Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11
Слово ч.2

Я думал о Люльке. О том, как она смотрела на меня после речи. И о том, что Мария осталась во Владивостоке. Прошлая жизнь отдалялась всё дальше, словно берег за кормой. Но иногда я ещё чувствовал вкус того чая с травами и сладкого от сахара, положенного Морозовым сверх уставной нормы.

Я поднялся на мостик и попросил Матюшенко дать сигнал к общему сбору. Через десять минут палуба была забита матросами: почти семьсот человек, уставших, но решительных. Красный флаг полоскался над ними в свете прожекторов. Лица были разные: кто-то смотрел с надеждой, кто-то с затаённым страхом, кто-то с угрюмой решимостью людей, которым уже нечего терять. За их спинами сгрудились гости с берега: Фельдман, Березовский, Плесков и Люлька, державшаяся чуть в стороне.

Я вышел вперёд и поднял руку. Гул стих не сразу – пришлось подождать, пока последний шепот угаснет в задних рядах.

– Товарищи, – начал я, стараясь говорить так, чтобы слышали все. – Завтра на рассвете на нас выйдет целая эскадра. Их послали подавить восстание и вернуть нас в строй, ну или уничтожить. Я не буду врать и говорить, что всё будет легко.

По толпе прошёл ропот. Кто-то выкрикнул:

– Сколько их?

– Достаточно, чтобы разнести нас в щепки, если они откроют огонь.

Ропот усилился, матросы загудели. Я подождал, пока стихнет, и продолжил:

– Но я здесь не для того, чтобы вас пугать. Я здесь, чтобы сказать: они не будут стрелять. На тех кораблях такие же матросы, как и вы. Они едят тот же гнилой борщ, получают те же плети, ненавидят тех же офицеров. Они наши братья.

– Откуда ты знаешь⁈ – выкрикнул кто-то из середины толпы, кажется, тот самый молодой матрос, что рвался добить раненого офицера.

– Я знаю, потому что сам был на их месте! – рявкнул я, и толпа снова притихла. – Я служил на «Бравом», прошёл Цусиму, видел, как матросы умирают за царя, которому на них плевать. И я знаю: когда они увидят наш красный флаг, они не откроют огонь. Потому что этот флаг – он и их тоже. Просто они ещё не поняли.

– А если всё-таки откроют? – спросил Матюшенко у меня за плечом.

– Тогда мы примем бой, – ответил я спокойно. – Но сначала мы сделаем всё, чтобы этого не случилось.

Я обвёл глазами толпу. Они слушали внимательно, напряжённо. Каждое слово имело значение.

– План такой. Завтра на рассвете мы выходим из Одессы. Идём прямо на эскадру под красным флагом без попытки атаковать. Мы должны показать, что мы не пираты и не бунтовщики, а революционные моряки, которые борются за свои права. И когда они это увидят, они присоединятся.

– А если не присоединятся? – выкрикнула Люлька. Она стояла, скрестив руки, и смотрела с вызовом. – Если просто пройдут мимо? Или откроют огонь? У вас есть запасной план, товарищ Туманов?

– Запасной план всегда есть, – ответил я, не поведя бровью. – Но он вам не понравится.

– А именно?

– Обстрелять Одессу и уйти в Румынию, – сказал я с ледяным спокойствием. – Как предлагают некоторые.

Люлька вскинулась. По толпе прокатился смешок – видимо, матросы уже поняли, кого я имею в виду. Я не дал ей ответить:

– Но я считаю, что обстрел города это глупость и преступление. В Одессе живут рабочие, их жёны, их дети. Те самые рабочие, которые вчера бесплатно грузили нам уголь. Если мы откроем по ним огонь, мы потеряем всё. Мы станем врагами для тех, кто мог бы стать союзниками. Мы станем теми, кого сами свергли.

– Правильно! – крикнул кто-то из матросов, и его поддержали.

Я продолжал:

– Но это не значит, что мы будем сидеть сложа руки. Завтра мы должны быть готовы ко всему. Поэтому я приказываю: орудийным расчётам занять места, но без команды не стрелять. Если эскадра откроет огонь – ответим. Если нет – мы пройдём сквозь строй под красным флагом, и тогда нас станет больше.

– А с чего такая уверенность? – спросил Березовский, подавшись вперёд. – Вы сказали, что к нам присоединятся другие корабли. Откуда такая уверенность?

– Я не уверен, – честно ответил я. – Но среди матросов эскадры есть наши товарищи. Они ждали сигнала, и наш красный флаг будет этим сигналом.

– А если офицеры попытаются помешать? – продолжал допытываться Березовский. – Они же не сдадутся просто так.

– Тогда мы поднимемся на борт и поможем товарищам разоружить офицеров, – сказал я жёстко. – Без лишней крови, если возможно. Но если кто-то попытается сорвать восстание – пусть пеняет на себя.

Толпа загудела. Вопросы посыпались со всех сторон, люди перебивали друг друга, кричали, махали руками. Я отвечал коротко, прямо, стараясь не уходить в дебаты. Люлька попыталась вставить что-то про решительные действия, но её перебил старый матрос с нашивками квартирмейстера:

– А куда потом? Ну, присоединится корабль или два, и что дальше? Куда пойдём?

– Сначала в Феодосию, – ответил я. – Пополним запасы. Потом дальше. Нам нужно оружие, топливо, связь с берегом. Но главное – ядро, вокруг которого объединятся другие корабли. «Потёмкин» станет этим ядром. Мы создадим Плавучую базу революции – и тогда с нами будут считаться. И царь, и его адмиралы.

Тишина. Потом одинокие хлопки, быстро переросшие в овацию. Это был не триумф, а скорее выражение готовности идти за тем, кто знает, что делать. Матюшенко подошёл и тихо спросил:

– Ты это всё серьёзно?

– Абсолютно, серьёзно как никогда в жизни.

Я дождался, пока овация стихнет, и закончил:

– Завтра мы выходим в море. Отдыхайте, проверьте орудия. И помните: мы не просто бунтовщики. Отныне мы – ядро будущей революционной эскадры. Пусть те, кто нас боится, дрожат. А те, кто ждёт, – верят.

Матросы расходились молча. Я остался на палубе, глядя на звёзды. Завтра решится всё.

Рассвет 17 июня выдался серым и туманным. Горизонт тонул в дымке, и когда сигнальщик прокричал: «Дымы! Вижу дымы по правому борту!» – я не сразу разглядел их. Но через минуту и сам увидел: четыре, пять, шесть дымных столбов медленно вырастали над водой. Эскадра.

– Боевая тревога! – скомандовал Матюшенко, и по палубе прокатился топот сотен ног.

Матросы разбегались по боевым постам, орудийные расчёты занимали места у шестидюймовок. На мостике было тихо – только ветер свистел в снастях да глухо гудели машины. Я стоял рядом с Матюшенко и вглядывался в приближающиеся силуэты. «Три Святителя», «Двенадцать апостолов», «Георгий Победоносец» – я узнавал их по трём трубам, по характерным обводам. Четвёртым шёл крейсер, за ним несколько миноносцев. Вся эскадра, которую адмирал Кригер собрал за двое суток чтобы подавить мятеж.

– Идут развёрнутым строем, – негромко произнёс Матюшенко. – Как на параде.

– Пусть идут. Мы встретим их по-своему, как планировали.

Я обернулся к сигнальщику:

– Поднять красный флаг на всех мачтах. Передать на миноносец: «Держаться за нами. Без приказа не стрелять».

– Есть!

Через минуту над «Потёмкиным» взвились красные полотнища – огромные, яркие, видимые за несколько миль. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сейчас или никогда.

Броненосец набрал ход и двинулся прямо на эскадру. Расстояние сокращалось медленно, но неотвратимо. В тишине, повисшей над палубой, слышны были только гул машин да плеск волн о броневой пояс. Матросы замерли у орудий, лица напряжены: кто-то крестился, кто-то сжимал кулаки.

Я смотрел на приближающуюся эскадру и думал, что история, которую я знал, вершится прямо сейчас. Но вот как именно это произойдёт, что скажут матросы на других кораблях, как поведут себя офицеры, – этого я не знал. И от этого было не по себе.

– Расстояние? – спросил Матюшенко.

– Двадцать кабельтовых, – ответил дальномерщик.

– Пятнадцать.

– Десять.

