войском.

Только зря афиняне радовались своей проделке, ибо проницательнейший из прорицателей Дельфийский оракул заранее знал, что дело так и повернется. Не ведали афиняне, что спартанцы не испытывали недостатка в способных военачальниках, кого можно было поставить во главе войска. А в чем они действительно нуждались, так это в стихотворце, который бы вдохновил растерявшую боевитость спартанскую армию, привил спартанским воинам идеалы военной доблести и волю к победе. Что, собственно, Тиртей и сделал. Зато потребуй оракул, чтобы афиняне предоставили Спарте поэта, те, видимо, отправили бы туда военачальника. Так что оракул удачно применил реверсивную (то есть с логикой навыворот) психологию – и все остались довольны: спартанцы получили того, в ком нуждались, а афиняне усвоили, что не стоит шутить с Аполлоном (при храме которого оракул находился в Дельфах).

Этот сюжет выглядит таким надуманным, что большинство историков решительно отметают его как небылицу, однако универсальное признание его достоверности античными источниками[28]28
  Например, древнегреческим историком и мифографом Диодором Сицилийским в его «Истории» (15.66), а также Павсанием в «Описании Эллады» (4.15.3).


[Закрыть] заставляет призадуматься. По счастью, на помощь нам приходит географ Страбон: он твердо заявляет, что вся эта байка – ерунда, и приводит отрывки из творчества самого Тиртея, из которых следует, что, вероятнее всего, тот был уроженцем Лаконики, а не Афин:

Тиртей в своих стихотворениях сообщает, что… в это время, по его словам, он [сам Тиртей] был предводителем лакедемонцев на войне, ибо в своей элегии под заглавием «Евномия» говорит, что пришел оттуда[29]29
  Strabo. Geography 8.10. Русский перевод цитаты по: Страбон. География.


[Закрыть].

Эта путаница с происхождением Тиртея существенна не только тем, что в очередной раз изобличает всю невразумительность и ненадежность источников о временах поздней архаической эпохи, но и тем, что показывает, какого мнения о Спарте держались греки в последующие века. Во времена Мессенской войны элегическая поэзия была совершенно новым явлением, – и действительно, по мнению многих, Тиртей вторым среди поэтов освоил этот жанр. Одна мысль, что сама Спарта и коренной спартанец могли находиться в авангарде художественно-интеллектуального течения, настолько не укладывалась в головах последующих поколений греков, что они были готовы уверовать в любую альтернативную выдумку, пускай бы даже совсем нелепую.

Мы не располагаем или почти не располагаем сколько-нибудь достоверными сведениями о военных действиях той кампании. Очевидно, что спартанцы выставили мессенцев за пределы Лаконики, поскольку следующее крупное событие, о котором нам известно, развернулось на территории Мессении близ Стениклара, ее старинной столицы. Это сражение вошло в историю как битва у Могилы кабана: своим названием оно обязано тому, что произошло вблизи памятника, посвященного подвигу легендарного Геракла – победе над эриманфским вепрем. И снова командование Аристомена позволило мессенцам нанести Спарте сокрушительный разгром (и в этом случае настояния афинян, что Тиртей был военачальником, выглядят достаточно правдоподобно).

Правда, Тиртей доказал свою состоятельность кое в чем другом – сочинил цикл пронзительных элегий, призванных поднять национальный дух жестоко разбитых спартанцев и сломить нараставшие среди них пораженческие настроения:

 
…Стойте под сводом щитов, ими прикрывши ряды,
Каждый в строю боевом: Памфилы, Гиллеи, Диманы,
Копья, угрозу мужам, крепко сжимая в руках.
И на бессмертных богов храбро во всем положившись,
Без промедленья словам будем послушны вождей.
Тотчас все вместе ударим…………………….
Возле копейщиков свой близко поставивши строй.
Скоро с обеих сторон железный поднимется грохот:
Это по круглым щитам круглые грянут щиты.
Воины копья метнут, друг друга железом сражая,
В панцири, что у мужей сердце в груди берегут.
Вот уж колеблется враг, отступая с пробитым доспехом,
Каменный сыплется град, шлемы стремясь поразить,
Медный разносится звон…[30]30
  Приблизительно восстановлено по сильно обветшавшему папирусному отрывку III в. до н. э.


