Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
Прорыв

Сон разорвало звуком толи колокола толи сирены. Я вскочил раньше, чем проснулся. Ноги сами влетели в сапоги, а руки в рукава. В коридоре уже топали так, что дрожали переборки, кто-то матерился в голос, кто-то читал «Отче наш», и всё это перекрывал топот ног по деревянному настилу.

На палубе творилось чёрт-те что. Туман буквально стоял стеной. Мачты тонули в нём, флаг обвис мокрой тряпкой. В десяти шагах ни черта не видно. Я вылетел из люка и сразу врезался в чью-то спину, едва не сбив матроса с ног.

– Куда прёшь! – рявкнул я.

Матрос обернулся – молодой, безусый, глаза выпучены, губы дрожат. Узнал меня и побледнел.

– Простите, вашбродь… там… японец…

– Где⁈

– По правому борту…

Я рванулся к лееру. В этой непроглядной серой каше, метрах в трёхстах, висел тёмный размытый силуэт. Три трубы, низкий борт. Миноносец или истребитель – не разберу, но точно не наш.

– К бою! – заорали с мостика. Кольцов кричал громко и увернно: – Право руля! Полный ход! Орудию – фугасным заряжай!

«Бравый» дёрнулся, меня качнуло, я схватился за леер. Кто-то упал, загремел ведром. Я смотрел на японца. Тот тоже нас заметил. На секунду всё замерло – два корабля в тумане, как дуэлянты перед командой «пли». А потом японец выстрелил. Вспышка высветила ржавый борт. Грохот. Снаряд лёг с недолётом, у самого носа, и столб воды рухнул на палубу ледяным водопадом. Меня окатило по грудь.

– Сволочь! – проорал кто-то рядом. Голос похоже Морозова. – Сволочь косоглазая!

Второй залп сразу с двух стволов. Один снаряд просвистел над головой, я пригнулся, матерясь. Второй лёг у левого борта, и осколки застучали по обшивке, как град по жестяной крыше. Кто-то вскрикнул.

– Раненый! – донеслось с носа.

Я выпрямился, стряхивая воду.

– Семён Семёнович!

Мария вынырнула из тумана: в одной руке сумка, в другой фонарь. Волосы выбились из-под косынки, прилипли к мокрому лбу, глаза собранные, цепкие. Красивая даже сейчас.

– Куда раненых?

– В кают-компанию. Готовь йод, бинты, иглы. Если что зови.

Она исчезла. И вовремя – новый залп лёг у самой кормы. «Бравый» тряхнуло, я упал на колено, в ушах зазвенело, на палубу посыпались щепки.

Кольцов на мостике орал в переговорную трубу, перекрикивая грохот:

– Лево руля! Держать на волну! В машине – выжать всё! Плевать на вал!

И они выжимали. Миноносец скрипел, стонал каждой доской, но шёл: пять узлов, шесть, шесть с половиной. Медленно, но шёл. И маневрировал. Я смотрел на Кольцова и не узнавал вчерашнего мальчика. Он читал волны и туман, каждый залп встречал поворотом, угадывал, где окажется враг через минуту, и уводил «Бравый» в другую сторону. Раз, другой, третий. Четвёртый залп японец дал наугад и промахнулся. Пятый накрыл корму.

Меня швырнуло лицом в палубу. Я вскочил и увидел, как двое матросов тащат кого-то, пригибаясь под осколками.

Чиж.

Он лежал на мокрых досках и смотрел в небо. Лицо землистое, губы сжаты. В животе, чуть ниже пупка, торчал рваный осколок длиной с палец, и вокруг уже расползалась лужа тёмной, вишнёвой крови. Я присел, ощупал живот. Чиж тихо сквозь зубы застонал. Пальцы ушли в мокрое, тёплое. Пульс нитевидный, частый, кожа холодная. Плохо, очень плохо.

– Носилки! – заорал Бублик. – В лазарет его! Быстро!

– Не трогать! – гаркнул я.

– Как не трогать⁈ – он вытаращился на меня. – Это же Чиж! Он кровью истечёт! Нести его надо!

– Тронешь его и он умрет! Осколок застрял в брыжейке. Любое движение и артерия лопнет. Он умрёт у тебя на руках за минуту!

Бублик часто дышал, губы у него тряслись.

– Так оперируйте! Чего встали-то⁈

– Инструменты на палубу! – бросил я Морозову. – Всё, что есть. Воду, бинты, йод, фонари: всё сюда. И найди Марию!

Морозов побежал. Я прикинул угол входа осколка. Бублик не унимался, нависал надо мной, сжимал кулаки.

– Это Чиж! – орал он мне в лицо. – Он мне жизнь спас! Он мне за отца был! А вы сидите! Вы врач или кто⁈

– Отойди, – сказал я тихо.

– Не отойду! – он схватил меня за китель, рванул в сторону. – Если ты его не спасёшь…

Договорить он не успел.

Мой кулак влетел ему в скулу без замаха. Бублик отлетел на пару шагов, рухнул и замер, держась за разбитую губу.

На палубе стало очень тихо.

– В следующий раз будет сильнее, – сказал я, не повышая голоса. – А теперь заткнись и не мешай.

Морозов молча оттащил Бублика в сторону и что-то прошипел ему на ухо. Тот стоял, держась за скулу, и смотрел на меня ошарашенно.

Через минуту прибежала Мария. Инструменты разложили прямо на палубе, на чистой тряпке. Она опустилась на колени рядом, даже не взглянула на лужу крови.

– Иглу. Шёлк. Держи таз.

– Сейчас.

Японец снова выстрелил. Снаряд лёг у левого борта, «Бравый» качнуло, Мария схватилась за мой локоть. Я не шевельнулся.

– Нижнесрединный разрез, – заговорил я, вскрывая брюшную стенку. – Начну с низа и поднимусь выше. Вот здесь брыжейка. Осколок вошёл под углом, прижал артерию, но не разорвал. Сантиметром левее и он бы уже умер. А так шанс есть.

– Вы всегда комментируете? – тихо спросила она.

– Всегда в такой ситуации. Помогает думать.

Пинцетом я раздвинул мышцы и вошёл в брюшную полость. Кровь заливала всё, но осколок был виден – сидел глубоко, прижав брыжеечную артерию. Если бы Чижа потащили – сместился бы, и тогда всё.

Я подвёл зажим.

– Таз.

Мария подставила таз. Осколок звякнул о металл. Хлынула кровь, но я тут же наложил зажим на повреждённый сосуд.

– Резекция. Шёлк.

Она подала иглу. Я иссек размозжённый участок кишки и начал накладывать анастомоз. Стежок за стежком, пальцы работали сами.

В голове всплыло: ночь, горы, Чечня. Командир отряда, мужик лет сорока, с простреленным животом, лежит на ящиках с патронами. Вокруг темень, свет только от фонарика в зубах у санитара. Пулемёт стучит где-то за стеной, сыплется штукатурка. И я оперирую. Командир орёт: «Сёма, если не получится – пристрели меня, не дай этим уродам…» А я ему: «Заткнись, Коля. Ты мне ещё живой пригодишься». И штопаю. И он выжил. Там. Тогда. А здесь…

– Готово, – выдохнул я, накладывая последний шов.

Мария вытерла пот со лба.

– Вы всегда так работаете?

– Как?

– Будто… вальс танцуете. Вокруг такое творится, а вы… спокойный.

– Всегда. Особенно в миноре.

Послышались шаги. Тяжёлые, с приволакиванием. Дурново стоял у выхода с мостика, опираясь на бог знает где взятую палку. Бледный, и по правой штанине расползалось красное – шов разошёлся.

– Туманов… – начал он.

– Назад! – рявкнул я. – У вас кровь! Если сейчас не уйдёте привяжу к койке!

Он моргнул. Привык командовать, а тут младший врач орёт, как адмирал. Но боль сделала своё – Дурново кивнул и ушёл.

– Унесите командира в каюту и держите там, – бросил я матросам. – Чтоб я его на палубе больше не видел.

Когда я закончил с Чижом и его унесли, канонада уже стихла – японец потерял нас в тумане. Я поднялся на мостик. Кольцов, мокрый и чёрный от пороха, стоял у штурвала и едва держался на ногах.

– Угля почти нет, – доложил он, не оборачиваясь. – На прорыве выжали последнее. Если японец снова найдёт, то уйти уже не сможем.

Поднялся Морозов.

– Что делать будем, вашбродь?

– Жечь, – сказал я.

– Чего⁈ – он вытаращил глаза. – Вы про что?

– Про дерево. Доски, запасные реи, мебель, офицерские столы. Всё, что горит.

Морозов побагровел.

– Сдурели⁈ Мебель в топку? Это ж добро казённое, за него спросят!

– Если не дойдём, то и спрашивать будет не с кого.

– Не потянет дерево! Пар не тот будет, мы только машину угробим!

– Потянет, – отрезал я. – Если загружать топку полностью и не давать ей остыть. А за каждый сожжённый рундук я отвечу лично. Если дойдём.

Морозов хотел что-то возразить, но осёкся. Видно было, что внутри у него борются привычка беречь казённое добро и простой мужицкий инстинкт выживания. Инстинкт пока проигрывал.

– Не нравится мне это, – пробурчал он. – Дерево оно ж не уголь. Прогорит быстро, а жару даст мало. Чиж бы сказал… – он осёкся, – Ладно. Дело ваше.

Кольцов молчал всё это время. Потом поднял голову.

– Такое решение не нам принимать, – сказал он тихо. – Я согласен с врачом. Но последнее слово за командиром.

– Командир еле на ногах стоит, – заметил я.

– Значит, пойдём к нему.

И мы пошли.

Дурново лежал в каюте, и выглядел он хуже. Лицо посерело ещё сильнее, под глазами залегли синие тени. Повязка на бедре насквозь промокла кровью.

– Опять вы, – выдохнул он, увидев нас.

– Господин лейтенант, – начал Кольцов, – положение критическое. Угля осталось на пару часов хода, не больше. Господин врач предлагает пустить в топку всё, что горит: дерево, мебель, запасные реи. Другого выхода нет. Но решение за вами.

Дурново закрыл глаза. Я тем временем уже стоял рядом с ним и разматывал повязку. Он не сопротивлялся.

– Сдурели вы все, – прошептал он. – Сжечь корабль, чтобы спасти корабль. Это не стратегия. Это… это…

– Это вынужденная мера, – закончил я за него. – Лежите спокойно.

Повязка отошла, и я увидел то, чего опасался. Один шов, самый нижний, почти у паха, – разошёлся полностью. Кровь текла из-под него тонкой струйкой, не пульсирующей – значит, не артерия, но тоже опасной. Рана воспалилась, края отекли. Плохо. Очень плохо.

– У вас шов разошёлся, – сказал я спокойно, накладывая плотный тампон. – Я прижму давящей повязкой. Будет больно.

– Уже больно, – сквозь зубы ответил Дурново.

– Будет ещё больнее. Терпите.

Я надавил сильно, фиксируя тампон бинтом. Дурново зашипел, но не закричал. Крепкий мужик.

– А теперь о нашем предложении, – сказал я, затягивая последний узел. – Угля нет, японцы где-то рядом, до Владивостока идти сутки минимум. Риски я понимаю: дерево даст меньше жара, чем уголь, машина может встать, нас может догнать японский патруль. Но если мы не сделаем этого, то мы гарантированно не дойдём. Никак.

– А если сделаем всё равно можем не дойти, – прохрипел Дурново.

– Верно. Но тогда у нас будет шанс.

– Какой?

– Один из десяти. Может, один из двадцати. Но это лучше, чем ноль. А ноль у нас будет, если мы ничего не сделаем и будем дрейфовать, пока японцы нас не найдут.

Дурново молчал. Смотрел в потолок. Я знал, о чём он думает: о трибунале, о карьере, о том, что скажут в Адмиралтейств-коллегии. О том, что младший судовой врач вообще не имеет права предлагать такое.

– Спросят с меня, – глухо произнёс он. – И с Кольцова. С вас, Туманов, спросу не будет. Вы лицо нестроевое, вам что корабль, что баржа – лишь бы лазарет работал. А мы офицеры. За каждый сожжённый рундук ответим. За каждый.

– Ответите, – согласился я. – Но знаете, господин лейтенант, что я вам скажу? Я много раз видел, как умирают люди. И на войне, и после неё. И я понял одну простую вещь: лучше отвечать перед начальством за сожжённую мебель, чем перед самим собой за то, что не сделал всё возможное. Выживание это не про героизм. Это про способность жрать собственный страх и превращать его в топливо. Как это дерево! Оно вам конечно не уголь, шо оно будет гореть. И гореть медленно. И пока оно горит мы будем двигаться. Пока мы двигаемся мы живы. А пока мы живы у нас есть шанс. Небольшой, один из двадцати, но он есть.

Кольцов молчал, глядя на меня. Морозов уставился на Дурново и пальцы у него дрожали. Дурново перевёл взгляд на мичмана.

– Алексей Степанович, вы поддерживаете?

– Так точно, – не колеблясь, ответил Кольцов. – Я считаю, что врач прав. Другого выхода у нас нет. Если сядем без хода это конец. Я принимаю на себя ответственность перед вами и перед вышестоящим командованием.

Дурново помолчал, потом медленно, превозмогая боль, повернул голову ко мне.

– Делайте что хотите. Но если мы дойдём – вы, Туманов, напишете рапорт. Подробный. И я приложу к нему своё особое мнение. Поняли?

– Так точно, господин лейтенант.

– Тогда идите. И чтоб я вас больше не видел до Владивостока. Разве что с хорошими новостями.

Через час «Бравый» превратился в адскую кузницу. Матросы выстроились живой цепочкой: одни рубили ящики и рундуки на щепу, другие кидали в топку. Запасные реи пошли под топор вместе с офицерскими столами.

Я спустился в кают-компанию. Чиж лежал на койке, дышал тяжело, с присвистом. Пульс едва прощупывался. Мария стояла рядом, сжимая чистый бинт, который был уже не нужен.

Когда всё закончилось, она всхлипнула. Я молча закрыл Чижу глаза.

– Почему? – спросила она шёпотом, сдерживая слезы.

– Потому что мы не боги. У каждого врача есть своё кладбище. Это нормально.

– Как вы можете так говорить⁈

– А что я должен? Рыдать? – я посмотрел на неё. – Я своё отрыдал, голубушка. Теперь просто работаю.

Она глотала слёзы. Я вздохнул.

– Слушайте, Мария Андреевна. Плакать и грустить это нормально. Но главное уметь вовремя отпустить. Если за каждым ушедшим тащиться, как за гробом, никакой жизни не хватит. Я живу просто: если ничего не могу сделать – отпускаю ситуацию. Иначе она сожрёт меня изнутри. Я лучше буду вспоминать, как вкусно ел вчера, как пахнет море на рассвете или вкус любимой женщины. Чем лица тех, кого не спас.

Она вытерла щёки.

– Вы странный, Семён Семёнович.

– Мне говорили.

Хоронили ночью. Море стихло, туман рассеялся. Звёзды на небе крупные. Тело Чижа, зашитое в парусину с грузом в ногах, положили на доску. Команда выстроилась на палубе – человек сорок мужиков, хмурых и уставших. Дурново вышел на костылях с моего разрешения, Кольцов встал рядом. Морозов снял шапку, ветер трепал его волосы.

Я читал молитву, которой научил дед. Вроде и не верил, а слова всплыли сами.

– Со святыми упокой…

Доска накренилась. Тело ушло в воду без всплеска. Бублик плакал, не скрываясь, слёзы текли по щекам. Анна Тимофеевна, вторая сестра милосердия, подошла и положила руку ему на плечо.

– Сыночек, – прошептала она. – Ты держись. Он теперь там, где спокойно.

Бублик вытер нос рукавом и, сгорбившись, ушёл в кубрик.

На следующий день мы шли. Дерево в топке горело жарко, машина тянула. Кольцов не отходил от штурвала, я влил в него чай, велел Марии принести поесть, но он только мотал головой.

– После, Семён Семёнович. Сейчас нельзя расслабляться.

Мария работала без отдыха, спала урывками. Анна Тимофеевна взяла на себя уход за ранеными: поила, перевязывала, утешала. Угольщик с пункцией сердца уже сидел на койке и требовал есть. Шов чистый. Повезло чертяке.

– Доктор, – окликнул он меня. – Говорят, вы меня с того света вытащили.

– С этого. Ты ещё не умирал до конца.

Он не понял, но на всякий случай заулыбался.

Марию я нашёл на корме – она стояла, облокотившись на леер, ветер трепал волосы.

– Как вы?

– Нормально.

– Врёте.

– Вру, – согласилась она. – Думаю о «Княжне Ольге». Мы её потеряли, когда начался бой. Может она утонула. Может, японцы подобрали. Может, ещё держится.

– Может, ещё увидимся, – сказал я.

– Вы верите в это?

– Я верю, что море большое. И что иногда корабли находят друг друга. Даже когда кажется, что всё кончено.

Она посмотрела на меня.

– Это вы серьёзно?

– На этот раз да.

К вечеру снова наполз туман. Видимость упала, «Бравый» шёл малым ходом. После утреннего боя каждый шорох казался атакой. Кольцов стоял на мостике с красными от недосыпа глазами, Дурново опирался на костыль.

– Силуэт! – заорал Кротов с марса. – Прямо по курсу!

Я впился глазами в туман. Тёмный размытый контур. Трубы. Мачты.

– Наш? – голос Кольцова дрогнул.

– Не разберу. Флагов не видно.

– Может, дозорный крейсер, – сказал Дурново. – Мы должны быть у Приморья.

– Может, и японская засада, – добавил я.

Все замерли.

– Что делать, господин лейтенант? – спросил Кольцов.

Дурново выпрямился, бледный, но прямой как штык.

– Курс прямо. Малый ход. Если наши, встретят. Если японцы…

Он не договорил. «Бравый» двинулся вперёд. Я смотрел в туман и сказал вполголоса:

– Вот и всё. Либо конец либо начало.

Глава 5
Владивосток

Тишина стояла такая, что я слышал, как трещат доски палубы. Все замерли. Кольцов стиснул поручень мостика, казалось, ещё немного, и поручень треснет. Дурново застыл, опираясь на костыль, будто каменное изваяние. Морозов, который вечно бурчал себе под нос, сейчас притих.

– Ну? – выдохнул кто-то сзади.

– Тихо, – оборвал я, не оборачиваясь.

Туман неохотно расползался, открывая серую воду. И в этом сером месиве я наконец разглядел флаг. Андреевский. Обвисший, мокрый, но наш.

– «Алмаз», – выдохнул кто-то.

По палубе прокатился общий выдох облегчения. Кто-то засмеялся. Кто-то перекрестился, бормоча «слава те, Господи». Бублик всхлипнул, даже не пытаясь скрыть слёз.

Но Кольцов не улыбнулся. Он уже был в деле.

– Сигнальщик, – бросил он. – Передать: «Миноносец „Бравый“. Следовали из Цусимы. Имеем повреждения. Угля нет». Запросить помощь.

– Есть!

Кротов застучал ключом. Прошла минута, ещё минута. Время вдруг стало тягучим. Крейсер висел в тумане молчаливым призраком, но аппарат молчал.

– Ну? – Кольцов начал терять терпение.

– Ответа нет, вашбродь. Бью настойчиво, и ни слова в ответ. Может, у них аппарат повреждён? Или не слышат нас?

– Или слышат, а мы их нет, – мрачно добавил Морозов. – Туман, помехи… кто его знает.

Кольцов сжал кулаки. Вся эйфория разом сошла на нет. Мы видели спасение в трёх кабельтовых, но не могли до него докричаться.

– Что делать будем? – спросил Морозов. – Сами не дойдём.

Я молчал, глядя на серое небо.

– Змей, – вдруг сказал Кольцов.

– Чего? – Морозов уставился на него.

– Воздушный змей. Поднять антенну выше, усилить сигнал. Мне рассказывали, на «России» так делали, когда связь теряли в шторм.

– Дельная мысль, – кивнул я. – Если поднять антенну метров на сто, сигнал пробьёт помехи. Нужен каркас полегче, рейки, парусина и длинный линь. Метров сто, лучше полтораста.

– Где ж столько взять? – Морозов почесал затылок. – Мы ж всё сожгли. Ни рундука, ни стола, ни запасной реи. Голые доски да зола.

– Лини есть запасные, – неожиданно подал голос Кротов. – Сигнальные фалы жгли, а лини к ним остались. И такелаж с кормы цел.

– Тащи, – бросил Кольцов. – Всё, что есть.

Кротов убежал и через минуту вернулся с охапкой мокрых, спутанных концов. Морозов уже доставал парусину из запасного пластыря – единственный кусок, который не пошёл в топку, потому что лежал отдельно в аварийном ящике.

– Рейки, – сказал я, оглядывая палубу.

– У нас в лазарете, – подала голос Мария. – Ящик из-под медикаментов можно разобрать. Там тонкие, лёгкие дощечки. Я сейчас.

– Давай.

Кольцов уже раздавал указания: Кротов сращивал лини, Бублик разбирал ящик, Морозов кроил парусину. Я сидел на корточках и прикидывал конструкцию: две рейки крест-накрест, брезент, хвост из тряпок для устойчивости. В голове, совсем некстати, всплыло воспоминание из детства – как мы с Васькой запускали змея на пустыре. Правда, тогда он упал и разбился. Сейчас упасть не имеет права.

Через полчаса змей был готов. Корявый, неказистый, сшитый на живую нитку, он лежал на палубе, как подбитая птица. Я посмотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что горжусь этой нелепой конструкцией.

– Ветер усиливается, – сказал Кольцов. – Давай.

Морозов взял катушку с последним, самым длинным линем. Кротов и Бублик подняли змея на вытянутых руках. Я отошёл к лееру.

– Пошёл!

Змей дёрнулся, клюнул носом и поймал поток. Медленно, неуверенно он полез вверх. Антенна, примотанная к хвосту, поблёскивала в лучах солнца. Линя у Морозова оставалось всё меньше.

– Хватит! – крикнул я. – Держи так!

Кротов уже сидел за аппаратом и бил ключом. Прошла минута. Две.

Я смотрел, как наш корявый змей, сшитый из остатков пластыря, поймал поток, и отчего-то верил: пробьётся. Должен пробиться.

– Есть! – заорал он. – Ответ! Читаю: «Бравый», оставайтесь на месте. Высылаю шлюпку с буксировочным концом. Готовьтесь принять'.

Кольцов переглянулся со мной.

– Буксировочный конец… а у нас и принять-то не на что. Все наши порвало ещё в бою!

– Твою-то… – я потёр переносицу. – Значит, будем импровизировать. Илья Егорыч, есть идеи, из чего сплести серьгу или хотя бы временный гак?

Боцман насупился, почесал затылок.

– Да из чего тут сплетёшь… всё ж сожгли. Хотя… – он обернулся, оглядывая палубу. – Остатки линя с якорного шпиля срезали, когда руль заклинило. Они там, под кормовым орудием валяются. Если их срастить да скрутить в несколько прядей, глядишь, и выдержат. Не как настоящий конец, но на пару часов хода надеюсь хватит.

– Вот и займись, – сказал Кольцов.

Морозов с Кротовым убежали к корме. Я наблюдал, как от «Алмаза» спускают шлюпку, и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение.

Через полчаса всё было готово. Морозов с матюгами и помощью Бублика скрутил внушительную петлю из сращённых линей и закрепил её на кнехте. Шлюпка с «Алмаза» подошла к борту, передали тяжёлый пеньковый конец. Морозов принял его, продел в импровизированную серьгу и зафиксировал.

– Готово, – доложил он. – Только вы уж, Алексей Степанович, скажите им, пусть тянут плавно. Рванёт и разойдётся наша красота к чертям собачьим.

– Скажу, – пообещал Кольцов и пошёл к телеграфу.

«Алмаз» дал малый ход. Конец натянулся, заскрипел. «Бравый» дёрнулся и медленно, нехотя пополз за крейсером. Я стоял у леера и смотрел, как нос миноносца режет серую воду, оставляя за кормой пенный след.

Команда расслаблялась на глазах: кто присел, кто просто смотрел на море, кто свернул цигарку. Я сидел на ящике у борта, в голове было пусто. Подошёл Морозов, помялся, покрутил трубку в руках.

– Разрешите обратиться?

– Давай, Илья Егорыч.

– Там Бублик сегодня сам не свой. Ни с кем не говорит. Боится парнишка.

– Чего боится?

– Вас. Что рапорт напишете за то, что он тогда на палубе… схватил вас.

– Час от часу не легче… Где он?

– В кубрике сидит.

Я помолчал, потом встал и пошёл в кубрик.

Бублик сидел в углу, сгорбившись, рыжие волосы слиплись в сосульки от солёной воды. Когда я подошёл, он не поднял глаза, только сжался ещё сильнее.

– Доктор… я это… ну… я ж не хотел…

– Да заткнись уже, – сказал я спокойно.

Он заткнулся. Я присел рядом на корточки.

– Слушай сюда, Бублик. Что было в море, то в море и остаётся. Рапорт я писать не буду. Забудь.

– Но я ж вас… – он осёкся.

– Ты помогал мне держать раненого, когда качнуло, – сказал я. – Так и запишем. Я Морозову скажу, чтобы другие матросы про это не писали. Понял?

Бублик поднял глаза, в них стояли слёзы.

– Понял.

Я протянул руку, и он ответил крепким рукопожатием. Выйдя на палубу, я увидел Морозова у кормы, кивнул ему и он кивнул в ответ. На душе стало странно легко.

Первые лучи солнца пробили туман, когда «Бравый» на буксире втягивался в пролив. Из серой мглы проступили очертания: сопки, поросшие лесом, домики, маяк на мысу. И трубы кораблей в гавани.

Владивосток.

Кто-то всхлипнул. Бублик стоял у борта и плакал, не скрываясь. Морозов снял шапку и крестился, глядя на берег. Кротов просто стоял и улыбался, щурясь от солнца. Мария подошла и встала рядом. Я заметил, что она скинула шинель и надела чистое платье.

– Красиво, – сказала она тихо. – Жаль, не на прогулку.

– Ничего. Главное, что живые пришли.

Швартовка заняла около часа. «Бравый» приткнулся к стенке, и матросы набрасывали швартовы на кнехты. На берегу уже собирался народ: портовые рабочие, офицеры в белых кителях, штатские. Сухой, подтянутый человек с медицинскими эмблемами на петлицах поднялся на борт первым, едва спустили трап.

– Судовой врач? – спросил он, оглядев палубу.

– Так точно, – я представился.

Он назвал свою фамилию – коллежский советник, – но я пропустил её мимо ушей.

– Количество раненых?

– Двенадцать. Один умер вчера. Четверо тяжёлых, остальные средней тяжести и лёгкие. Инфекционных нет, изоляция с первого дня. Санитарная обработка: карболовая кислота, кипячение инструментов, перевязочный материал гладили утюгом. Мыло – два раза в день на всех.

Портовый врач поднял бровь, немного нахмурился.

– Покажите.

Я провёл его в кают-компанию, где Мария уже успела подготовить пациентов: перевязки чистые, тюфяки ровные. Он осмотрел раненых, задал несколько уточняющих вопросов и, кажется, остался доволен.

– Вы справились, – сказал он, когда мы вышли на палубу. – Честно говоря, я ожидал хуже. После Цусимы многие приходят в таком состоянии, что хоть сразу в карантин. А у вас порядок.

– Это наш персонал. – Я улыбнулся. – И сестра Власьева.

– Не скромничайте, – он подписал разрешение на выгрузку. – Раненых примет Морской госпиталь. Вы сопровождаете пациентов?

– Так точно.

– Тогда добро пожаловать.

Я остался у трапа. Мимо шли санитары с носилками, прошёл Кольцов, о чём-то тихо говоря с Морозовым, прошла Мария с сумками инструментов. Я выдохнул и посмотрел на небо: высокое и синее, не чета серой мути, что висела над нами последние дни.

Наконец я ступил на причал. Твёрдая земля под ногами не качалась, и от этого меня слегка шатнуло. Кольцов заметил и усмехнулся.

– Отвыкли от земли, Семён Семёнович?

– Отвык.

– Пройдёт. У меня после первого перехода два дня голова кружилась.

Мы шли через портовую территорию мимо складов, угольных куч, пакгаузов. Мария чуть отставала, разглядывая город.

А потом мы вышли на улицу. И я замер.

Владивосток жил обычной жизнью, которая не останавливалась, даже когда в Корейском проливе гибли корабли. По улицам ездили пролётки, газетчики выкрикивали последние новости, и я разобрал обрывки: «…героический прорыв…», «…адмирал ранен…», «…подробности сражения…».

– Последние новости! – надрывался мальчишка лет двенадцати. – «Владивостокский вестникъ»! Цусимское сражение! Список погибшихъ кораблей!

Я взял газету, развернул. «Броненосецъ „Князь Суворовъ“ погибъ». «„Александръ III“ перевернулся». «„Бородино“ взорвался». Список был длинным, очень длинным.

Мария заглянула через плечо.

– Что там пишут?

– Ничего хорошего.

Она прочла несколько строк и побледнела. Я сложил газету и сунул в карман – читать дальше не хотелось.

Мы шли по Светланской. Магазины с яркими вывесками, лавки, чайные. Офицеры прогуливались с дамами под зонтиками, где-то играла шарманка. И среди всего этого – витрина с дамскими шляпками. Мария остановилась, разглядывая манекен в платье с кружевным воротником.

– Красиво, – выдохнула она, и я впервые увидел на её лице не усталость, а простой интерес.

– Нравится?

– Глупо, наверное. После всего, что было…

– Не глупо. Хотеть красивую шляпку после войны это нормально.

Она повернулась и улыбнулась уже смелее.

Морской госпиталь встретил нас запахом уже привычной карболки. Длинные коридоры, забитые ранеными, сёстры милосердия, белые от усталости, скользили между койками. Дежурный врач, пожилой, с красными глазами, встретил нас в вестибюле.

– С «Бравого»? – спросил он сипло.

– Так точно. Двенадцать раненых на передачу, четверо тяжёлых. Карты заполнены.

Я провёл его по рядам своих пациентов: подробно, чётко, как в былое время. Характер ранения, что сделано, прогноз, рекомендации. Мария шла рядом и подавала бумаги.

– Осколочное ранение брюшной полости с повреждением тонкой кишки, – докладывал я. – Резекция с анастомозом конец-в-конец. Послеоперационный период без осложнений, швы чистые. Рекомендую наблюдение.

Когда я дошёл до угольщика с пункцией сердца, дежурный врач остановился.

– Пункция перикарда? На миноносце? Вы серьёзно?

– Вполне. Доступ под мечевидным отростком. Пациент стабилен.

– Кто делал?

– Я.

Он помолчал, потом кивнул.

– Занятно, крайне занятно! Покажете потом методику? У нас тут такого не делают.

– Разумеется, коллега.

Оформление заняло ещё час. Мы сидели в крохотном кабинете, заполняли ведомости, сверяли списки, и Мария работала молча, сосредоточенно. Когда последняя бумага была подписана, она отложила перо.

– Семён Семёнович, можно с вами поговорить?

– Конечно.

– Я за эти дни увидела операции, которые никогда в жизни не видела. Пункция сердца, резекция кишки на палубе. Я думала, что видела всё: Порт-Артур и Одессу, но вы делаете то, чего никто не делает. – Она перевела дыхание. – Я не хочу возвращаться в прошлую жизнь. Я хочу стать вашим ассистентом. Учиться и помогать!

Я смотрел на неё. Взгляд серьёзный, даже очень.

– Это будут не лекции, Мария Андреевна. Это будет работа: тяжёлая, грязная, а иногда и безнадёжная.

– Я… я готова.

Я помолчал.

– Хорошо. Будете моим ассистентом.

Она улыбнулась, широко и открыто, и в мрачном госпитальном кабинете как будто стало светлее.

Кольцов ждал нас у входа, прислонившись к стене.

– Ну, как прошло?

– Всех приняли.

– Отлично. Тогда новость: нам выделили квартиру. Небольшую, правда, на троих. Пойдёмте.

– Мария Андреевна, а вас где поселят? – спросил я пока мы не ушли.

– Как раз пойду узнавать. Должно быть, в одном из крыльев, где живут сёстры.

– Хорошо, тогда увидимся позже. – Она улыбнулась в ответ и удалилась. – Идём, Алексей Степаныч.

Квартира, это две комнаты, кухня, печка, обстановка казённая: три койки, стол, облупленный шкаф. Дурново уже сидел на одной койке, вытянув больную ногу.

– Осваивайтесь, – кивнул он. – Я пока тут покомандую. С койки.

Мы с Кольцовым переглянулись и расхохотались. Дурново, сидя на койке, только покачал головой, но было видно, что он и сам едва сдерживает улыбку.

– Ладно, – сказал Кольцов, отсмеявшись. – Завтра у нас рапорты, бумаги, вся эта канцелярщина. А сегодня… Семён Семёнович, как вы смотрите на то, чтобы отметить прибытие?

– Смотрю крайне положительно.

– Вот и отлично. Зайдём за Морозовым, он должен быть в казармах Сибирского экипажа, на Экипажной улице, тут недалеко.

– А деньги? – спросил я. – У меня ни гроша.

– В портовой канцелярии аванс выдают, – пояснил Кольцов. – В счёт будущего жалованья. Пятнадцать рублей на брата. Нам, офицерам, по чину положено.

Я хмыкнул про себя. Пятнадцать рублей это полтора обеда в хорошем ресторане. Но в трактире этих денег хватит на хороший вечер с запасом. Что ж, и на том спасибо.

Мы вышли на Светланскую. Вечерний Владивосток жил своей жизнью. Газовые фонари уже зажглись, их жёлтый свет отражался в лужах на мостовой. Пролётки цокали копытами по булыжнику.

Казармы Сибирского флотского экипажа на Экипажной улице представляли собой длинные приземистые здания с белыми наличниками и запахом казённой капусты из распахнутых окон. Морозов сидел на крыльце, покуривая трубку. Увидев нас он поднялся, одёрнул робу.

– Вашбродь! А я уж думал, не свидимся. Чего это вы тут?

– За тобой, Илья Егорыч, – сказал Кольцов. – Идём. Посидим, помянем.

Морозов кивнул и выбил трубку о перила.

Мы выбрали трактир «Тихий океан» на Светланской – не слишком дорогой, но приличный для военных. Там было тепло, накурено и шумно. За соседним столом сидела компания портовых артиллеристов, за дальним углом спорили о чём-то два штатских в потёртых сюртуках.

Кольцов взял на себя переговоры с половым. Через минуту на столе появился графин с казённой водкой, три рюмки, тарелка с солёной корюшкой и чёрный хлеб. Кольцов разлил по первой.

– За тех, кто не дошёл, – сказал он негромко.