Эскадра приближалась. Я уже различал лица матросов на палубах других кораблей. Они стояли у орудий, но не стреляли. Они смотрели на нас, на красные флаги, на решительные лица наших моряков, на броненосец, идущий прямо на них без единого выстрела.

– Восемь кабельтовых.

И тут что-то произошло. На «Трёх Святителях» матросы вдруг отошли от орудий. Офицер что-то кричал им, размахивая револьвером, но они не слушались. На «Двенадцати апостолах» творилось то же самое. А на «Георгии Победоносце» вдруг взвился красный флаг.

– Смотрите! – закричал кто-то из наших. – «Георгий» с нами!

По палубе прокатился вздох облегчения, кто-то засмеялся, кто-то захлопал в ладоши. Но я не радовался. Я знал, что будет дальше: если офицеры «Георгия» сохранят контроль хоть над частью команды, они посадят корабль на мель. Этого нельзя было допустить.

– Афанасий Николаевич, – повернулся я к Матюшенко. – Мне нужна шлюпка. Я иду на «Георгий».

– Зачем?

– Убедиться, что они не передумают. И помочь разоружить офицеров, если понадобится.

Матюшенко колебался секунду, потом кивнул:

– Возьми десяток матросов и будь осторожен, товарищ Туманов.

Шлюпку спустили за несколько минут. Мы подошли к «Георгию» с кормы и поднялись на борт. Нас встретили матросы: возбуждённые, раскрасневшиеся, с красными повязками на рукавах. Я сразу понял: они ждали нас. Ждали сигнала.

– Товарищи! – крикнул я, ступив на палубу. – «Потёмкин» приветствует вас! Отныне вы часть революционной эскадры!

Ответом был громовой крик. Матросы «Георгия» обступили меня, жали руки, хлопали по плечам. Я говорил с ними быстро и прямо: офицеры попытаются вернуть контроль, нужно немедленно разоружить тех, кто не с нами, и запереть их в каютах. Действовать вместе, как единый кулак.

– А что с офицерами? – спросил пожилой матрос с нашивками квартирмейстера.

– Тех, кто готов присоединиться, принять как товарищей. Тех, кто попытается стрелять в своих, – разоружить и запереть. Без лишней крови. Мы не убийцы, мы революционеры. И мы должны показать, что отличаемся от них.

Через час офицеры «Георгия» были обезоружены. Те, кто не сопротивлялся – согласились принять сторону восставших. Среди них оказался инженер-механик Александр Коваленко, который, как я знал из истории, позже напишет, что «матросу живётся совсем неплохо». Остальных заперли в каютах, выставив охрану.

Я вернулся на «Потёмкин» к полудню. Эскадра Кригера, так и не открыв огонь, ушла в Севастополь. «Немой бой» был выигран. Восстание получило второй броненосец. Теперь у нас была сила, теперь у нас был шанс, и всё зависело от того, сумеем ли мы этим шансом воспользоваться.

К вечеру, когда суматоха улеглась, я собрал всех в кают-компании «Потёмкина». Матюшенко сидел во главе стола, сложив руки. Рядом Фельдман, Березовский, Плесков, ещё несколько человек из судовой комиссии. Люлька стояла у двери, прислонившись спиной к переборке, и курила, пуская дым в приоткрытый иллюминатор. Все были уставшие, взвинченные, но довольные – сегодня мы выиграли без единого выстрела. «Георгий Победоносец» покачивался на волнах в полукабельтове от нас, и его красный флаг был виден в сгущающихся сумерках.

Я вошёл последним, закрыл дверь и оглядел собравшихся. Лица хмурые, но в глазах горел тот особый огонь, который бывает у людей, только что избежавших смерти и потому готовых на всё.

– Товарищи, – начал я, не садясь. – Мы выиграли сегодня. Без боя, без крови. Эскадра ушла, «Георгий» с нами. Но это только начало, и я должен задать вам один прямой вопрос.

Я обвёл всех взглядом и продолжил:

– Любое восстание, любая революция должны иметь одного вождя. Не комитет, который спорит до хрипоты. Не собрание, которое голосует. Одного человека, который берёт на себя ответственность и говорит: «Мы идём туда. Мы делаем это». Если у кого-то из вас есть чёткий план – прошу, выступите сейчас. Я с радостью приму чужой план, если он окажется лучше моего. Я не рвусь в Наполеоны, я врач и я привык работать руками. Но я знаю: без единого руководства нас разобьют порознь.

В кают-компании повисла тишина. Все переглядывались. Матюшенко смотрел в стол. Фельдман нервно постукивал пальцами. Березовский поджал губы. Плесков, как всегда, молчал.

– Ну? У кого-то есть план?

Тишина затягивалась. Я видел, как они перебирают в голове варианты и не находят. Матюшенко храбрый мужик, но не стратег. Фельдман студент, умеет говорить, но не командовать. Березовский циник, предпочитает критиковать. Плесков боевик, а не вождь. Люлька остра на язык, но её радикализм сейчас опаснее бездействия.

– Значит, плана нет ни у кого, – констатировал я. – Тогда слушайте.

Я опёрся руками о стол и заговорил уже не как врач, а как человек, который видел смерть и не хочет, чтобы она пришла снова.

– Первое: мы идём в Феодосию. Нужен уголь, продовольствие и вода. Но главное оружие. Винтовки, патроны, револьверы. Всё, что можно передать рабочим дружинам на берегу. Революция не победит на море – она победит на суше, в портовых городах, руками рабочих. Мы должны стать для них Плавучей базой, арсеналом и штабом. Второе: мы формируем ядро будущей революционной эскадры. Два броненосца и миноносец уже есть, к нам присоединятся другие. Готовьте агитаторов – людей, которые поднимутся на борт любого корабля и объяснят матросам, за что мы боремся. Третье: связь с городами. Одесса только начало. Есть Николаев, Херсон, Ростов-на-Дону, Батум. Мы должны знать, где нас ждут и где поддержат. Четвёртое: никакой войны с собственным народом. Никакого террора, никаких обстрелов городов. Мы революционеры, а не пираты. Потеряем поддержку рабочих – проиграли. Пятое: Афанасий Николаевич Матюшенко – командующий на кораблях, он знает флот, команда верит. Но стратегическое руководство восстанием на мне. Я предлагаю свою кандидатуру в качестве политического руководителя. Если кто-то считает иначе говорите сейчас или молчите навсегда.

Я замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как волны бьются о борт. Первым заговорил Матюшенко. Он поднял голову и посмотрел мне в глаза:

– Я простой матрос. Могу вести корабль в бой, могу командовать орудиями. Но политика не моё. Туманов прав: нужен тот, кто видит дальше, чем на кабельтов вперёд. Я голосую за него.

И вдруг поднялся шум. Все заговорили разом, перебивая друг друга.

– Почему он будет нами командовать? – выкрикнул молодой матрос из судовой комиссии, которого я не знал по имени. – Он офицер! Китель снял, а повадки остались!

– Он спас нам жизнь сегодня! – возразил другой. – Если бы не его план, нас бы уже расстреляли!

– А что дальше? Феодосия? – Фельдман вскочил со стула. – Там порт, охрана, нас не пустят! Надо в Румынию, там безопасность!

– Безопасность – смерть для революции! – отрезал я. – Румыния это капитуляция. Нас интернируют, разоружат, и всё закончится. Мы станем беглецами, а не борцами!

– Но как мы захватим Феодосию? – Березовский грохнул кулаком по столу. – У нас три корабля и чуть больше тысячи человек! Этого мало для штурма!

– Мы не будем штурмовать, – ответил я. – Мы войдём под красным флагом. Если власти захотят крови – они её получат. Но они не захотят. Они видели, что случилось с эскадрой, они понимают, что мы сила.

– У нас ведь мало угля! – выкрикнул Плесков, который обычно молчал.

– Уголь будет, – отрезал я. – В Феодосии. А если нет – возьмём там, где есть. Мы уже взяли «Эмеранс», возьмём ещё.

Люлька, молчавшая всё это время, шагнула вперёд, и все обернулись к ней.

– А я вот что скажу, – произнесла она, и голос ее разрезал шум. – Туманов прав. Не во всём – я ему до конца не верю, не нравится мне его офицерская выправка. Но он прав в главном: нам нужен план и тот, кто этот план выполнит. Есть другой план? Выкладывайте. Нет? Тогда заткнитесь и дайте ему говорить.

Она обвела взглядом собравшихся. Никто не ответил. Она усмехнулась и снова прислонилась спиной к переборке, закуривая новую папиросу. Я поймал её взгляд и едва заметно кивнул. Она ответила тем же.

Матюшенко встал. В кают-компании снова наступила тишина. Он обвёл всех взглядом и произнёс:

– Значит, решено. Туманов – политический руководитель. Я – командую эскадрой. Кто против – скажите сейчас. Если нет, приступаем.

Против не высказался никто. Даже молодой матрос, кричавший про офицерские повадки, опустил глаза. Я выдержал паузу, потом кивнул:

– Хорошо. Тогда слушайте мой первый приказ…

И осёкся. Кают-компания замерла в ожидании, но я уже не видел этих людей – перед внутренним взором разворачивалась карта Чёрного моря. Я знал, что делать. Знал, куда идти, с кем говорить, где брать оружие. Весь план, который я обдумывал последние часы, наконец сложился, но я не мог рассказать его прямо сейчас. Сначала нужно было кое-что проверить, кое с кем переговорить.

Завтра. Завтра я расскажу им всё.

– Нет, – сказал я, опуская руку. – Слишком долго. Мы все устали, нам нужен отдых и свежие головы. Сейчас главное – Феодосия: уголь, провизия, вода. Остальное на завтра.

Я замолчал, глядя на карту. Где-то впереди лежала Феодосия – маленький порт, который мог стать ключом к победе. Если успеем. Если не предадут. Если я не ошибся.

– Завтра, – повторил я тише. – Завтра я расскажу, как мы победим. Или хотя бы как не проиграем. Этого пока достаточно.

В кают-компании было тихо. Матросы смотрели на меня, и в их глазах была надежда. Я повернулся и подошёл к иллюминатору. Тёмное море, а где-то там, впереди Феодосия, оружие, уголь, союзники.

Но думал о другом. О том, что только что взял ответственность за сотни жизней. О том, что план, который я предложу завтра, изменит ход истории – или погубит всех. О том, что Люлька, кажется, всё-таки поверила. И о том, что Мария осталась во Владивостоке, а я здесь, на другом краю земли, и наши пути, возможно, никогда не пересекутся.

Глава 12
Сутки в пути

Я вышел на палубу, когда колокола отбили третью склянку. Ночь стояла безлунная, а море чёрное, только отблески звёзд дрожали в воде. Ветер стих, броненосец шёл ровно, без качки, и после духоты кают-компании воздух казался ледяным. Я вдохнул полной грудью и только тут заметил, что не один.

Матюшенко стоял у планширя в нескольких шагах. То ли не услышал моих шагов, то ли сделал вид. Я подошёл и опустился на перевёрнутую бухту каната рядом с ним.

– Не спится?

– Не спится, – отозвался он.

Я набил трубку, предложил ему. Он отказался, и я закурил один. Мы долго молчали, глядя на море. Матюшенко заговорил первым, и голос у него был слегка взволнованный:

– Я простой матрос, Семён Семёнович. Из крестьян. Всю жизнь на кораблях, с двенадцати лет. Думал выслужусь, может, боцманом стану. А теперь… – он усмехнулся и покачал головой. – А теперь я командую эскадрой.

– Хорошо командуешь. Немой бой мы выиграли без единого выстрела.

– Это ты выиграл. – Он посмотрел на меня в упор. – Твой план был, не мой. Я только делал, что ты говорил.

– Значит, выиграли вдвоём.

Он снова замолчал. Я докурил трубку и уже хотел уходить, когда он заговорил снова – тише и совсем другим тоном, не командирским, а человеческим:

– Мне страшно.

Я замер.

– А чего ты боишься?

– Да… Всего. – Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не замечал раньше за маской угрюмой решимости: усталость; страх; сомнение. – Когда мы подняли бунт, я думал нас расстреляют через час. Мы же не знали, выживем ли. А теперь нас больше тысячи, целая эскадра. Люди в Одессе на нас молятся. Рабочие уголь бесплатно грузят. И я…

Он осёкся.

– И ты боишься, что не справишься, – закончил я за него.

– Да. – Он кивнул. – Боюсь. Мы заварили кашу, а как её расхлёбывать никто не знает. Я не стратег и не политик, я простой матрос. А за мной люди идут. Понимаешь? Они верят мне. Думают Матюшенко знает, что делать. А я не знаю.

Я выбил трубку и сунул её в карман.

– Хочешь, скажу тебе кое-что, Афанасий Николаевич? То, что я редко кому говорю.

Он кивнул.

– Я тоже боюсь.

Он посмотрел с недоверием:

– Ты? Ты же спокоен, как удав. Сегодня на собрании я думал, ты их всех в бараний рог скрутишь.

– Спокойствие это не отсутствие страха. Это умение его контролировать. Я много раз видел смерть совсем рядом и понял одну вещь: страх не убивает. Убивает паника. Убивает бездействие. А страх – он как огонь. Можно в нём сгореть, а можно разжечь так, чтобы он освещал путь.

Матюшенко слушал, не перебивая.

– Ты хороший командир, Афанасий. Команда тебе верит и я тебе верю. А я людей насквозь вижу. Я бы не пошёл за тем, в ком не уверен.

– Ты странный человек, Туманов, – сказал он после паузы. – Говоришь, как профессор какой-то, или как поп. Только попы про Бога, а ты про людей.

Я усмехнулся:

– Я просто много читал.

– Врёшь ведь.

– Вру, – согласился я. – Но это не отменяет того, что сказанное чистая правда.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

– А что будет, если у нас не получится? Если Феодосия не примет? Если эскадра вернётся?

– Тогда мы умрём. Но умрём с честью. Как люди, которые боролись за свою свободу. А не как рабы, которые жрали гнилое мясо.

Матюшенко долго смотрел на меня, потом медленно кивнул:

– Ладно. Будь по-твоему.

Я поднялся:

– Иди спать. Завтра тяжёлый день.

– Ты тоже.

Я пошёл к трапу, но у двери обернулся:

– И вот ещё что. Ты не простой матрос. Ты командир эскадры, не забывай об этом.

Он ничего не ответил, но я видел, как его спина чуть выпрямилась.

В каюте сон не шёл. Слова Матюшенко вертелись в голове: человек, на которого сейчас смотрит вся Одесса, напуган так же, как и любой из нас. Просто он лучше это скрывает. Как и я. Как и любой, кто берёт на себя ответственность за чужие жизни. Я закрыл глаза. Завтра нужно будет много говорить, убеждать, спорить. А пока тишина и я волен ей насладиться, не ностальгирая по старой жизни. Только звёзды над мачтами и чёрное море за бортом. И где-то впереди Феодосия, о которой я знаю лишь то, что читал в книгах, которые напишут уже после моей второй смерти.

Утро началось с того, что я собрал всех в кают-компании. Не дожидаясь завтрака, послал вестового за Матюшенко, Фельдманом, Березовским, Плесковым и Люлькой. Когда они вошли – заспанные, хмурые, переглядывающиеся, – я уже стоял у карты Чёрного моря, висевшей на переборке.

– Садитесь, товарищи. Разговор будет долгий.

Они расселись. Матюшенко во главе стола, как и положено командиру. Люлька у двери, готовая выскользнуть при первой необходимости. Фельдман устроился ближе к свету, поправляя запотевшие от утренней сырости очки. Березовский тяжело опустился на стул, скрестив руки. Плесков сел последним, привалился спиной к переборке и сразу закрыл глаза – но я знал, что он слушает.

– Итак, – я постучал пальцем по карте. – Мы идём в Феодосию. Примерно двести пятьдесят миль, при нашем ходе – чуть больше суток. За это время нужно решить несколько вопросов. Первое: как войти в порт. Второе: где взять уголь. Третье: где взять оружие. Четвёртое: что делать с миноносцем.

– А что с ним не так? – Фельдман поднял голову.

– С ним всё так. Вопрос в том, уверены ли мы в его команде.

Березовский хмыкнул:

– Вот это правильный вопрос и я как раз хотел его поднять. Миноносец присоединился к нам не от хорошей жизни. Они увидели, что мы перебили офицеров, и решили не рисковать. Это не убеждённость, это страх. А страх плохой союзник.

– Ты предлагаешь их разоружить? – спросил Фельдман.

– Я предлагаю не делать вид, что у нас всё в порядке. Конкретно я бы перевёл туда часть наших людей, кому мы доверяем, и забрал оттуда тех, кто может выкинуть фортель. Хотя бы на время.

– То есть ты хочешь разбить команду? – в голосе Фельдмана зазвенело возмущение. – Это не по-товарищески!

– А по-товарищески – это когда тебе в спину стреляют? – Березовский повысил голос. – Ты всё о высоких материях думаешь, а я о том, как до Феодосии дойти и не сдохнуть по дороге.

– Товарищи, – Матюшенко поднял руку, и все замолчали. – Давайте по порядку. Семён Семёнович, что думаешь?

Я взял паузу. Все взгляды скрестились на мне.

– Думаю, правы оба. И Березовский, который хочет безопасности, и Фельдман, который хочет сохранить единство. Но есть третий путь.

– Какой? – Люлька подалась вперёд, и я увидел в её глазах знакомый острый блеск.

– Мы пойдём на миноносец сами, все вместе. Проведём агитацию, поговорим с командой, узнаем, чем они дышат. А потом предложим добровольную ротацию: кто хочет перейти на «Потёмкин» – милости просим. Кто хочет остаться – остаётся. И отправим туда пятерых наших для укрепления команды.

– А если они не согласятся? – спросил Березовский.

– Тогда мы узнаем об этом сейчас, а не в бою. Лучше здесь, в открытом море, чем когда на горизонте покажется эскадра Кригера.

Плесков открыл глаза всего на секунду, но этого хватило, чтобы произнести:

– А если кто-то попытается саботаж устроить?

– Тогда примем меры, но сначала дадим людям шанс. Мы не офицеры, чтобы наказывать без разбора. Мы революционеры и должны быть лучше их.

Люлька усмехнулась:

– Красиво говорите, товарищ Туманов. Прямо как на митинге.

– Это не митинг, а совещание штаба. И я жду от вас не аплодисментов, а предложений.

Она чуть покраснела, но не отвела взгляда. Фельдман воспользовался паузой:

– А что насчёт Феодосии? Как войдём в порт? Там береговая охрана, жандармы могут открыть огонь.

– Могут, но не откроют. Мы войдём под красным флагом, без выстрелов. Сначала диалог, потом сила. Если власти Феодосии увидят, что мы готовы к переговорам, они не станут рисковать. Они знают, что нас поддержат рабочие.

– А если не поддержат? – не унимался Фельдман.

– Тогда будем действовать по обстановке. Но сначала уголь. Без топлива мы просто мишень. В порту должны быть корабли с углём. Мы захватим такой и будет нам уголь на всю эскадру.

– А оружие? – спросил Березовский.

– На рейде стоит пароход «Мария». На нём груз винтовок и патронов, предназначенный для Севастополя. Мы его перехватим.

– Откуда ты знаешь? – Люлька прищурилась.

– У меня есть источники. Этого пока достаточно.

Она хотела возразить, но Матюшенко опередил:

– А что с людьми? Сколько матросов пойдёт на высадку?

– Сто человек, вооружённых. Остальные останутся на борту, чтобы в случае чего открыть огонь. Но до этого, я надеюсь, не дойдёт.

– А кто пойдёт на берег? – спросил Фельдман.

– Ты пойдёшь. Умеешь говорить с людьми. Березовский будет следить за порядком. Плесков обеспечит безопасность. Матюшенко останется на борту командовать эскадрой. Люлька… – я повернулся к ней. – Ты пойдёшь со мной.

– Почему я? – она подняла бровь.

– Потому что ты не боишься говорить то, что думаешь. А нам понадобится человек, который не станет молчать, если что-то пойдёт не так.

Она хмыкнула, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки:

– Ладно, товарищ Туманов, согласна.

На этом совещание закончилось. Все поднялись, переговариваясь вполголоса. Я задержал Матюшенко:

– Ну что, как тебе?

– Нормально. Только вот что, Туманов. Ты говоришь с ними, будто всю жизнь митинги проводил. Откуда это в тебе?

– Я же сказал: много читал.

Он покачал головой, но ничего не ответил.

Я вышел на палубу последним. Солнце уже поднялось над горизонтом, и море сверкало так, что глазам было больно. Где-то впереди, за этой сверкающей гладью, лежала Феодосия – и уголь, и оружие, и судьба восстания, которую я должен был изменить.

Шлюпка стукнулась о борт миноносца, и я первым ухватился за штормтрап. Подъём был недолгим – миноносец сидел низко и палуба была мокрой от утренней волны. Я перемахнул через планшир и огляделся.

Команда уже собралась – человек шестьдесят, плотной группой. Стояли, переглядывались, перешёптывались. Лица настороженные, но не враждебные. Так смотрят люди, когда не знают, чего ждать: суда или похвалы. Офицеров среди них не было – кого-то скинули за борт ещё четырнадцатого, кого-то заперли в каютах. Но красного флага на мачте я не заметил, и это насторожило.

– Товарищи, – начал я, когда за моей спиной на палубу поднялись Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков и Люлька. – Мы пришли поговорить. Без оружия, без угроз. Как равные с равными.

Матросы молчали. Вперёд вышел один постарше, с погонами квартирмейстера и шрамом через всю щёку. Он явно был у них за старшего.

– Мы слушаем, – сказал он глухо.

Я обвёл взглядом всю команду и начал говорить. Не торопясь, без пафоса, просто и прямо. О том, что мы одна эскадра, что вместе начали это дело и только вместе сможем его закончить. Что никто никого не собирается разоружать или наказывать. Что все равны. Что каждый голос имеет значение. Что мы не офицеры, чтобы командовать, – мы товарищи, которые взяли на себя ответственность, потому что кто-то должен был это сделать.

– И поэтому мы здесь. Чтобы услышать вас, ответить на вопросы и предложить участие – полное, на равных правах.

Тишина. Потом квартирмейстер спросил:

– А что значит «полное участие»?

– Это значит, что вы не просто идёте за нами в кильватере, а участвуете в решениях. Мы предлагаем добровольную ротацию: пятнадцать матросов отсюда перейдут на «Потёмкин», чтобы увидеть, как устроено управление эскадрой. И пятнадцать наших товарищей – вон они, ждут в шлюпке – перейдут к вам, чтобы помочь и усилить команду. Не для контроля. Для единства.

Матросы зашевелились, зашептались. Квартирмейстер молчал, и я понял: сейчас решающий момент.

Тут вперёд выступил Фельдман. Снял очки, протёр нервным жестом и заговорил горячо, сбивчиво, но искренне:

– Товарищи! Это не бунт, это начало великой борьбы за свободу рабочего класса! Мы идём в Феодосию не ради наживы, а чтобы раздобыть оружие для наших братьев, которые задыхаются под пятой самодержавия! Мы строим новый мир – справедливый, свободный от гнёта офицеров и капиталистов! И вы можете стать частью этого мира, не пешками, а творцами!

Березовский хмыкнул:

– Короче, товарищи, нам нужны люди, которым можно доверять. Вы такие или мне показалось?

Плесков, как всегда, ничего не сказал, но его тяжёлый взгляд, медленно обводивший лица матросов, говорил больше любых слов: мы вам верим, но если что спрос будет строгий.

Люлька добавила резко:

– Мы не обещаем лёгкой жизни. Будет трудно. Будет опасно. Но мы обещаем, что вы больше никогда не будете жрать гнилое мясо по приказу тех, кто считает вас быдлом. Вы станете свободными людьми.

Матросы загудели. Кто-то выкрикнул:

– А чего ж вы сразу-то не сказали? Мы думали, вы нас под конвоем держать будете!

– Мы никого не держим, – ответил я. – Кто хочет уйти может уйти. В Одессе, в Феодосии, где угодно. Но если остаётесь, то остаётесь добровольно. И мы будем вам братьями.

Квартирмейстер со шрамом вдруг шагнул вперёд, вытянулся и отдал честь по старой привычке. Потом осёкся, опустил руку:

– Ладно. Будь по-вашему. Кто хочет перейти на «Потёмкин» шаг вперёд.

Вышли пятеро. Ещё двое колебались, переглядывались, потом тоже шагнули. Семь человек.

Я пожал руку квартирмейстеру и пообещал, что мы ещё вернёмся к разговору. Потом, когда уже разместили новоприбывших, распределили обязанности и убедились, что на миноносце подняли красный флаг – на этот раз добровольно, – мы вернулись на «Потёмкин». В шлюпке Люлька вдруг сказала, ни к кому конкретно не обращаясь: