Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Кольцов кивнул.

– Добро. Морозов, готовь шлюпку. Кого брать?

– Тяжелораненых, – сказал я, уже пробираясь к трапу. – У них на борту наверняка перегруз. Если крен, значит пробоина и вода. Оборудование и медикаменты тоже на «Бравый». И персонал.

Через полчаса мы подошли к госпитальному судну вплотную. Теперь я видел название: «Княжна Ольга». Не «Орёл» и не «Кострома» – частное, мобилизованное по войне. Палуба разворочена, труба в копоти. На корме двое матросов торопливо крепили заплату поверх пробоины. По борту суетились люди в белых халатах поверх флотской формы.

Спустили шлюпку. Морозов сел на вёсла, я и двое матросов с носилками взялись за борта.

– Давай, Илья Егорыч, греби.

Шлюпка закачалась на серой волне. В лицо летели брызги, холодно, пахло солью и дымом.

У борта «Княжны Ольги» нас встретил пожилой врач с замотанной щекой. Рукав халата в крови.

– С «Бравого»? – крикнул он сверху.

– Так точно! Судовой врач Туманов. Готов принять раненых!

– Слава богу. У нас перегруз, половина команды посечена осколками. Оперировать негде, качает. Есть тяжёлые.

– Спускайте! – скомандовал я.

Началась эвакуация. Сперва спустили на тросах троих на носилках – двое матросов и молодой офицер без сознания. Потом по штормтрапу сошли две санитарки: одна пожилая, вторая молодая, с косынкой на голове. Потом ещё раненые, ходячие.

Я не смотрел на санитарок до последнего. Руководил погрузкой, распределял места. Первый рейс, второй. На третьем Морозов взмок, но не жаловался. Мы работали.

И только когда последнюю партию подняли на борт «Бравого» и я сам полез по штормтрапу, то заметил: одна из санитарок стояла у борта и смотрела на меня.

– Вы врач? – спросила она.

Голос тихий, но не робкий. Скорее уставший, но твёрдый. Я обернулся.

Девушка лет двадцати пяти. Серая косынка сбилась на затылок, открывая светлые волосы. Лицо бледное, глаза серые, с красными прожилками от недосыпа. На щеке грязное пятно – кажется, копоть. Халат заляпан кровью и йодом. Сумка с красным крестом через плечо.

– Судовой врач миноносца «Бравый», – сказал я. – Семён Семёнович Туманов. А вы?

– Сестра милосердия Власьева Мария Андреевна.

Я чуть не споткнулся о палубу. Мария. Имя ударило в голову, и где-то в глубине чужой памяти отозвалась тёплая, смутная тень. Прадед помнил это имя. Или эту женщину. Или похожую на неё.

– Вам плохо? – она чуть нахмурилась.

– Нет, просто качка. – Я взял себя в руки. – Вы ранены?

– Нет, только устала сильно. Трое суток без сна.

– Тогда идите в кают-компанию. Там тепло, я распоряжусь, чтоб вас покормили. Потом поможете с ранеными, у меня рук не хватает.

Она кивнула. Я отвернулся и пошёл к Кольцову, который уже выстроил матросов для приёма раненых.

– Грузите в лазарет всех. Ходячих в кубрик, там места больше. Морозов, проследи.

– Есть.

Я оглядел палубу. «Княжна Ольга» осталась за кормой. Крен у неё был уже градусов пятнадцать, но экипаж ещё боролся за живучесть. Я подозвал сигнальщика.

– Передайте: «Следуйте во Владивосток. Держитесь на виду. В случае дальнейшего затопления сниму экипаж». Пусть знают, что мы рядом.

– Так точно.

Я вернулся в кают-компанию. Там уже лежали новые раненые: трое тяжёлых, один совсем плохой. И у стола стояла Мария Андреевна. Она держала в руках моток бинта и разглядывала мои инструменты.

– Вы позволите? – спросила она, кивая на раненого матроса с рваной раной плеча.

– Работайте.

Она развернула бинт быстро, ловко и без суеты. Движения точные, как у человека, привыкшего к перевязкам. Я молча смотрел несколько секунд, потом взял скальпель и подошёл к своему столу.

Работа пошла.

Где-то посреди ночи, когда последний раненый был перевязан, а тот, что был совсем плох, умер у меня на руках (осколок в печени, ничего нельзя было сделать), я вышел на палубу. Ветер стих, море стало спокойным. За кормой мерцали огни «Княжны Ольги», она ещё держалась.

Рядом остановилась Мария Андреевна. Она сняла косынку, и ветер тронул её светлые волосы.

– Вы хорошо работаете, – сказала она тихо.

– Вы тоже.

– Я знаю. Меня учили этому.

Я усмехнулся.

– Меня тоже.

Она помолчала.

– Спасибо, что взяли нас. Ещё немного и мы бы затонули.

– Не за что. Мы все здесь в одной лодке. Точнее, на одном миноносце.

Она чуть улыбнулась. Улыбка вышла усталая, но настоящая.

Я смотрел на море и думал: «Мария Андреевна, значит. Ну, здравствуй, первая женщина 1905 года. Посмотрим, что из этого выйдет».

Глава 3
Принятие

Вода в машинном прибывала быстро. Миноносец всё сильнее валился на правый борт. На трапе я чуть не сорвался – ступени были скользкими от пара и масла, нога поехала, и я повис на поручне, едва не раскроив себе лоб.

– Помпу! – орали с разных сторон, перекрикивая плеск. – Помпу давай, мать твою!

Матросы хватались за леера, кто-то упал на колено, но тут же вскочил.

Чиж мокрый насквозь высунулся из люка по пояс заорал так, что перекрыл общий шум:

– Вашбродь! Не держим пробоину, пластырь отошёл!

Я сиганул в люк, даже не нащупывая скобы. Просто прыгнул в эту кашу из темноты и грохота. В машинном лампа на потолке мигала, захлёбывалась паром, и по котлам метались рваные тени. Вода стояла уже по пояс, и в пробоину, где разошлись доски, а парусина вздулась пузырём, с воем влетала ледяная волна.

Чиж держал фонарь над головой. Рядом возились двое: молодой совсем пацан, даже без бороды, и тот, что ныл в прошлый раз. Этот хоть злой был, а не испуганный. Доски ходили ходуном, молоток скользил в мокрых пальцах, а третий матрос, пожилой, тащил от котла поперечный брус и матерился себе под нос.

– Тряпки! Любые! – рявкнул я. – Шинели, робы, рубахи – всё в пробоину! Забивать, конопатить, чем угодно!

– Да где ж взять-то, вашбродь? – крикнул молодой.

– С себя сымай, дурья башка! В мундире на дно захотел⁈

Он замешкался на секунду. Я схватил с трубы чью-то промасленную робу и сам сунул в щель. Вода фонтаном ударила в лицо, солёная, обожгла глаза.

– Пробку! Живо!

Чьи-то руки – уже не разобрать, чьи – подали деревянную чурку. Я вогнал её поверх тряпья, пристукнул до треска. Молоток плясал в руке, но я бил ещё и ещё. Сзади матерился Чиж, подтягивая новую доску.

– Давай, родимая! – приговаривал он, загоняя клин под последний упор. – Держи, сволочь, держи!

Вода перестала хлестать, только булькала и плескалась где-то за переборкой. В машинном повисла та тишина, которая бывает после аврала: слышно, как дышат люди, как стучит пар в трубах, и больше ничего. Фонарь в руке Чижа перестал метаться. Я вытер лицо рукавом – мокрый, холодный и злой. Но живой.

– Чиж, доклад.

– Течь уменьшилась, вашбродь. – Голос у него сел. – Откачивать надо, помпой.

– Вот и качайте. Все, кто стоять может за работу. По очереди, пока сухо не будет. И у пробоины поставь дежурного. Если снова даст течь – кричать сразу. Понял?

– Так точно.

На палубу я выбирался уже на ватных ногах. Мышцы снова гудели, но ветер с брызгами ударил в лицо, и стало легче. Дым рассеивался, море вокруг было серое и неспокойное.

Кольцов стоял у гакаборта и смотрел на меня, будто я с луны свалился. В его взгляде читался целый ворох вопросов, он переминался с ноги на ногу, хотя по званию был выше меня.

– Господин врач… – начал он.

– Потом. – Я опять вытер лицо. – Что с рулём?

Кольцов сглотнул и вытянулся по стойке смирно. Была у него такая привычка: когда нервничал, становился ещё официальнее и говорил сухо, как на параде.

– Руль восстановлен. Ход малый. Идём помаленьку.

– Вот и славно. Курс на Владивосток. Держите меня в курсе.

– Есть. – Он помялся, потом выпалил: – Разрешите вопрос?

– Ну?

– Вы раньше никогда не командовали на палубе. А сегодня и в машинном, и здесь. Откуда вы знаете, что делать?

Я посмотрел на него. Двадцать три года, перевязанная голова, глаза горят. Не враг он, просто молодой очень.

– Я не знаю, мичман. Я просто действую. Думаете, в медицинском институте только анатомию учат? Там учат не стоять столбом, когда вокруг люди мрут.

– Но морское дело…

– Море та же операционная. И там, и там надо работать быстро и не паниковать. Остальное приложится. Идите, на вас корабль.

Он набрал в грудь воздуха, сжал кулаки, но выдохнул, проглотил несказанное и ушёл на мостик. Правильно, хороший офицер умеет вовремя заткнуться.

Я остался на палубе, глядя на море. Внутри колотилось от холода, от напряжения, и от того, что я снова избежал разоблачения. С терминами было трудно. Я их помнил, но память была чужая. Каждый раз, когда хотел крикнуть «трап», на язык лезло «лестница». Когда нужно было рявкнуть «лево на борт!», мозг выдавал просто «налево!». Приходилось задерживаться на долю секунды, выуживать нужное слово – как из проруби рыбу голыми руками. А матросы ведь не дураки, они замечают, когда офицер запинается. Хорошо, что в аврале не до того.

Подошёл Морозов. Он двигался бесшумно, как все боцманы. В руках кружка.

– Чай, вашбродь. Горячий с сахаром.

Я сжал кружку, и пальцам стало хорошо, тепло. Контраст с ледяной водой был такой, что я чуть не застонал.

– Спасибо, Илья Егорыч.

Он потоптался рядом, пытаясь что-то сказать. Я ждал.

– Вы это… простите, что лезу. Но команда говорит про вас.

– Что именно?

– Что вы другой. Раньше, дескать, тихий был, всё по книжкам. Даже когда матрос зуб выбил – вы его полчаса уговаривали рот открыть. А теперь… – он замялся, покрутил в пальцах трубку. – Как подменили.

Я отхлебнул чай. Горячий, сладкий – Морозов явно от себя добавил, уставная норма такого не предусматривала.

– А ты сам что думаешь?

– Я думаю это война. Она всяких меняет. Кого ломает, а кого крепче делает. Вас, видать, покрепче. – Он помолчал. – Я в Китайском походе был, в девятисотом. Там у нас один мичманок был, тихий, бледный, всё за мамкину юбку прятался. А как попал под огонь – вон какой стал, батареей командовал. Я это к тому, что…

– Всё ты правильно понял. Видно, я под второй тип подхожу, надоело мне бояться.

– Вот и правильно, – кивнул Морозов. – Ладно, пойду. А вы не стойте на ветру, простудитесь. Доктор нам ещё нужен.

Каюта командира встретила запахом карболки и пота. Дурново лежал на койке, бледный, с заострившимся носом, но глаза смотрели уже осмысленно. Так смотрят пациенты, которые перевалили кризис и теперь осознают, что выжили. Он даже попытался приподняться, но я мягко уложил его обратно.

– Лежите, а то шов разойдётся, и второй раз штопать будет больнее.

– Туманов. Садитесь. – Голос слабый, но твёрдый.

Я опустился на табурет. Следом вошёл Кольцов и замер у двери, вытянувшись так, будто шест проглотил.

– Докладывайте, – потребовал Дурново.

Кольцов откашлялся.

– Трое убитых в машинном, девять раненых, вы в их числе. Руль восстановлен, ход малый. Пробоина заделана. Идём на Владивосток.

– А госпитальное судно? Мне доложили, вы кого-то подобрали.

– Так точно, – я поставил кружку на стол. – «Княжна Ольга». Частное, мобилизовано по войне. Подобрали раненых и персонал. Само судно на плаву, следует за нами. Связь держим через сигнальщика.

Дурново нахмурился.

– «Княжна Ольга»? Не помню такой в списках. Откуда она?

– Видимо, мобилизовали уже после нашего выхода из Ревеля, – сказал я. – Таких судов много было по частной инициативе. Владивостокское общество Красного Креста фрахтовало всё, что могло плавать и держать лазарет. «Ольга», кажется, из Одессы.

– Возможно, – пробормотал он. – Ладно. Сколько раненых на борту?

– Двенадцать. Один тяжёлый – угольщик с «Ольги», подозрение на тампонаду сердца. Состояние стабильное, но может ухудшиться в любой момент. Пойду оперировать, как только сестра закончит подготовку. Остальные легко ранены, через неделю встанут на ноги.

– Тампонада? – Дурново прищурился. – Как вы собираетесь его спасать здесь?

– Иглой и спасу.

– Смело. Где учились?

– В анатомическом театре, господин лейтенант. И практика была хорошая.

– Хорошая практика, – он впервые усмехнулся за разговор. – Ладно, медицина ваше дело. Что с персоналом «Ольги»?

– Две сестры милосердия. Одна толковая, уже ассистирует – Мария Андреевна Власьева. Вторая постарше, пока приходит в себя после контузии.

– Женщины на боевом корабле, – Дурново покачал головой. – Небывалое дело. Но военное время… пусть работают.

Он перевёл дыхание. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом. Кольцов ждал.

– Что с ходом? – спросил Дурново.

– Пять-шесть узлов, – ответил Кольцов. – Правый вал заклинило, левый тянет. Чиж говорит, нужен док, на ходу не разобрать.

– Пять узлов. Сколько идти до Владивостока?

– Порядка трёх дней, – сказал Кольцов. – Если море будет спокойным и ветер не изменится.

Дурново перевёл взгляд на карту. Мысленно считал мили, узлы, часы.

– Три дня это много. Но терпимо. Уголь есть, хватит?

Мы с Кольцовым переглянулись. Морозова в каюте не было, точных цифр я не знал.

– Запасы есть, – сказал я. – Боцман должен уточнить.

– Пусть уточнит и доложит мне. – Дурново повернулся ко мне. – А теперь скажите прямо, Туманов: что с вами произошло?

Я ждал этого вопроса, но не от него. Думал, спросит Кольцов или Морозов. Но командир всегда видит глубже.

– В каком смысле, господин лейтенант?

– В прямом. Я помню вас другим. Тихим и книжным. Вы в походе всё время сидели в каюте, читали учебники. Даже когда мы грузили уголь в Носси-Бей, не выходили на палубу. А теперь оперируете, как профессор. Командуете на палубе. Принимаете решения. Матросы смотрят на вас, как на капитана. Я не жалуюсь, не подумайте. Я просто хочу понять.

Кольцов замер у двери. Он тоже хотел это услышать, наверное даже больше, чем Дурново.

– Война быстро учит, – сказал я спокойно. – Бой, кровь, люди, умирающие у меня на столе. Я понял, что моя нерешительность это смертный приговор для тех, кого я мог бы спасти. И сделал выводы. Перестал бояться. Перестал ждать чьего-то приказа, когда ситуация требовала действий. Перестал прятаться за учебники.

– Это не объясняет знание морского дела.

– Я и не знаю морского дела. Я знаю, как работать с людьми. А люди везде одинаковы: и в операционной, и в машинном. Им нужен кто-то, кто скажет, что делать.

Дурново долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Кольцова.

– Мичман, вы подтверждаете?

– Так точно. Господин врач действовал решительно. Без него мы могли потерять машинное отделение. А возможно, и «Бравый».

– Хорошо. – Дурново прикрыл глаза. – Туманов, в срочных вопросах на время моей болезни ваше право помогать. Никто не смеет оспорить. Кольцов, вы продолжаете командовать. Я пока не в строю. Но докладывать мне обо всём.

– Слушаюсь, – сказали мы почти хором.

Я поднялся.

– Разрешите идти? У меня тяжёлый в лазарете, нужно проверить.

– Идите. И… Туманов. Спасибо. За жизнь и за корабль.

Я кивнул и вышел в коридор. У двери перевёл дух: этот разговор вымотал меня больше, чем последняя операция. Кольцов вышел следом.

– Алексей Степанович, я хотел…

– Понимаю, – перебил он тихо. – Действительно, небывалое дело, чтобы младший врач так командовал. Но вы правы. Людям в сложной ситуации нужно твёрдое плечо. Я рад, что им оказались вы.

– Спасибо.

– Не за что. Я на вашей стороне. – Он помолчал. – Но вы правда другой. Не знаю почему, но я рад, что вы теперь такой.

Он пожал мне руку и ушёл на мостик.

В кают-компании было тепло. У трубы отопления сушились шинели раненых. На тюфяках лежали двенадцать человек: семеро наших и пятеро с «Княжны Ольги». Катастрофически много для миноносца с экипажем в семьдесят душ.

Мария Андреевна стояла у стола и раскладывала инструменты. Рукава закатаны до локтей, движения точные, без суеты. Она не металась между ранеными, а делала всё по очереди – это говорило о хорошей выучке.

– Вас Морозов спрашивал, – сказала она, не оборачиваясь. – Говорит, в кубрике что-то обсуждают.

– Уже знаю. – Я снял мокрый китель, накинул халат. – И ещё у нас один тяжёлый. Угольщик с вашей баржи, осколок в груди. Вероятно уже тампонада сердца.

Она повернулась, в серых глазах мелькнул страх.

– Вы уверены? Тампонада это почти всегда…

– Смерть? Да. Но не всегда. Готовьте инструменты: длинная игла, самая тонкая, шприц, йод. И таз.

– Таз?

– Таз, для крови. И чистую тряпку на стол.

– Вы… вы будете пунктировать сердце? Иглой?

– Именно.

– Я слышала об этом, но никогда не видела. И не знаю никого, кто бы делал такое на флоте.

– Теперь знаете. Мы рискнём. Если ничего не сделать он умрёт. Если сделаем, то возможно выживет.

Мария кивнула. В её глазах уже не было страха – только напряжение.

Я прокипятил длинную иглу с широким просветом, обработал йодом грудину. Тот лежал без сознания, дышал прерывисто, поверхностно. Кожа серая, пульс на запястье едва прощупывался.

– Свет поближе.

Мария поднесла лампу. Я нащупал точку вкола – под мечевидным отростком, чуть слева.

– Сейчас мы пощекочем его сердце. Если забьётся, будем жить. Если нет, тоже успокоится.

Мария бросила на меня короткий взгляд.

– Вы всегда так шутите во время операции?

– Всегда. Это помогает, привыкнете. Держите таз ровнее, это вам не самовар.

Она не ответила, но уголок губ дрогнул.

Игла вошла под кожу. Я вёл её медленно, очень медленно, под углом к левому плечу. Ткани сопротивлялись, потом поддались. Сопротивление – провал – перикард.

Тёмная кровь пошла в шприц.

– Таз.

Мария подставила таз. Кровь вышла – немного, граммов тридцать, но достаточно. Сердце, освобождённое от сдавления, забилось ровнее. Дыхание угольщика выровнялось. Пульс на запястье наполнился.

– Готово. – Я вытащил иглу, прижал тампон. – Плотно перевяжите.

Мария выполнила всё молча, потом вытерла руки и посмотрела на меня.

– Где вы этому научились, Семён Семёнович?

– В анатомическом театре.

– Пункция сердца? В анатомическом театре?

– Хороший был театр. С хорошими актёрами.

– Вы странно шутите.

– Я вообще странный. Привыкайте.

Она помолчала, потом сказала тихо:

– Я один раз видела, как пытались такое сделать. В Порт-Артуре. Умирал молодой офицер. Хирург сказал тампонада, надо пунктировать. Но не решился. И офицер в итоге умер. А вы вот решились.

– Я много чего решил в последнее время. Смерть вообще способствует решительности.

– Чья смерть?

– Своя, – я усмехнулся, увидел её взгляд и добавил: – Шучу. Просто когда работаешь с умирающими, начинаешь чувствовать себя так, будто сам там побывал. Ничего мистического.

Она ничего не сказала. Я кивнул на раненого.

– Следите за ним. Если пульс ослабнет бегите сразу за мной.

– Хорошо, он, кажется, спит.

– Вот и пусть спит. – Я взял полотенце, вытер руки. – Вы сами-то ели?

– Нет. Некогда было.

– Потом обязательно поешьте. Я распоряжусь, чтобы Морозов принёс вам ужин. Вы нужны мне сильной.

– Я в форме, – сказала она. – Я умею долго не есть.

– Это не навык, которым стоит гордиться. Поешьте.

Она чуть улыбнулась, взяла стопку чистых бинтов и пошла проверять раненых. Я смотрел ей вслед.

Вечером в кубрике было почти уютно. Масляные лампы покачивались в такт килевой качке, пахло махоркой, потом и гречневой кашей с маслом. Команде дали отдых, и боцман Морозов разлил чарки – по уставной норме, но сегодня, в честь спасения, чуть щедрее. Матросы сидели вокруг сдвинутых рундуков: кто на полу, кто на подвесных койках.

Я заглянул проверить раненых. Двое легкораненых спали, укрывшись шинелями. Остальные сидели в общем кругу.

– О, вашбродь! – матрос Бублик, рыжий и конопатый, поднял кружку, как флаг. – Садитесь с нами. Чайку? Или, может, чего покрепче?

– Чайку, – сказал я, опускаясь на край рундука.

Мне подвинули жестяную кружку. Рядом сидели Морозов с трубкой, Чиж, уже обсохший и выпивший чарку, сигнальщик Кротов с оттопыренными ушами, как у летучей мыши, и ещё один матрос, молчаливый, с тяжёлыми руками. Ещё двое тихо переговаривались в углу.

– Садитесь, садитесь, – суетился Бублик. – Вы ж наш теперь.

– С каких это пор? – я понюхал чай – крепкий, с травами.

– С тех самых, как в машинное полезли, – сказал Чиж. – Я такого не видел с Порт-Артура. Там у нас доктор был, ну до вас, Соколов, тот тоже в огонь лез. Но тот бывший военный, а вы учёный.

– Учёный, – повторил я. – Ну да.

– А я гляжу, вы не брезгуете с нами, – заметил Морозов, выбивая трубку. – Другие офицеры в кубрик не заходят. Боятся, что ли, запаха?

– Я его сам источаю, – сказал я.

Бублик хохотнул, Чиж ухмыльнулся. Морозов покачал головой, но было видно, что шутка понравилась.

– Раньше вы, Семён Семёнович, и чай-то с нами не пили, – заметил он. – Всё по книжкам. Бывало, дрожали при виде крови.

– Дрожал. А теперь перестал.

– Отчего ж? – спросил Кротов, хлопая светлыми ресницами.

– Испугался сильно, что по моей вине люди умрут. Помогло. От глупости помогает. И от желания спрятаться, когда надо действовать.

– А вам страшно было? – спросил Морозов. – Ну, когда вы капитана резали?

– А тебе?

– Мне страшно. Я как кровь увидел, чуть сам за борт не сиганул. Вы ж ему чуть не до кости…

– И что? Не сиганул же. Вот и я не сиганул. Значит, оба справились.

– Это да, – протянул он. – Но вы и в машинном командовали. Я-то думал, вы тихий, а вы… злой.

– Злость как топливо. Когда угля нет, можно и на злости идти.

– И долго так можно? – спросил Чиж.

– До Владивостока. Если повезёт.

– Мрачно шутите, вашбродь, – сказал Морозов, снова набивая трубку.

– Работа такая. – Я допил чай и встал. – Ладно, завтра тяжёлый день. Отдыхайте.

У двери обернулся.

– Если кто спросит про сегодняшнее – про меня, про то, как я командовал, про все… Говорите: доктор своё дело знает. И не больше. Незачем начальству знать, как именно мы тут выживали. Ясно?

Матросы закивали. Морозов молча поднял кружку – не то в знак согласия, не то в знак уважения. Чиж что-то понял. Кротов кивал, как болванчик. Бублик смотрел с открытым ртом.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь. За спиной загудели голоса – тише, чем раньше, но горячо. Я не стал прислушиваться.

Ночью я стоял на палубе. Море лежало тихое, почти зеркальное. Звёзды над головой висели крупные, чужие – не такие, как в Москве. Без светового загрязнения и смога Млечный Путь сиял над мачтами белой дорогой. Я держал трубку во рту, вдыхал горький дым и думал.

Внутри мне почти пятьдесят. Снаружи тридцать. Я умер однажды: авария, инвалидность, запой, остановка сердца. А теперь стою на палубе миноносца в чужом теле и чужом веке. Кто мне это поручил? Дед? История? Я сам? Да никто не поручал. Просто так вышло.

– Вам не спится? – голос Марии раздался за спиной.

– Не спится. А вы что?

– Тоже. Привыкаю к новому месту.

Она встала рядом, протянула кружку.

– Чай. Горячий, осторожно

Я взял. Руки на секунду коснулись друг друга, ее пальцы были холодными.

– Спасибо, Мария Андреевна.

Она поправила косынку и посмотрела на звёзды.

– У вас лицо человека, который решает сложную задачу.

– Нет, просто смотрю на небо.

– И что вы там видите?

– Ничего нового. Те же звёзды, что и всегда. Но отсюда они кажутся ближе. Может, потому что над морем ничего нет – только небо.

– Или потому что здесь иначе смотришь на вещи, – сказала она тихо. – Я заметила: в море всё иначе. И люди, и мысли.

– Вы часто так стоите по ночам?

– Раньше нет. Теперь, думаю да. После смерти начинаешь ценить тишину.

– После чьей смерти?

Я помолчал, глядя на гладкую воду.

– После любой, Мария Андреевна. В нашей работе смерть дело привычное.

Она кивнула. Потом вдруг сказала:

– Я помню, как мы выходили из Одессы. Было тепло, солнечно. «Княжна Ольга» была целой, новой. А теперь, возможно, не дойдёт до порта.

– Вы злитесь?

– Нет. Я грущу… Люди гибнут, корабли тонут, война. А я… я не могу привыкнуть.

– Если привыкнете это будет плохо. Значит, закончилось сердце.

Она посмотрела на меня.

– Вы сказали про свою смерть. Это была шутка?

– Шутка. Всего лишь шутка.

– Но вы сказали это так, будто…

– Мария Андреевна. – Я обернулся к ней. – Когда работаешь с умирающими, начинаешь чувствовать себя так, словно сам побывал на том свете. Это профессиональная деформация. Как я и сказал сразу. Вот и всё. Хорошо?

– Хорошо, – сказала она, но по глазам было видно: не поверила.

Она ушла, оставив меня одного. Я докурил трубку и затушил её о железный планширь.

Тишину разорвали быстрые, тяжёлые шаги. Так бегают только с плохими новостями.

– Вашбродь! – перед мной вырос запыхавшийся вестовой. – Капитан требует вас и господина мичмана. Срочно!

– Что случилось?

– Не могу знать! Приказано передать: немедленно!

В каюте Дурново уже были Кольцов и Морозов. Боцман стоял у двери с таким лицом, что я сразу понял: хороших новостей не будет. Вид у него был напряжённый и виноватый – так смотрят люди, которым предстоит сообщить непоправимое.

– Садитесь, – сказал Дурново.

Командир был бледнее, чем днём, но все еще держался прямо.

– Морозов только что доложил. Докладывай, боцман.

Морозов откашлялся.

– Угля почти нет. То, что было в ямах, смыло водой, когда затапливало машинное. Часть ушла на ремонт: грели воду, откачивали, сушили. Я думал, хватит. А вышло под расчёт.

– Сколько осталось? – спросил Дурново.

– На сутки хода. Может, чуть больше, если ветер позволит идти под парусами. Но до Владивостока не дотянем.

В каюте стало тихо. Так тихо, что я слышал, как плещется море за переборкой и далеко в машинном стучит помпа.

– Этого не может быть! – вырвалось у Кольцова. – Мы же считали всё после выхода! Я лично проверял!

– Мы считали до пробоины, – тихо сказал Морозов. – И до аврала. А вода всё путает. Угольные ямы затопило, а сколько ушло на осушение, я не учёл. Виноват я.

– Виноватых потом будем искать, – оборвал его Дурново. – Сейчас важно решить, что делать. Сколько нам нужно?

– На двое суток хода. Может, чуть меньше, если с ветром повезёт.

Дурново медленно встал. Его качнуло, но он удержался, опершись о переборку.

– Мы не дотянем до Владивостока. До ближайшего берега – Корея. Но там японцы.

Кольцов сжал кулаки. Морозов молча смотрел в пол.

– Есть ещё вариант, – сказал я.

Все обернулись ко мне.

– Идти к ближайшему нейтральному берегу, Шанхаю, например. Интернироваться. Но это значит потерять корабль. Или сдаться в плен – но это для всех нас трибунал после войны.

– Не пойдём, – отрезал Дурново. – Мы офицеры русского флота. Что вы вообще такое предлагаете⁈ Нужны еще идеи.

Я посмотрел на карту.

– Шторм. Если попадём в шторм – можем выиграть сутки-двое под парусами. Рискованно, но лучше, чем японский плен.

– Шторм, – повторил Кольцов. – Вы предлагаете идти в шторм на повреждённом корабле?

– Я ничего не предлагаю. Я просто перебираю варианты.

Дурново молчал. Потом поднял голову.

– Будем думать. Все свободны. Туманов, задержитесь.

Кольцов и Морозов вышли. Я остался.

– Что вы на самом деле думаете? – спросил Дурново тихо.

– Что мы в дерьме, господин лейтенант. Но я предпочитаю решать проблемы по мере поступления. Сейчас проблема это уголь. Завтра будет другая.

– Вы странный человек, Туманов.

– Мне говорили.

– Идите. Спасибо, что не паникуете.

Я вышел. За иллюминатором темнело море. Где-то впереди, за горизонтом, лежал вражеский берег, а угля не было. Но где-то там же был Владивосток. И я собирался до него добраться во что бы то ни стало.