[Закрыть]
 

Впоследствии Аристомен посвятил свой щит божеству святилища в Дельфах[31]31
  Автор ошибается: согласно Павсанию, Аристомен посвятил свой щит в святилище Трофония в Лебадии, где его и видел историк. Прим. науч. ред.


[Закрыть], и Павсаний уверяет, что «…его сам видел висящим; в виде герба на нем был изображен орел, распустивший крылья по обе стороны до края обода». Еще раньше Аристомен потерял свой щит в бою и приложил огромные усилия, чтобы вернуть его. Суть в том, что щит тяжеловооруженного пешего воина был очень громоздким, и когда воин обращался в бегство, то первым делом избавлялся от него. Аристомен не желал, чтобы его заподозрили в трусости, хотя в те времена воины по всей Греции проявляли меньше щепетильности в вопросах собственной репутации. Так, современный Аристомену поэт Архилох тоже лишился щита, когда бежал с поля проигранной битвы, и без стеснения признавал этот факт:

 
Носит теперь горделиво саиец[32]32
  Саиец – представитель одного из фракийских племен. Прим. ред.


[Закрыть] мой щит безупречный:
Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.
Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает
Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть[33]33
  Цит. по: Греческая эпиграмма / изд. подгот. Н. А. Чистякова. СПб.: Наука, 1993. (Литературные памятники / пер. В. В. Вересаева.)


[Закрыть].
 

В Спарте же подобное легкомыслие с некоторых пор стало неприемлемым, и это, несомненно, указывает на перемены в мировоззрении ее граждан. Пускай Архилох был виднейшим поэтом своего времени и упоминался в одном ряду с Гомером, спартанцам он более не представлялся авторитетом. Теперь, когда Тиртей своими пламенными элегиями прививал им понятие военной доблести, разжигал боевой дух («Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами, в бой рукопашный вступать»), спартанцам уже не было дела до самопровозглашенных «трусов». И когда Архилох наведался к ним, эфоры велели тут же выдворить его из города[34]34
  Valerius Maximus. Memorable Doings and Sayings 6.3.


[Закрыть]. Это было в первый, но далеко не в последний раз, когда власти Спарты узрят в искусстве и творческой интеллигенции угрозу прирожденной воинственности спартанского народа.

Опустим героические подвиги, которые в течение следующего года совершил Аристомен, покрыв себя славой отчаянного храбреца, включая случай, когда его пленили жрицы храма Деметры, а он, чтобы вырваться, пережег связывавшие его веревки (по другой версии, его отпустила верховная жрица по причине своей давней в него влюбленности). Все это байки свойства весьма сомнительного, к тому же они мало что говорят нам о Спарте, которая и есть главный предмет нашего интереса.

Более достопамятное событие случилось при следующем сражении, произошедшем близ местечка под названием Большой Ров (местоположение так и остается неизвестным). Победу в битве одержала Спарта. Как возрадовалось бы сердце Тиртея, случись это благодаря их возрожденной боевой доблести, одолей они противника силой своих дисциплины и стойкости. Увы, ничего такого и в помине не было. Своей победой спартанцы были обязаны тому, что подкупом склонили одного из союзников Мессении предать его союзнический долг.

На этом этапе войны в нее, как обычно и случается, оказались втянуты другие региональные державы, имевшие свой интерес в том или ином исходе противостояния Мессении и Спарты. Аргивяне вовсю поддерживали мессенцев, что побудило коринфян исключительно в пику Аргосу принять сторону Спарты. Одного этого было достаточно, чтобы аркадяне, питавшие застарелую ненависть к Коринфу, немедленно поддержали мессенцев.

Аркадянами предводительствовал благородный муж, истинный аристократ, которого, ну да, так и звали – Аристократом. После тайных переговоров со спартанцами накануне битвы этот благородный, внезапно обогатившийся Аристократ выстроил свое войско у Большого Рва в боевой порядок, как и было уговорено с мессенцами. Когда же спартанцы пошли в наступление, Аристократ вдруг объявил, что его войско занимает неблагоприятные позиции, и очень к месту припомнил, что наблюдаемые им перед битвой знамения пророчили ему разгром, и потому он приказывает своим воинам немедленно отойти назад. Он сам возглавил отступление, причем намеренно повел своих воинов через позиции мессенцев, что смешало и расстроило их ряды. Этим немедленно воспользовались спартанцы, только и ждавшие, когда Аристократ произведет такой маневр. Всей мощью обрушились они на мессенцев, не оставив им ни малейшего шанса восстановить боевые порядки. И вскоре сражение превратилось в бегство: наголову разгромленные мессенцы бежали, понеся тяжелые потери.

По этому поводу Павсаний презрительно замечает:

Лакедемоняне – первые из всех, кого мы знаем, подкупили дарами своего врага, первые, которые победу на поле битвы сделали покупным товаром. До того времени как лакедемоняне столь недостойно преступили законы войны по отношению к мессенцам, до этой измены аркадянина Аристократа, вступавшие в сражение решали исход боя доблестью и соизволением богов[35]35
  Pausanias. Guide to Greece 4.17.2ff. Русский перевод цитаты по: Павсаний. Описание Эллады.


[Закрыть].

Опыт предыдущих поколений, воевавших в Первую Мессенскую войну, подсказал Аристомену, что очень полезно иметь надежно защищенное укрытие на случай, если спартанцы начнут всерьез брать верх. Горная твердыня Итом, увы, была стерта с лица земли окончательно и без шансов восстановить ее, к тому же в прошлую войну она не оправдала надежд мессенцев, и потому новую неприступную крепость заблаговременно возвели на горе Ира. Она располагалась на юго-западе Пелопоннеса и имела преимущество в виде надежного сообщения с портом Пилос, во многом сохранявшим независимость.

Дальше мессенцы повели войну на истощение, благо военные силы Спарты были растянуты. Спартанцам пришлось разделить армию, чтобы держать в повиновении значительную отвоеванную часть Мессении. Другая часть боеготового войска требовалась на случай, если аркадяне или, того хуже, аргивяне решат перейти в наступление. А кроме того, спартанцы еще держали в осаде крепость на горе Ира. В военных приоритетах спартанцев она занимала последнее место, чем и воспользовался Аристомен: он и его летучие отряды частенько отправлялись в глубокие рейды, в ходе которых разоряли и уничтожали мессенские поля и луга, «забирая хлеб, скот и вино», и тем самым чувствительно подрывали продовольственное снабжение растянутой спартанской армии, добавляя Спарте изрядных трудностей.

Можно оставить в стороне легендарные эскапады Аристомена того периода войны, но все же стоит прислушаться к одной из них: она вполне правдоподобна, если вспомнить, насколько гуттаперчевыми были моральные принципы спартанских лидеров. В какой-то момент противники договорились на месяц прекратить боевые действия, чтобы обе стороны могли справить религиозный праздник. Спартанцы заверили мессенцев, что, пока длится перемирие, ни один их отряд и ни один их воин не предпримет враждебных действий. Но тут же «распустили» отряд наемных критских лучников. Вот почему формально эти слонявшиеся без дела критяне не считались частью спартанской армии, когда из засады напали на Аристомена (передвигавшегося по случаю перемирия с меньшими предосторожностями) и захватили его в плен. По счастью для мессенского военачальника, его приверженцы освободили его до того, как критяне собрались со своим пленником вновь «зачислиться на службу» под знамена Спарты.

Эта история с равным успехом может быть как выдуманной, так и подлинной, однако она определенно содержит зерна истины. При всей решимости спартанских вождей держать своих граждан в рамках высочайших этических норм еще решительнее они были настроены предпринимать все возможное, чтобы их государство продолжало существовать, – иначе как бы они держали народ в узде высокой нравственности? Соответственно, с первых и до последних дней исторической Спарты ее предводители не стеснялись в средствах, чтобы добиваться побед, и, если требовали обстоятельства, не моргнув глазом, пускались во все тяжкие – как бы омерзительно ни выглядели их действия с точки зрения этики и нравственности. (В свое время увидим и дальнейшие тому примеры.)

Неприступная твердыня горы Иры тоже в конце концов пала после очередной эпической осады, продлившейся одиннадцать лет. Согласно Павсанию (а он наш единственный адекватный источник сведений о том периоде), мессенцы опять потерпели поражение из-за предательства. На сей раз некий перебежчик со спартанской стороны проведал, что стражи мессенской крепости ушли со своих позиций из-за разразившейся ночью бури с проливным дождем. С этим важным сообщением он снова перебежал к спартанцам и направил их удар в слабое место мессенской обороны. Мессенцы очень надеялись, что к ним на помощь поспешат аркадяне, но напрасно: предводителем у тех был все тот же Аристократ, как раз накануне он получил новую щедрую взятку от спартанцев и взамен пообещал не вводить в бой свое войско.

С падением своей последней твердыни множество мессенцев покинули Пелопоннес, предпочтя попрощаться с родными местами, чем покориться спартанскому господству. Согласно легенде, многие из них осели в греческом городе Занкла на северо-восточном побережье Сицилии. Позже в память о своей утраченной родине горожане переименовали свой город в Мессину, и он до сих пор сохраняет это название. Аристомен не присоединился к беженцам, а оставался в Южной Греции и до самой своей кончины от болезни не отказывался от попыток снова поднять народ на бунт против спартанцев.

После того как лакедемоняне завладели тогда Мессенией, они всю остальную землю разделили между собой, кроме Асинейской области и Мофоны: ее они дали жителям Навплии, которые недавно были прогнаны из своего города аргивянами. Тех из мессенцев, которые остались в своей земле, лакедемоняне насильно зачислили в илоты…[36]36
  Pausanias. Guide to Greece 4.24.4ff. Русский перевод цитаты по: Павсаний. Описание Эллады.


[Закрыть]

Обе стороны вели войну с поразительным упорством и с переменным успехом, но победителями снова вышли спартанцы. Однако у триумфаторов нашлось маловато такого, чем стоило бы гордиться. Вероятно, по этой причине последующие предания больше напирали на военные элегии Тиртея, воспевая, как спартанские воины тесно сплоченным строем, плечом к плечу, как братья, стояли в каждом сражении, но при этом намеренно затушевывали методы, какими Спарта в реальности выигрывала те битвы. Историю, как известно, пишут победители, и в нашем случае они определенно не горели желанием сохранить в анналах реальную хронологию и события той войны.

По той же причине нам остается лишь оплакивать гибель свидетельств, оставленных выжившими аргивянами, участниками и наблюдателями тех событий, ведь история Аргоса известна нам исключительно по археологическим находкам и сторонним рассказам. И тут нам открывается, что, как только спартанцы расправились с мессенцами (и продолжали подкупом удерживать аркадян от участия в военных действиях), они обрушили всю силу своего войска на аргивян. Согласно этой гипотезе, после покорения Мессении спартанцы устремились на север. Если они и намеревались поступить с Аргосом так же, как поступили с Мессенией, то что-то у них пошло не по плану. Противоборствующие стороны встретились в битве при Гисиях, местечке на территории Арголиды, и спартанцы понесли такое сокрушительное поражение, что впоследствии предпочитали делать вид, будто этого военного эпизода вовсе не было.

Более того, некоторые современные историки высказывают сомнения, уж не античная ли аргосская пропаганда изобрела эту битву при Гисиях. Однако археологи, как и письменные свидетельства того времени о многочисленных захоронениях лакедемонских воинов (у того же Павсания), сообщают об обратном. «Повод для скепсиса в данном случае совершенно несостоятелен»[37]37
  Archaic and Classical Greece: A Selection of Ancient Sources in Translation [ «Архаическая и классическая Греция. Выборка древних источников в переводе»] / M. H. Crawford, D. Whitehead. CUP, 1983. P. 118.


[Закрыть], – констатирует, проведя исследование соответствующих источников, современный историк Майкл Кроуфорд. Хотя аргивяне действительно могли нанести спартанцам чувствительное поражение, Мессенские войны не раз продемонстрировали, что в чем в чем, а в адском упорстве спартанцам определенно не откажешь. Никто во всем Аргосе не сомневался, что противник не оставит их в покое: спартанцы еще явятся, чтобы завоевать этот город.

АЛКМАН

Культура Спарты тоже переживала перемены, но происходили они медленно. Тиртей утверждал, что «со звоном стали придут и звуки лир», – иными словами, что насилие и жестокости войны должны уравновешиваться радостями мира. Как мы утверждали выше, на момент, когда разразилась Вторая Мессенская война, политические реформы Ликурга уже действовали. Однако, судя по некоторым признакам, диктат великого реформатора над общественной жизнью еще не до конца вытравил творческое начало из спартанской жизни.

Одним из материальных свидетельств тому служат обнаруженные археологами керамические изделия. Не вызывает сомнений, что лаконские вазописцы в числе первых – если не вообще первыми – порвали с традицией геометрических орнаментов в коринфском стиле, типичных для гончарного ремесла архаической эпохи, и стали пробовать новые, более прихотливые стили росписи, – те разительно отличались от унылой утилитарности дизайна, какую спартанские керамические сосуды приобрели полтора века спустя. Художественное творчество архаической Спарты подарило миру ряд великолепных образцов резьбы по слоновой кости и неповторимые бронзовые изделия, эти предметы искусства дожили до наших дней, и сегодня ими можно полюбоваться в экспозиции Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Вовсе не исключено, что новые художественные веяния были занесены в Спарту из малоазиатского царства Лидия, с которым обычно обращенные внутрь себя спартанцы, интроверты по натуре, в то время как раз устанавливали тесные дипломатические и торговые отношения.

^{Ваза времен архаической Греции. Роспись отражает важную роль лошадей и колесниц как в аристократической культуре, так и в военных действиях. Фото: Ф. Матышак}

Торговля привела в Спарту и некого Алкмана, сына Титара, раба из Лидии. Здесь он оказался в очень юном возрасте, но прошло совсем немного времени, и его поэтический гений заявил о себе во весь голос. Хозяин Алкмана оценил дарования своего раба и отпустил юношу на свободу, а вскоре тот ворвался в плеяду выдающихся поэтов того времени. Произведения Алкмана приоткрывают нам другую сторону жизни ранней Спарты, поскольку в своих наполненных чувством сладостных строфах он предстает перед нами знатоком лаконских вин и тонким ценителем музыкально-танцевального творчества:

 
Милые девы, певицы прелестноголосые! Больше
Ноги меня уж не держат. О, если б мне быть зимородком!
Носится с самками он над волнами, цветущими пеной,
Тяжкой не зная заботы, весенняя птица морская[38]38
  Alcman, frag 26. Русский перевод цитаты по: Лирика древней Эллады (в переводах русских поэтов). Античная литература / пер. В. Вересаева. М.: ACADEMIA, 1935. 255 с.


[Закрыть].
 

(Согласно легенде, когда самцы гальционы (зимородка) слабеют от старости и уже не могут летать, самки берут их на крылья и несут на себе.)

Алкман ценил и почитал прекрасный пол и в этом смысле далеко опережал более поздних спартанцев, которые видели в своих женщинах кого-то вроде племенных кобыл. Алкману женщины представлялись игривыми, нежными товарищами в удовольствиях, он воспевал их красоту и очарование, как воспевал чувственную любовь: «И сладкий Эрос, милостью Киприды, нисходит вновь, мне сердце согревая»[39]39
  Alcman, frag 130. Русский перевод цитаты по: Лирика древней Эллады.


[Закрыть]. Немудрено, что, по мнению автора более позднего времени, Алкман «отличался распущенностью в своем отношении к женщинам, как и в своей поэзии на эту тему»[40]40
  Athenaeus. Deipnosophistae 13.601. Русский перевод цитаты по: Афиней. Пир мудрецов: в 15 кн. [в 2 т.] Т. 1. М.: Наука, 2004. 656 с.


[Закрыть]. Алкман сочинял также застольные песни (сколии), в которых красочно описывал трапезу, например: «Вот семь столов и столько же сидений. На тех столах – все маковые хлебцы, льняное и сесамовое семя, и для детей в горшочках – хрисокола»[41]41
  Alcman, frag 138. Русский перевод цитаты по: Лирика древней Эллады.


[Закрыть] (сесам – кунжут; хрисокола – кушанье из льняного семени с медом).

Эти прочувствованные описания радостей бытия настолько не вязались с обликом Спарты, каким он известен в более позднее время, что вызывали у читателей совершенный когнитивный диссонанс. Так, древнеримский историк Веллей Патеркул (20/19 г. до н. э. – после 30 г. н. э.) решительно отметал саму мысль, что берега Эврота могли вдохновить на поэзию, полную такой чувственной образности: