Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8
Экспресс

– Третий класс, вашбродь, в хвост состава.

Я прошёл через тамбуры, перешагивая через чьи-то узелки и корзины. Третий класс оказался длинным открытым вагоном: деревянные нары в три яруса, обитые потёртым дерматином, пятьдесят четыре места. Никаких перегородок, только узкий проход, забитый людьми, мешками и детьми.

Я забрался на свою полку на второй ярус у окна и огляделся. Соседом снизу оказался пожилой мужик в потёртом пиджаке, из-под которого виднелась косоворотка. Рядом стоял деревянный сундучок, перевязанный верёвкой. Напротив, на боковой полке, устроился молодой парень в картузе, читавший книжку. Ещё дальше две бабы в платках, тихо переговаривавшиеся о своём, и солдат с перевязанной рукой, мрачно глядевший в окно.

Всё это было до боли знакомо. Я поймал себя на мысли, что этот вагон почти точная копия плацкартных вагонов, в которых я мотался в командировки ещё в прошлой жизни. Те же полки, те же торчащие сверху ноги в носках, тот же храп, тот же запах варёных яиц и курицы в фольге. Только тогда был «доширак», а сейчас махорка и чеснок. Суть не менялась. Люди везде люди, и российская железная дорога – машина времени, которая не меняется столетиями.

– Дозволите присесть, вашбродь? – пожилой мужик поднял на меня глаза.

– Садись, – я спрыгнул с полки и опустился рядом. – Только давай без «вашбродь». Я врач, а не генерал.

– Врач? – он оживился. – Это хорошо. Меня звать Дронов, Степан Ильич. Мастеровой я. Три года на Дальнем Востоке отпахал, теперь домой, в Тверь. А вы, значит, доктор?

– Доктор. Семён Семёнович Туманов. Еду в Севастополь.

В разговор тут же встрял парень в картузе:

– В Севастополь? Это ж на самый юг! А я в Иркутск, домой. Отвоевался. – Он кивнул на перевязанную руку. – Под Мукденом зацепило. Теперь по чистой.

– Давно воюешь?

– С самого начала. Второй год пошёл. – Он помрачнел. – Только толку-то? Всё равно гонят нас и гонят.

Дронов покивал, скручивая цигарку:

– Правду парень говорит. Я в порту работал, грузил уголь на эскадру. Видел, как они уходили – красивые, грозные. А теперь что? Половина на дне.

Я молчал. Дронов закурил и продолжил, понизив голос:

– Народ-то ропщет. В Питере, говорят, бастуют. В Одессе тоже. Государь-то наш… – он осёкся, покосился на меня. – Вы уж простите, я ж не знаю, каких вы взглядов.

– Я врач, – повторил я. – У меня взглядов нет. Только пациенты и их проблемы.

Мастеровой усмехнулся:

– Хитрый вы человек, доктор. Но я таких уважаю.

Поезд набирал ход, за окном проплывали сопки, редкие деревеньки, серое небо. Я сидел, пил чай из жестяной кружки, услужливо принесённой проводником, и слушал разговоры. Они были разными, но сводились к одному: усталость от войны, от власти, от бедности. Люди роптали тихонько, без открытого бунта, но в этом ропоте уже слышалось отдалённое эхо будущей грозы.

Ночью вагон затих. Храп, вздохи, скрип колёс. Я лежал на полке и смотрел в деревянный потолок, сон не шел. Мария, Кольцов, Руднев – все остались там, на краю земли. А я ехал навстречу тому, о чём они пока не догадывались. До восстания на «Потёмкине» как раз около двух недель. Если поезд не задержится, к двенадцатому июню буду на месте. Впритык.

Утром поезд остановился на крупной станции, кажется, в Харбине. В вагон вошли жандармы с проверкой документов. Атмосфера мгновенно сгустилась, люди затихли, прижались к полкам. Только дети, не понимавшие происходящего, продолжали шуметь.

Жандармы шли по проходу медленно, придираясь к каждому. Один из них – унтер с рыжими усами и глазами как у хищника остановился у полки парня в картузе. Тот сидел, вжав голову в плечи.

– Документы! – рявкнул унтер.

Парень дрожащими руками полез в карман, достал бумаги. Унтер долго вертел их, потом нехорошо ухмыльнулся:

– А ну, встать! Что в вещах? Открывай!

– Господин жандарм, да что ж вы… Я ж раненый, с фронта еду…

– Молчать! Раненый? А может, дезертир?

Он схватил парня за плечо и рывком поставил на ноги. Начался обыск. Перетрясли весь скарб: книжку, бельё, кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Ничего запрещённого. Но унтера это только раздосадовало.

– Что читаешь? – он схватил книжку. – «История государства Российского»? Ишь ты, грамотей. А ну, пойдём-ка с нами, разберёмся.

– Господин жандарм, я ж ничего…

– Пойдём, кому сказано!

Я поднялся с полки.

– Унтер-офицер, – произнёс я спокойно. – Этот человек раненый фронтовик. Вы уверены, что хотите арестовать его за чтение Карамзина?

Жандарм обернулся, увидел офицерский китель и на мгновение смешался.

– А вы, собственно, кто такой?

– Судовой врач миноносца «Бравый». – Я достал документы. – Следую по приказу командования в Севастополь. А это, – я кивнул на парня, – солдат, а не дезертир. У него справка о ранении, если вы не заметили.

Унтер взял мои бумаги, прочёл. На лице отразилась борьба между желанием настоять на своём и нежеланием связываться с офицером. Второе победило.

– Ладно, – буркнул он, возвращая документы. – Но вы, господин врач, лучше в чужие дела не лезьте. А ты, – ткнул пальцем в парня, – сиди тихо.

Жандармы ушли. В вагоне повисла тишина. Парень смотрел на меня с благодарностью:

– Спасибо, господин врач. Если б не вы…

– Пустяки, – я снова забрался на полку. – Просто не люблю, когда обижают раненых.

Дронов, сидевший внизу, хмыкнул:

– Вы, доктор, я смотрю, смелый. Жандарма и так осадить…

– Просто у меня документы в порядке. А у страха глаза велики.

Мастеровой усмехнулся и ничего не сказал. Но посмотрел на меня с уважением и с лёгким прищуром, будто что-то понял, но не спешил делиться.

На третьи сутки, когда поезд шёл где-то в районе Читы, в вагон вбежал запыхавшийся проводник.

– Господа! Нет ли среди вас врача⁈ В первом классе женщина умирает!

Я спрыгнул на пол:

– Я врач. Что случилось?

– Супруга купца Терентьева! Без сознания, бледная… кровь у неё, кажется…

– Не теряй времени, – перебил я его, – Веди.

Первый класс разительно отличался от того, что я видел в своем. Мягкие вагоны с отдельными купе обитые бархатом, ковровые дорожки, бронзовые светильники. Нижняя часть вагона усилена металлом. Тишина, чистота, запах дорогого табака. Совсем другой мир.

В купе на широком диване лежала женщина лет тридцати пяти. Бледная, в испарине. Дышала часто и поверхностно. Рядом стоял муж – богатый купец лет сорока пяти, с ухоженной бородой и испуганными глазами. У двери топтался начальник поезда с золотыми пуговицами на мундире.

– Господин врач! – купец бросился ко мне. – Ради бога, помогите! Я заплачу, сколько скажете… Акулина моя…

Я взял женщину за запястье. Пульс нитевидный, частый. Кожа холодная, липкая. Живот при пальпации напряжён, болезнен. Я откинул плед и увидел характерное пятно на платье.

– Как давно?

– Часа два назад… Побледнела вдруг, сказала что больно, и сознание потеряла.

Я снова проверил пульс. Давление падает, внутреннее кровотечение. Внематочная беременность, разрыв трубы. Без операции умрёт через несколько часов, и смерть будет мучительной.

– Нужна срочная операция, – сказал я. – У неё внутреннее кровотечение. Если не остановить она умрёт.

Купец побледнел ещё больше:

– Операция? Здесь? В поезде⁈

– Да, здесь и сейчас.

– Но как же… – он беспомощно оглянулся на начальника. – Можно остановить поезд? На ближайшей станции? Я заплачу!

Начальник покачал головой:

– Ближайший полустанок с врачом в четырёх часах езды. А останавливать экспресс я не имею права – нарушит расписание, да и телеграфа на разъездах нет, чтобы предупредить встречные составы.

– Но она же умрёт! – купец почти кричал.

– Я не могу задержать экспресс на два часа из-за одной жизни, – сухо ответил начальник. – Таков порядок.

– Тогда я буду оперировать на ходу.

Начальник уставился на меня:

– Вы в своём уме? Качка с тряской! Вы ж её убьёте!

– Если я ничего не сделаю, она умрёт гарантированно. Если попробую, то шанс есть. – Я повернулся к купцу. – Мне понадобятся чистые простыни, водка или спирт, таз, иголки и нитки. И двое крепких мужиков держать её, пока поезд швыряет. Найдётся?

– Всё найдётся! – вскинулся купец. – Ванька! Петро! Сюда, живо!

Я подошёл к женщине и начал готовить всё необходимое. Внематочная беременность в 1905 году почти гарантированная смерть. Лапаротомию при таких обстоятельствах начали применять недавно, и то в условиях стационара. А я собирался резать в трясущемся вагоне, на диване, при свете керосиновой лампы. Но выбора не было.

– Мне нужен свет. Много света. Все лампы, что есть в вагоне, несите сюда.

Через минуту купе было залито светом. Я разложил инструменты, велел купцу и его слуге держать женщину за плечи и за ноги.

– Если меня качнёт держите крепче. От этого зависит её жизнь.

Скальпель лёг в руку как родной. Лапаротомия – разрез по белой линии живота. Кожа разошлась. Качка швыряла поезд с рельса на рельс, и каждый раз скальпель отклонялся на долю миллиметра. Я стиснул зубы и продолжал.

Внутренняя картина открылась та, что я и ожидал. Разрыв правой фаллопиевой трубы. Кровь в брюшной полости. Я вскрыл брюшину, убрал кровь тампонами, нашёл источник и наложил на трубу швы. Затем иссек повреждённый участок, проверил, что кровотечение остановлено. В этот момент поезд дёрнуло особенно сильно, и я чуть не выронил зажим. Женщина застонала.

– Держите её сильнее! – рявкнул я.

Операция продолжалась. Я промыл брюшную полость, зашил послойно. Стежок за стежком

Наконец я наложил последний шов и отошёл от дивана. Женщина дышала. Пульс на запястье прощупывался.

– Жить будет, – сказал я, вытирая руки. – Но нужен покой. Когда прибудем в Москву сразу в больницу.

Купец бросился ко мне, схватил за руку:

– Господин врач! Я не знаю, как вас благодарить! – Он полез в карман, достал толстую пачку ассигнаций. – Вот, возьмите! Сколько скажете!

Я отодвинул деньги.

– Уберите. Я не за этим стал врачом.

– Но я же должен…

– Ничего вы мне не должны. Хотите отблагодарить наймите хорошую сиделку для жены в Москве. Ей нужен уход, хотя бы неделю.

Он растерянно смотрел на меня, потом кивнул. Я вышел из купе. В коридоре стояли проводники и несколько пассажиров из соседних купе пришли посмотреть, что за шум. Увидев меня, расступились. Кто-то спросил: «Доктор, она жива?» Я кивнул, не останавливаясь.

Я шёл обратно в свой вагон, и в голове крутилась мысль: я только что сделал операцию, которая в 1905 году считалась почти невозможной. В трясущемся вагоне, без нормального света, без ассистента. А ведь ещё год назад не мог держать ложку. Вот что значит второй шанс.

Вечером я сидел на своём месте и пил чай. Новость о докторе, который режет в поезде, уже разнеслась по всему составу. На меня смотрели с любопытством, с уважением, а некоторые с суеверным страхом. Я старался не обращать внимания.

Дронов сидел напротив и задумчиво крутил цигарку:

– Вы, доктор, человек необычайного склада.

– Приму за любезность.

– Офицер, а не гнушаетесь с простым людом. Врач, а режете прямо в вагоне. И денег не берёте.

– Деньги… Это не главное.

– А что главное?

Я помолчал.

– Делать своё дело хорошо. И помогать тем, кому можешь помочь. Остальное приложится.

Мастеровой кивнул каким-то своим мыслям:

– Это правильно. Я вот тоже своё дело делаю. Три года на Дальнем Востоке пахал, теперь домой, к внукам.

– Сколько их?

– Двое, девчонки. Старшая уже буквы знает, младшая совсем кроха, меня и не помнит.

– Хорошо, когда есть к кому возвращаться.

– А у вас?

Я помолчал.

– У меня только работа и долг.

Он понимающе кивнул и больше не спрашивал.

Я забрался на полку и долго лежал, глядя в потолок. Мысли текли вяло, но в одном я был уверен точно: я на своём месте. В этом поезде, в этом времени, в этом теле. И что бы ни ждало впереди я справлюсь.

Поезд мчался сквозь сибирскую ночь, унося меня на запад. Я закрыл глаза и заснул.

На Ярославский вокзал Москвы поезд прибыл ранним утром, когда солнце только начинало золотить купола окрестных церквей. Я вышел на перрон и на мгновение замер. Москва, но не моя. Ни метро, ни высоток, ни вечно спешащей толпы с гаджетами. Вместо этого извозчики на привокзальной площади, городовые с шашками, дамы в длинных платьях и шляпках с перьями, разносчики газет.

Ярославский вокзал был новеньким, в неорусском стиле с башенками, кокошниками и резными наличниками, похожий на сказочный терем. Я прошёл через зал ожидания, где на скамьях сидели крестьяне с мешками, чиновники с портфелями, офицеры с саквояжами. Пахло углём, паровозным дымом и горячей сдобой из буфета.

До поезда на Севастополь оставалось около трёх часов, отходил он от Курского вокзала. Я решил не сидеть в зале ожидания, а выйти в город размяться, перекусить.

На привокзальной площади сразу заметил трактир с вывеской «Извозщичий» – дешёвый, шумный, с запахом горячей еды и махорки. Я вошёл, нашёл свободный столик у окна и заказал чай с баранками.

За соседним столиком двое мастеровых обсуждали последние новости. Я прислушался.

– Слыхал, на фронте сколько кораблей потеряли? – говорил один, пожилой, с седыми усами. – Говорят, уже с половину судов потопили, а японец все лезет! Говорят государь задумал мир с ними подписать.

– Да ну? – не поверил второй, помоложе. – Откуда знаешь?

– В газетах пишут. Правда, мельком.

– Ладно, наше дело малое, идем работать.

Допив чай, я вышел из трактира, купил у газетчика свежий номер «Московских ведомостей» в дорогу.

Курский вокзал встретил меня суетой. Здесь было больше военных, чем на Ярославском. Я нашёл свой поезд и устроился у окна. Напротив сел пожилой чиновник с портфелем, тут же завёл разговор. Я отвечал односложно, не вступая в беседу. Мысли были далеко.

Поезд тронулся. За окном поплыли подмосковные дачи, потом поля и перелески. Я смотрел на этот мирный пейзаж и думал, что скоро здесь всё изменится. Если у меня получится. Где-то впереди уже горел красный флаг над «Потёмкиным», и где-то там меня ждала судьба.

В Севастополь поезд прибыл ранним утром. Солнце палило нещадно, пахло морем, углём и горячей землёй. Чайки орали над головой. Где-то вдалеке, за пакгаузами, виднелась бухта и мачты кораблей. Город русской морской славы. Отсюда уходили эскадры, здесь решалась судьба империи. И где-то здесь, прямо сейчас, стоял броненосец «Потёмкин».

Я взял саквояж и зашагал к выходу. У трактира на углу толпились матросы, о чём-то горячо споря. Обрывки фраз долетели до меня: «…червивое мясо…», «…опять экономия…», «…доколе терпеть?..». Я прошёл мимо, запоминая лица. Эти люди ещё не знали, что через несколько часов станут участниками события, которое войдёт во все учебники истории. А я знал.

У газетного киоска купил свежий номер «Крымского вестника». Пробежал глазами – никаких упоминаний о восстании. Значит, пока тихо. Значит, я успел.

Я поселился в дешёвой гостинице на Корабельной стороне, недалеко от порта. Комнатка крохотная, с облупленными обоями и скрипучей кроватью, но мне большего и не требовалось. Бросил саквояж на стул и подошёл к окну.

Внизу, в бухте, стоял он. Огромный, чёрный, с двумя трубами и двумя башнями главного калибра. Броненосец «Князь Потёмкин-Таврический». Самый мощный корабль Черноморского флота. Будущий символ революции. Я смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится.

Вот он мой шанс.

Я отошёл от окна и сел на кровать. В голове уже складывался план: утром найти способ проникнуть на борт под видом санитара, матроса, кого угодно. А дальше убедить Матюшенко и команду не сдаваться, идти в Феодосию, поднимать восстание на всём флоте.

Я закрыл глаза. Завтра начнётся главное. А пока спать, просто спать.

Глава 9
Тень Потемкина

Я вышел из гостиницы, когда Севастополь ещё только просыпался. Солнце золотило крыши, улицы стояли пустые, пахло морем, углём и тёплой сдобой из пекарен, а где-то далеко в порту лениво перекликались пароходы.

Я шёл по набережной и поглядывал по сторонам. Город жил нервно, как и вся страна в этот год. У трактира спорили мастеровые, у газетного киоска мялся народ. Я купил «Крымский вестник», пробежал глазами: сводки с фронта, забастовки в Петербурге, слухи о мире.

Я подошёл к парапету и долго смотрел на бухту. Там, среди серых громад, стоял он. Огромный, чёрный, с тремя трубами, башнями главного калибра и заметной издалека полосатой трубой. Броненосец «Князь Потёмкин-Таврический» – тот самый, о котором скоро заговорят все. Сегодня он выйдет на стрельбы к Тендровской косе, а через два дня вспыхнет бунт. Я знал это точно, потому что уже читал эту историю в учебниках. Другое дело, смогу ли я на неё повлиять.

Но как же попасть на корабль? План складывался нехотя. Подкупить матроса? Денег кот наплакал. Идти в портовую канцелярию? Сразу спросят: а зачем судовому врачу с миноносца на броненосец? Просто явиться к трапу и попроситься на борт? Вахтенные завернут.

Оставался один путь. Прямой. Я стал припоминать всё, что знал о командире. Капитан первого ранга Голиков – старый служака, жёсткий, но справедливый, уважает дисциплину и дело. Должен уважать.

Я глянул на броненосец: на трапе уже торчал вахтенный, по палубе деловито сновали матросы.

Ну что, Семён Семёныч, рискнём.

И зашагал к причалам, нащупав в кармане характеристику от Вельяминова. Если Голиков примет – хорошо. Нет – придётся выкручиваться иначе. Но оставаться на берегу я не мог. Потому что если ничего не делать, всё и покатится по старой колее: восстание захлебнётся, матросы сдадутся, а страна заснёт ещё на двенадцать лет. Да и скорая война тоже пойдет по известному сценарию.

Броненосец «Князь Потёмкин-Таврический» стоял у стенки Южной бухты, и я невольно задержал дыхание. До сих пор вблизи я видел только миноносцы да лёгкие крейсера, а тут тысячи тонн стали, две башни главного калибра, шестнадцать шестидюймовок по бортам, броня почти в четверть метра. Не корабль, а настоящая крепость.

На трапе меня окликнул вахтенный офицер.

– По какому делу, господин лекарь?

– К командиру броненосца. Я судовой врач, по личному вопросу.

Он оглядел мой китель, саквояж, кобуру на поясе и кивнул:

– Пройдёмте. Капитан первого ранга Голиков у себя в каюте.

По пути я крутил головой, запоминая что где. Башни, мостик, надстройки – масштаб был совсем не тот, что на «Бравом».

Каюта командира оказалась просторной, обшитой дубовыми панелями. На стенах портрет императора, карты Чёрного моря, барометр. За столом сидел человек лет пятидесяти с седеющими висками и холодным, изучающим взглядом. Капитан первого ранга Евгений Николаевич Голиков. В учебниках писали, что он умрёт послезавтра. Но сейчас он был жив и смотрел на меня с лёгким недоумением.

– Доброго дня, я лекарь Туманов, – представился я. – Из Владивостока, по приказу контр-адмирала Греве. Прикомандирован к Черноморскому флоту для обмена опытом.

Я протянул бумаги, положив сверху характеристику от Вельяминова. Голиков пробежал глазами, и по лицу скользнуло что-то похожее на уважение.

– Вельяминов? Лейб-хирург? Хорошие у вас знакомства.

– Скорее обстоятельства. Вместе холеру во Владивостоке гасили.

– Звучит почтенно. Что ж, изложите ваше дело.

Я изложил на духу: нахожусь в Севастополе для обмена опытом, хочу пару дней понаблюдать за медицинской службой нового броненосца на учениях. Мой корабельный опыт, мол, ограничен миноносцами, а тут всё иначе – экипаж в десять раз больше, другие задачи.

– Правильно ли я понимаю, вы хотите просто посмотреть? – уточнил Голиков.

– Посмотреть и, возможно, помочь. Не мешая старшему врачу, конечно. Хочу понимать как дело идет на такое количество людей.

Он помолчал, перебирая мои документы.

– Вообще-то у нас есть старший врач – коллежский советник Смирнов, и младший врач Голенко. Но характеристика от Вельяминова дорогого стоит. И опыт Цусимы тоже. Ладно. Сегодня выходим к Тендровской косе на двое суток. Оставайтесь, посмотрите все. Я представлю вас Смирнову.

Он вызвал вестового и велел проводить меня в лазарет.

Лазарет на «Потёмкине» был куда больше, чем на «Бравом»: операционный стол, койки на двенадцать мест, аптечный шкаф, инструменты. Пахло йодом и карболкой. У стола стоял человек лет сорока с аккуратной бородкой и поджатыми губами – Смирнов. Я поздоровался и протянул руку.

– Судовой врач Туманов. Прикомандирован к вам на время учений для обмена опытом.

Он руку пожал, но вяло, и посмотрел на меня оценивающе.

– Туманов? С «Бравого»? Читал о вашем прорыве. Поздравляю. – Слова звучали сухо, будто он их выдавил. – И что вы хотите здесь увидеть?

– Как устроена медицинская служба на большом броненосце. На миноносцах всё иначе.

– Да, иначе. – Он чуть усмехнулся. – У нас семьсот пять человек, двое врачей, лазарет на двенадцать коек. Вечная нехватка всего. Но справляемся.

– Не сомневаюсь.

Он оглядел меня с головы до ног.

– Характеристика Вельяминова… Знаете, я учился у него в академии. Блестящий хирург, но любил выскочек. Тех, кто шумит и лезет вперёд. А я предпочитаю спокойную работу. Надеюсь, вы не станете нарушать здесь мой порядок.

– Я только наблюдатель, не переживайте, ваши порядки останутся вашими.

– Вот и славно. Наблюдайте.

Он отвернулся к инструментам, и я понял что аудиенция окончена.

К вечеру «Потёмкин» снялся с якоря. Я стоял на палубе, глядя, как удаляется берег. Броненосец шёл ровно, матросы готовились к стрельбам, а я думал: через два дня эти люди поднимут бунт. И я уже здесь.

Утром прибыли к Тендровской косе – песчаная отмель, мишени на плотах, открытое море. Начались учебные стрельбы. Грохот стоял такой, что закладывало уши.

После полудня, когда стрельбы гремели уже несколько часов, случилось то, чего я внутренне боялся и ждал. При залпе из шестидюймовки один из матросов расчёта вдруг вскрикнул и рухнул на палубу. Его правая нога ниже колена превратилась в кровавое месиво: кость раздроблена, мышцы висели клочьями, кровь хлестала толчками.

– В лазарет его! Живо!

Я бросился следом. В лазарете уже суетились санитары, Смирнов закатывал рукава.

– Что там? – спросил он.

– Размозжение голени. Открытый перелом, задета артерия.

Он кивнул.

– Готовьте к ампутации. Бедро, выше колена.

Я шагнул вперёд.

– Коллега. Можно сохранить ногу.

Смирнов замер, потом медленно обернулся.

– Что?

– Пережать артерию, убрать осколки, наложить шину. Если ампутировать выше колена, он никогда не будет ходить нормально.

Он прищурился.

– Вы, кажется, забыли, где находитесь, господин Туманов. Это боевой корабль, а не клиника. У нас нет времени на сложные операции. Ампутация это быстро и надёжно, матрос через месяц в строю.

– Без ноги?

– С протезом. В строю. – Он чеканил каждое слово. – И потом, кто вы здесь такой, чтобы советовать? Вы наблюдатель. На этом корабле врач я. Я и решаю. – Он повернулся к санитарам. – Готовьте инструменты. Ампутация.

Я сжал кулаки, но спорить было бесполезно. Смирнов здесь главный, а я пустое место.

Матросу отрезали ногу выше колена быстро, без лишних церемоний. Через два часа он умер от потери крови.

Я стоял в коридоре, когда мимо проходил Голиков с Гиляровским.

– Господин Туманов, – остановился капитан. – Мне доложили, вы со Смирновым разошлись во мнениях насчёт ампутации.

– Так точно. Я считал, что можно было обойтись без неё.

– А Смирнов?

– Принял своё решение.

– Жаль. С вашими-то рекомендациями, может, и стоило рискнуть… Но что сделано, то сделано.

Он ушёл. А к вечеру по кораблю поползли разговоры: новый врач предлагал спасти ногу, да Смирнов упёрся. Я слышал обрывки в кубриках: «И матрос помер… Им бы только резать». Я помалкивал, понимая, что такие слухи могут и помочь, и подставить. Но пока я просто ждал.

Я бродил по палубе, смотрел и слушал. Матросы сновали туда-сюда, и я ловил их хмурые взгляды на офицеров и обрывки недовольных фраз. Меня окликнул молодой черноволосый матрос с решительным лицом.

– Господин врач! Верно говорят, что вы с «Бравого», с Цусимы?

– Верно, он самый.

– Сильно нас там побили?

– Сильно, что уж там. Мы кое-как добрались целыми до порта, и не без потерь…

– А во Владивостоке что? Какие новости?

Я коротко рассказал: эскадра разбита, но война, похоже, скоро кончится. Матрос сплюнул за борт.

– Кончится… Легче то не станет. Здесь нас тоже не сахаром кормят. Не пойми что жрать заставляют.

Подошёл ещё один, постарше, с усами, в тельняшке.

– Гриша, ты потише, – сказал он, кивая на меня. – Господин врач всё же лицо официальное.

– Да я ничего, – отмахнулся молодой.

И тут я понял: это Григорий Вакуленчук. Тот самый, кого завтра убьют. Он продолжал, уже с любопытством:

– Я слышал, вы Смирнову что-то советовали, а он вас отшил. Это правда?

– Правда.

– И что советовали?

– Не ампутировать ногу, а попробовать сохранить.

– А он что?

– Отказал. Врач ведь он, я здесь… наблюдатель.

Вакуленчук помрачнел.

– Вот так всегда. Начальство лучше знает, а матросы мрут.

К нам подошёл третий – крепкий, со шрамом на скуле. Я узнал Афанасия Матюшенко.

– Вы, господин врач, не обижайтесь на Смирнова, – сказал он спокойно. – Он мужик упрямый, но не злой. Просто Вельяминова вашего не любит. Говорит, тот много о себе мнит.

– Да уж, я заметил.

– А вы правда у него учились?

– Нет. Просто работали вместе.

– Хорошая, видно, характеристика, раз Голиков вас на борт пустил, – усмехнулся Матюшенко.

Я не ответил. Мы стояли и смотрели на море. Я думал о том, что завтра эти люди могут погибнуть. Они же, наверное, просто дышали последним мирным днём.

Утро 14 июня началось как обычно: побудка, молитва, завтрак. Но когда я вышел на палубу и увидел матросов у бачков, сразу понял: что-то не так. Обычно утренний приём пищи сопровождался голосами, смехом, стуком ложек, а сегодня стояла тишина. Никто не ел, лица были хмурые и напряжённые.

Я подошёл ближе. В воздухе висел запах варёного мяса, но к нему примешивался другой, едва уловимый запашок.

– В чём дело? – спросил кто-то из офицеров.

В ответ зароптали большинство матросов. Потом вперёд выступил Вакуленчук. Лицо его было спокойным, но я заметил напряженные скулы.

– Мясо гнилое, ваше высокоблагородие. Червивое. Есть невозможно.

Ропот усилился. Из толпы выкрикнули:

– Второй день одно и то же! Доколе терпеть⁈

Командир Голиков вышел на палубу неторопливо, с лицом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению. Он не ожидал бунта и вообще не понимал, что сейчас произойдёт.

– Тихо! – рявкнул он. – Что за безобразие? Почему не едите?

– Мясо протухшее, – повторил Вакуленчук. – Черви в нём плавают.

Голиков нахмурился и вызвал старшего врача Смирнова. Тот явился заспанный и недовольный, подошёл к бачку, даже не попробовал борщ, лишь брезгливо заглянул внутрь.

– Мясо хорошее, – заявил он, не глядя на матросов. – Годное к употреблению. Я, как врач, подтверждаю. Приступайте к еде.

Недовольный гул прокатился по толпе. Матросы не двигались. Кто-то выкрикнул:

– А черви? Вы их тоже есть будете, ваше благородие?

Смирнов поморщился и, желая разрядить обстановку, сказал с легкой усмешкой:

– Команда зажирела, – бросил он в сторону матросов. – Вчера макароны с надписью «Vermichelli» загрузили, так они решили, что их червями кормить будут! А это всего лишь итальянское слово: и макароны, и черви.

Он усмехнулся, но матросы не смеялись. В молчании было что-то страшное. Вакуленчук переглянулся с Матюшенко, напряглись плечи у передних, задние подались вперёд, сжимая кулаки.

Для малограмотных крестьян итальянское «вермишель» прозвучало издёвкой. Им только что сказали, что их кормят червями, и они поверили.

Голиков, пытаясь вернуть контроль, приказал:

– Тем, кто хочет есть борщ, перейти к башне. Остальным объявляю сбор. Караул, приготовиться!

Большая часть неохотно перешла к башне. Не потому, что поверили Смирнову, просто дисциплина ещё держалась на привычке. Но несколько десятков человек остались стоять плотной группой. И по их лицам я видел: это уже не просто неподчинение. Это начало бунта.

Гиляровский велел записать фамилии нарушителей, а затем, чувствуя, что напряжение растёт, совершил роковую ошибку – приказал принести брезент с баркаса.

По флотской привычке брезент стелили на палубу во время обеда, чтобы не пачкать. Но матросы, собранные с разных уголков, взвинченные шуткой Смирнова и угрозой наказания, поняли иначе. Шёпот мгновенно перерос в крик:

– Расстреливать будут! Брезент принесли!

Именно в этот момент Голиков, уже не контролируя ситуацию, вспомнил обо мне. Он повернулся, и я увидел в его глазах надежду – надежду, что я, врач с отличными рекомендациями, подтвержу слова Смирнова и успокою команду.

– Господин Туманов. У вас такие превосходные рекомендации. Что скажете вы? Подтвердите слова коллеги Смирнова.

Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как волна плещется о борт. Все смотрели на меня. Матросы с отчаянием и надеждой. Офицеры с ожиданием. Смирнов с плохо скрываемым раздражением. Голиков с требованием. Десятки глаз и тишина.

Я подошёл к бачку, взял ложку. Не спеша поковырял мясо, поднёс кусок ближе. Маленькие белые черви извивались на поверхности.

Промелькнула мысль: я ведь могу подсобить. Но правильно ли это?

Я положил ложку, вытер пальцы.

– Это мясо непригодно для еды. Оно протухшее, в нём черви. Кормить таким людей нельзя. Я бы не советовал его есть даже врагам государя. А тем, кто его закупал, я бы посоветовал сожрать эту падаль, чтобы впредь неповадно было травить матросов.

По толпе прокатился одобрительный гул. Смирнов побагровел, шагнул ко мне, но осёкся, наткнувшись на мой взгляд. Голиков застыл с каменным лицом, понимая, что я только что всё разрушил.

– Молчать! – рявкнул он. – Команде разойтись! Караул приготовиться!

Но было поздно. Матросы стояли плотной стеной, в их глазах загоралось то, что уже не остановить. И тут прозвучал выстрел.

Кто выстрелил первым, не знаю до сих пор. Толи кто-то из матросов пальнул в чайку, толи что Гиляровский. Но звук разорвал тишину мгновенно и бесповоротно. Всё, что копилось в людях, рвануло наружу.

Гиляровский выхватил винтовку и выстрелил в толпу. Вакуленчук упал с простреленной грудью, раскинув руки. Кровь хлынула на палубу, смешиваясь с остатками борща. Толпа взревела. Матросы бросились на офицеров.

Всё смешалось: крики, выстрелы, звон металла, топот. Я отшатнулся к переборке, выхватил табельный револьвер.

Началось. То, о чём будут писать в учебниках. То, ради чего я здесь.

Смирнова я увидел мельком. Он пытался пробиться к трапу, лицо искажено страхом, он что-то кричал, но его не слышали. Матросы схватили его, развернули. Блеснул штык. Удар. Смирнов упал лицом вниз и больше не двигался.

Я не пытался его спасти. Не мог. Кругом творился хаос, и мой собственный выбор ещё не был сделан.

Справа у надстройки молодой офицер с безумными от страха глазами целился в наступающих матросов. Руки дрожали, но он навёл ствол на ближайшего – почти мальчишку, который даже не понял, что сейчас умрёт. Я выстрелил первым.