Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

За окнами сгущались сумерки, когда в ординаторскую вошёл Вельяминов. Лицо напряжённое.

– Господа, прошу внимания.

Я поднялся:

– Что случилось?

– Только что сообщение из портового карантинного пункта. В бараках на Первой Речке вспышка желудочной инфекции. Четверо умерли за сегодня. Ещё двенадцать в тяжёлом состоянии.

– Какие симптомы?

– Рвота, диарея, обезвоживание. Смерть в течение суток.

Холера? В голове откуда-то сразу вспыхнуло это слово.

– Госпиталь переводят на карантинный режим, – продолжал Вельяминов. – Строгий санитарный контроль. Никто не входит и не выходит без обработки. – Он повернулся ко мне. – Вы, лекарь Туманов, вместе с коллежским советником Рудневым, отправляетесь в очаг. Оцените обстановку, организуйте карантин.

– Руднев? – переспросил я.

– Да. Вы двое лучшие врачи госпиталя. Сейчас не время для разногласий. Будете работать вместе.

Я молча кивнул. Вельяминов помолчал и добавил:

– И вот ещё что, господин Туманов. Я надеюсь, ваши правила гигиены работают не только в операционной. Потому что если это то, о чём я думаю, мы все в большой беде.

Он развернулся и вышел. В ординаторской повисла тишина. Я повернулся к Марии:

– Остаётесь за старшую. Журнал, перевязки, мытьё рук всё как я говорил. Справитесь? Нужно быть твердой.

– Справлюсь. – Голос дрогнул, но взгляд был уверенным.

Я надел китель, взял саквояж с инструментами и вышел в коридор. Там уже стоял Руднев, хмурый и молчаливый. Мы встретились взглядами. Никто не сказал ни слова. Я шагнул в ночь. Где-то впереди, в бараках на Первой Речке, умирали люди. Времени на разговоры больше не было.

новая жизнь.

Глава 7
Честью имею

Вонь ударила в нос ещё на подходе. Не просто запах, а именно вонь: смесь испражнений, рвоты и карболки. Я переступил порог холерного барака и задержал дыхание, но это не помогло. Вонь просочилась сквозь стиснутые зубы, и я почувствовал её вкус, еле сдерживая рвотный позыв.

– Осмелюсь заметить, коллега, – раздался за спиной голос Руднева, – вы слишком стремительно шагаете. Холера не любит суеты.

– Холера вообще никого не любит.

Он хмыкнул. Я не обернулся. Мы стояли на пороге ада, и мне было не до любезностей.

Барак оказался длинным. Дощатые нары в два яруса вдоль стен, керосиновые лампы под потолком, тусклый свет. И люди, десятки людей: кто-то лежал неподвижно, кто-то скрючился на боку, кто-то свесился с нар и хрипло дышал. У дальней стены молодая сестра милосердия поила лежачего матроса с ложки. Рука у неё дрожала, вода проливалась на подбородок больному, и она тихо ругалась.

Я шагнул в эту гущу и замер на секунду. Передо мной были врачи. Не те, что сидят в частных клиниках, обвешанные дипломами, и выписывают ненужные анализы за бешеные деньги. Эти стояли в заляпанных халатах, с красными от недосыпа глазами, и рисковали жизнью просто потому, что не могли не делать этого. Потому что настоящий врач лечит не за деньги, а за идею, за клятву. За то, что не может просто пройти мимо.

– Сестра, – окликнул я ту, что поила матроса. – Как вас зовут?

– Анна, – ответила она, не оборачиваясь. Рукава её халата были закатаны до локтей, и я заметил, что кожа на запястьях красная и воспалённая от постоянной обработки карболкой. – А вы тот самый доктор с «Бравого»?

– Тот самый. Как вы догадались?

– У вас взгляд человека, который знает что нужно делать, и нет этого… ужаса в глазах.

– Он есть, просто не время для него. Сколько здесь больных?

– Сорок три. Ещё десять в соседнем бараке. Четверо умерли сегодня утром.

– Среди персонала заболевшие есть?

Она на мгновение замерла. Потом ответила глухо:

– Двое санитаров и фельдшер. Вчера увезли, а фельдшер… ночью он умер.

Вот так. Врачи здесь тоже умирали. Не только лечили, но и умирали сами. А те, что оставались, продолжали работать. С красными запястьями, с недосыпом, с дрожащими руками. Я смотрел на сестру Анну и думал: вот ты – настоящий врач. Не я, со своими знаниями из будущего. А ты, простая сестра милосердия, которая поила матроса с ложки и ругалась, когда вода проливалась. Потому что тебе было не всё равно.

Руднев, стоявший у двери, прочистил горло:

– Предлагаю не предаваться лирике, коллега. Здесь вам не театр. Давайте разделимся. Вы в правое крыло, я в левое.

– Согласен. Но сначала сортировка.

Я прошёл в центр барака и заговорил громко, чтобы слышали все. Сестра Анна, подняв голову, вытерла руки о передник. Два санитара: пожилой мужик с обветренным лицом и молодой парень с испуганными глазами, замерли у коек. Даже Руднев перестал хмуриться и повернулся в мою сторону.

– Работаем по цветам, – начал объяснять я. – Красный значит тяжёлые. Те, кто не пьёт, без сознания, пульс нитевидный. Им внутривенные вливания. Жёлтый – средней тяжести. Пьют, но с трудом, слабость, диарея. Им отпаивание раствором с ложки каждые полчаса. Зелёный ходячие, лёгкое обезвоживание. Им пить самим, много. Чёрный – агония. Им морфин и покой. Вопросы?

Санитар постарше поднял руку:

– Чего вливать-то? Раствор этот… который с солью?

– Физраствор, или изотонический раствор: литр кипячёной воды, чайная ложка соли, две сахара. Размешать, остудить. Тяжёлым внутривенно, остальным внутрь.

– Физраствор? – спросил санитар санитар.

Я чуть не поперхнулся. Физраствор. Это слово из моего времени. Неужели я сам его произнёс и не заметил? Я оглянулся на Руднева. Тот стоял, скрестив руки, и на лице его медленно проступало выражение крайнего скепсиса.

– Физраствор? – переспросил он. – Вы, кажется, оговорились, коллега. Но то, что вы предлагаете, – он медленно, с расстановкой покачал головой, – это даже не терапия. Это эксперимент.

– Это лечение, – возразил я.

– Нет, позвольте. – Руднев шагнул вперёд, и я впервые заметил, что у него не просто брюзгливое лицо. Уставшие глаза, глубокие морщины у рта. Он не был карикатурным злодеем. Он был врачом школы. – Вы предлагаете вливать внутривенно. Латта ещё в тридцать первом пробовал вливать солевой раствор, и ничего не вышло! А вы закачиваете раствор налево и направо, как будто это святая вода. Вы утопите их солью.

– Бездействие убьёт их быстрее.

– Да, убьёт. Но это естественный ход болезни. А то, что предлагаете вы, есть эксперимент на живых людях. Вы понимаете, как это выглядит?

Я молчал.

– Я двадцать лет лечу, – продолжал он уже спокойнее. – Видел холеру в девяносто втором. Мы тогда ничего не могли сделать. Просто поили водой и молились. Но мы не вредили. А вы берёте иглу, втыкаете в вену и закачиваете воду с солью. Откуда мне знать, что это не убьёт его быстрее болезни?

– А откуда вам знать, что убьёт? – спросил я тихо.

– Что?

– Вы говорите о вреде. Но вы не видели, чтобы этот метод вредил. Вы просто не видели, чтобы он помогал. А я видел.

– Где? – он прищурился.

Я помедлил. Врать не хотелось, но и правду сказать было нельзя.

– Далеко, – ответил я наконец. – Очень далеко.

– Это не ответ, – отрезал Руднев. – Но я вам скажу вот что. Я не могу вам запретить. Вы здесь по приказу адмирала, у вас полномочия. Но я буду наблюдать. И если увижу, что ваш метод вредит, немедленно остановлю вас своей властью!

– Договорились.

Он кивнул и пошёл в левое крыло. Я остался в правом.

– Сестра Анна, – позвал я. – Первый тяжёлый. Готовьте инструменты.

Я подошёл к койке матроса лет сорока. Он лежал без сознания, кожа серая, губы потрескавшиеся, глаза запавшие. Пульс на запястье едва прощупывался. Я наложил жгут, нащупал вену.

– Иглу.

Я ввёл иглу, закрепил, открыл зажим на трубке. Раствор потёк медленно. Я смотрел, как жидкость уходит в его тело и думал: вот сейчас, в эту секунду, решается, жить ему или нет. Если ошибся – умрёт быстрее. Если прав – выживет.

– Следите за ним, – сказал я сестре Анне. – Если очнётся сразу зовите.

Я перешёл к следующему. Молодой парень, почти мальчик, лет восемнадцати. В сознании, но очень слаб. Губы шевелились, он пытался что-то сказать. Я наклонился:

– Пить… – прошептал он.

– Сейчас.

Сестра Анна уже держала кружку. Я приподнял парню голову, поднёс к губам. Он сделал глоток, второй, третий и закашлялся. Вода потекла по подбородку.

– Ничего, – сказал я ему. – Понемногу, не спеши. Каждые полчаса будешь пить. Понял?

Он слабо кивнул. Я вытер ему подбородок и перешёл к третьей койке.

Третий был безнадёжен. Мужчина лет пятидесяти лежал на спине и дышал редко и поверхностно. Пульс почти не прощупывался. Зрачки не реагировали на свет. Агония.

– Морфин, – сказал я сестре Анне.

Она молча подала раствор. Я ввёл. Через минуту дыхание стало ещё реже, ещё тише. Через пять минут его не стало.

Я закрыл ему глаза и накрыл лицо простынёй. Сестра Анна перекрестилась.

– Следующий, – сказал я.

Мы работали час за часом. Я вливал, отпаивал, успокаивал, объяснял. Переходил от койки к койке, и каждая требовала своего подхода: одному резкий окрик, чтобы вывести из апатии, другому шутка, третьему просто молчаливое присутствие. Сестра Анна работала рядом, и я заметил, что у неё перестали дрожать руки. Чёткие команды давали ей опору, которой не хватало раньше.

Руднев работал в левом крыле. Я слышал его голос – он отдавал приказы, иногда ворчал, но не вмешивался. И, что важнее, соблюдал мои правила: мыл руки после каждого пациента, обрабатывал инструменты, разделял больных. Скрежеча зубами, но соблюдал.

Через несколько часов я подошёл к койке первого тяжёлого и замер. Матрос лежал с открытыми глазами. Взгляд мутный, но осмысленный. Он смотрел на меня и пытался что-то сказать.

– Пить, – прошептал он.

– Дадим, дорогой. Сестра, раствор.

Он выпил полкружки и снова закрыл глаза. Но он был жив. И пульс уже не нитевидный. Я выпрямился. Внутри отпустило.

– Работает, – сказал я вслух.

Руднев, проходивший мимо, остановился. Посмотрел на матроса, потом на меня. Ничего не сказал, только поджал губы и ушёл в левое крыло. Но я заметил, что он не перекрестился. А это для него, как я уже понял, было равносильно признанию.

Прошло ещё несколько часов. Солнце за окнами село, зажгли дополнительные лампы. Тени на стенах стали длиннее. Я обходил своё крыло третий раз за день и чувствовал, как гудят ноги.

Руднев встретил меня в центре барака. Рубашка взмокла, волосы прилипли ко лбу, но держался он прямо.

– Ну что, коллега? – спросил я. – Как ваши?

– Двое умерли, – сухо ответил он. – Остальные держатся. У вас?

– Один. Тяжёлый был, не успели.

– Итого трое. Для такого ада немного.

– Согласен.

Мы замолчали. Он смотрел на ряды коек, а я на него. И в этой тишине что-то назревало.

– Знаете, Туманов, – произнёс он наконец, – я не могу понять, кто вы. Весь день наблюдал. Вы работаете как проклятый. Не спите, не отдыхаете. И ваши растворы… – он запнулся. – Я не могу отрицать, что тот матрос жив. И ещё несколько, похоже, выживут… Резать у вас правда получается хорошо, это я признаю. Но всё остальное… Оставьте это тем, кто умеет. То есть мне, ваши методы в любом случае сомнительны.

– Что именно «всё остальное»?

– Эти ваши внутривенные вливания. Вы меняете протокол на ходу, ставите опыты на людях. А ведь вы не инфекционист, не эпидемиолог. Вы судовой врач. Отличный, спору нет, но вы лезете в область, в которой ничего не понимаете. Я видел, как такие новаторы заканчивали. А хуже всего – их пациенты.

– Я не самоуверенный, – сказал я тихо. – Просто я знаю, что это работает.

– Откуда? – он поднял бровь. – Откуда вы можете это знать?

Я помолчал. Правду сказать нельзя, но можно сказать то, что станет правдой здесь и сейчас.

– Я видел, – сказал я. – В Порт-Артуре, во время осады. Там был один врач, француз, который вливал солевые растворы холерным. И они выживали. Тогда я не понимал, как это работает. Теперь понимаю.

Это была ложь. Но ложь, которую нельзя проверить. Руднев прищурился:

– Француз в Порт-Артуре? Не слышал о таком.

– Вы не всё слышали.

Он покачал головой:

– Даже если так – один случай не доказательство. И вы хотите, чтобы я изменил методику на основе того, что вы когда-то видели какого-то француза?

– Я хочу, чтобы вы дали мне шанс. Смотрите на результаты, считайте смертность. Через два дня сравним цифры. Если мой метод окажется хуже – я признаю это и извинюсь.

Руднев долго смотрел на меня. Что-то в его глазах изменилось – не то чтобы поверил, но засомневался в своём неверии.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Два дня.

Я кивнул и шагнул к своему крылу, когда он вдруг тихо добавил:

– И знаете… У меня есть друзья на должностях.

Я остановился, не оборачиваясь.

– К чему это вы?

– К тому, что если ваши эксперименты приведут к смертям, я доложу. Не из личной неприязни – из профессионального долга.

– Докладывайте, – сказал я ровно. – Но сначала дайте мне два дня.

Ночь тянулась бесконечно. Стоны не стихали. Кому-то становилось хуже, кому-то лучше. Я переходил от койки к койке, вливал растворы, поправлял подушки, отвечал на вопросы. Санитары и сёстры держались из последних сил. У пожилого санитара тряслись руки, когда он набирал раствор в кружку. Молодой парень с испуганными глазами на секунду присел на корточки и закрыл лицо ладонями. Сестра Анна подошла к нему, что-то тихо сказала, положила руку на плечо – он встал и продолжил работать.

Я смотрел на них и думал: вот она, настоящая медицина. Не в блестящих операционных, не на кафедрах, не в диссертациях. Здесь, в грязном бараке, где врачи умирают наравне с пациентами. Где сестра милосердия продолжает поить больного с ложки, даже когда руки сводит судорогой.

Перед рассветом умер ещё один больной. Четвёртый за сутки. Я закрыл ему глаза и посмотрел на часы. Без четверти пять. Где-то на востоке уже светлело. Я вышел на крыльцо, вдохнул холодный утренний воздух. Пахло морем – далёким и невидимым, но всё равно ощутимым.

За спиной скрипнула дверь. Руднев вышел следом.

– Не спится? – спросил я, не оборачиваясь.

– Здесь не уснёшь.

Мы стояли и смотрели на серое небо и молчали. И в этом молчании было что-то, чего не могло быть ещё сутки назад. Не дружба, но уже и не вражда. Скорее, взаимное признание права на существование.

– Сколько у вас? – спросил Руднев.

– Ещё один умер час назад. У вас?

– Один. Итого четверо.

– Много.

– Могло быть больше.

Он помолчал, потом добавил:

– Я не знаю, правы вы или нет. Но то, что вы делаете, – это хотя бы не бездействие. А это уже кое-что.

Я повернулся к нему:

– Знаете, коллега, в моей практике был случай, когда один старый врач сказал мне почти то же самое.

– И чем кончилось?

– Я оказался прав.

– Посмотрим, – сказал Руднев, но на этот раз без сарказма.

Мы вернулись в барак. Работа продолжалась.

Прошло трое суток – трое бесконечных, слипшихся в один непрерывный кошмар. Я спал урывками по два-три часа, не раздеваясь, прямо на лавке в предбаннике. Руднев тоже почти не отдыхал. Мы работали как проклятые, и постепенно холера начала отступать.

На второй день умерло ещё двое. На третий – один. На четвёртый день утренний обход показал всего два новых случая, а смертность за последние двенадцать часов упала до нуля. И тут в барак вошёл санитар с пакетом.

– Господин Туманов, – протянул он бумагу. – Из госпиталя. Срочно.

Я развернул. Приказ о моём переводе в Севастополь для обмена опытом. Подпись: контр-адмирал Греве.

– Что там? – спросил подошедший Руднев.

Я молча показал. Он прочёл, поджал губы и отвёл глаза.

– Вы ведь этого добивались? – спросил я.

– Нет, клянусь. – Он запнулся. – Но, возможно, это к лучшему.

– Почему?

– Потому что мы не сработаемся. Слишком разные методики и виденье.

– Это да, – согласился я. – Но одно я вам скажу, Руднев. Вы хороший врач. Просто привыкли к старым методам. А мир меняется, и медицина меняется. Если не будете меняться вместе с ней – останетесь позади. Подумайте об этом.

Он помолчал. Потом вдруг сказал:

– Я видел вашу статистику. У вас за трое суток умерло пятеро из двадцати двух. У меня девять из двадцати. Это существенная разница.

– Согласен.

– Я до сих пор не уверен, что это не случайность. Но… – он тяжело вздохнул, – я не могу игнорировать цифры. Я распоряжусь, чтобы ваш протокол соблюдали и после вашего отъезда, тогда мы сможем достоверно посчитать и решить.

Это было самое близкое к признанию, что я от него слышал. Я протянул руку:

– Спасибо, коллега.

Он помедлил секунду, потом пожал.

– Удачи в Севастополе. И еще, Семен Семенович, мой вам совет: не лезьте там в политику. Я слышал от друзей о неких волнениях и вы правы, мир меняется, но не только в медицине. В вас есть потенциал и необходимая дерзость и смелость принимать решения, но в наше время нужно быть аккуратным.

– Я врач. Мне всё равно, что там в политике.

– Вот и правильно. – Он кивнул и пошёл к себе. У двери обернулся. – И, кстати… Туманов.

– Да?

– То, что вы сказали про француза в Порт-Артуре… Я проверю.

– Проверяйте, – ответил я без улыбки.

Вечером я сидел в ординаторской и смотрел на приказ. В голове крутились цифры: выехать завтра утром, поезд на Москву, пересадка, Севастополь. Если повезёт, к четырнадцатому буду на месте.

В дверь постучали. Вошла Мария.

– Вы уже знаете? – спросил я.

– Знаю. Мне Вельяминов сказал.

– Я думаю это из-за Руднева. У него связи, хотя сам отрицает.

– Я так и думала. – Она присела напротив. – Вы расстроены?

– Нет. Честно говоря, я даже рад. Севастополь большой порт, я смогу принести больше пользы. А здесь я уже сделал что мог. Остальное за Рудневым.

– Вы странный человек, Семён Семёнович. Другой бы злился или жаловался, а вы рады.

– Я прагматик. – Я отложил приказ. – Мария Андреевна, я хочу вас попросить об одном. Оставайтесь здесь. Работайте, учитесь дальше. Вы отличный ассистент, но вам нужно ещё много узнать. И помогите Рудневу – он не плохой врач, просто старый, ему трудно меняться.

Она помолчала, глядя на свои руки:

– Я хотела бы поехать с вами. Учиться дальше.

– Я знаю. Но пока не готов. У меня есть важное дело, я должен разобраться с ним один.

– Какое дело?

– Пока не могу сказать, но когда-нибудь расскажу. Обещаю.

Она подняла глаза:

– Вы не такой, как все. И я не понимаю, что с вами происходит. Но я верю вам.

Она встала, шагнула ко мне. Я тоже поднялся. Мы стояли друг напротив друга, и между нами было полшага – самое трудное расстояние.

– Я буду ждать вашего возвращения, – сказала она.

– Я вернусь.

Мы обнялись, но не страстно, а как два уставших человека, которые нашли друг в друге опору. Она прижалась щекой к моему плечу, и я почувствовал запах карболки и травяного чая. Мы стояли так, наверное, с минуту. Потом она отпустила меня, вышла, и я остался у окна. На улице темнело. Где-то в порту гудел пароход.

Я вошёл в знакомый кабинет с дубовыми панелями. Главный врач сидел за столом, перебирал бумаги и выглядел уставшим, даже более уставшим, чем я.

– Садитесь, Туманов. Разговор есть.

Я сел. Он откинулся в кресле:

– Прежде всего хочу вам кое-что о себе рассказать. Я не просто главный врач – я лейб-хирург его величества, академик Военно-медицинской академии. Здесь нахожусь временно, с инспекцией. Завтра уезжаю, и новым главврачом назначен Руднев.

– Вот оно как, теперь картина прояснилась, Руднев…

– И о вашем переводе знаете? Уже вручили бумаги?

– Знаю.

Вельяминов подался вперёд:

– Тогда начистоту. Ваш перевод – инициатива Руднева. Он использовал связи. Я пытался оспорить, но у него влиятельные друзья в Адмиралтейств-совете. Формально это «обмен опытом». По факту – ссылка.

– Я понимаю.

– И не злитесь?

– Нет, для чего мне злиться? Злоба требует траты сил, а мне есть куда направить их. Да и Севастополь город неплохой, думаю, найду чем там занять свой ум.

Он пристально посмотрел на меня и вдруг усмехнулся:

– А вы интересный человек, Туманов. Другой бы бесился. А вы спокойны как удав. – Он снова откинулся в кресле. – Ну, раз так – слушайте. Мне понравилось, как вы работаете. И в операционной, и в холерном бараке. Я видел вашу статистику, и знаете, впечатляет. Жаль, что уезжаете, но в Севастополе вы тоже нужны. У них там полный раздрай в санитарной части.

– Рад это слышать.

– И ещё одно. – Он взял со стола бумагу. – Я написал на вас подробную характеристику. Лестную. Очень лестную. Копию отправлю в Севастополь, чтобы знали, кого принимают. И не вздумайте там скромничать. Такие, как вы, нужны везде. А такие, как Руднев… – он поморщился, – они есть в каждом госпитале. Но есть и те, кто хочет работать по-новому. Найдите их.

– Обязательно.

Вельяминов встал и протянул руку:

– Рад был познакомиться, Семён Семёнович. Бог даст ещё свидимся.

– Буду ждать, – я пожал его руку.

И уже у двери услышал за спиной:

– И удачи вам. Рудневы приходят и уходят. А врачи как вы остаются.

Утро выдалось солнечным и ветреным. На вокзале пахло углём и паром. Меня провожали Кольцов, Дурново, Морозов и Бублик. Мария стояла чуть поодаль в шинели.

– Ну вот и всё, – сказал Кольцов, протягивая руку. – Без вас будет скучно, Семён Семёнович.

– Без меня вам будет спокойнее, – я усмехнулся, но руку пожал крепко.

– Не говорите ерунды. Кто теперь будет рассказывать, как правильно мыть руки?

– У вас есть Мария Андреевна. Справится.

Дурново шагнул вперёд, уже почти не хромая:

– Спасибо за всё. За жизнь, за ногу, за то, что научили… многому.

– Это меньшее, что я мог сделать.

Морозов молча стиснул мою ладонь своей огромной ручищей. Бублик шмыгнул носом и не выдержал – обнял меня, не по-уставному, а по-простому, по-братски.

– Вы это… возвращайтесь, вашбродь. Мы тут без вас… ну, скучно.

– Обязательно вернусь.

Я обернулся к Марии. Она подошла ближе. Глаза сухие, но покрасневшие – держалась из последних сил.

– Берегите себя, Мария Андреевна.

– И вы себя, Семён Семёнович. – Она помолчала. – Я буду ждать. И помните: вы обещали меня учить.

– Помню.

Паровоз дал гудок. Я поднялся в вагон, бросил саквояж на полку. За окном поплыли пакгаузы, товарные составы, серая вода Золотого Рога.

Я сделал здесь что мог. Спас людей, научил других, нажил врагов. Но главное – понял, что такое настоящая медицина. Не та, что в учебниках, и не та, что в частных клиниках. А та, что в грязных бараках, где врачи умирают наравне с пациентами.

Теперь Севастополь. До восстания на «Потёмкине» около двух недель.

Я достал из кармана приказ, перечитал и улыбнулся. Судьба сама ведёт меня к цели. Только бы успеть.

За окном проплывали сопки, покрытые лесом. Где-то впереди лежала Россия – огромная, незнакомая, живущая своей жизнью. И где-то в конце этого долгого пути ждал броненосец «Потёмкин». Я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Поезд уносил меня на запад, а впереди была новая жизнь и новая возможность.