Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Я опустился на колени рядом с Яшкой. Он дышал тяжело, прерывисто, и кровь уже не текла – она пульсировала толчками, яркая, алая. Брыжеечная артерия. Без операции он умрёт через полчаса.

– Носилки. Всех раненых на борт. Яшку в лазарет. Передайте на «Потёмкин»: пусть готовят операционную.

Я посмотрел на Люльку. Она стояла у борта, глядя в море, и курила, пуская дым через нос.

– Ты мне нужна в операционной.

– Я ассистировать не умею.

– Научишься. Пошли.

Она помолчала, потом кивнула и двинулась за мной к шлюпке. Я не знал, сможет ли она держать себя в руках. Но сейчас мне было всё равно. У меня был раненый, у меня была работа. Обо всём остальном: о неповиновении, о ярости, о чувстве собственного бессилия – я подумаю потом.

Лазарет «Потёмкина» встретил меня запахом карболки и крови. Двенадцать коек, операционный стол в центре, аптечный шкаф. Кто-то из санитаров уже навёл здесь порядок после бунта.

Яшку переложили на стол. Он был без сознания, лицо серое, пульс нитевидный. Пуля прошла навылет через брыжейку, задела тонкую кишку, кровь заполняла брюшную полость.

– Свет. Таз. Горячую воду. Инструменты прокипятить. Быстро.

Санитары засуетились. Люлька молча встала у изголовья. Я вымыл руки – щётка, зелёное мыло, спирт. Пальцы не дрожали. Это было единственное, что сейчас имело значение.

– Ты раньше ассистировала?

– Нет.

– Тогда делай, что говорю, и не падай в обморок. Если станет дурно – отойди к стене. Мне нужны руки.

– Я не упаду.

Я взял скальпель.

Лапаротомия. Разрез по белой линии живота. Кожа разошлась, я углубился в подкожную клетчатку. Кровь заливала поле, санитар промокал её тампонами. Брюшная полость была заполнена кровью.

– Тампонами. Убирайте.

Вошёл в брюшину. Брыжеечная артерия задета, тонкая кишка пробита в двух местах. Содержимое кишечника смешалось с кровью, запах ударил в нос такой, что я на секунду задержал дыхание.

– Физраствор. Промыть.

Промыл. Наложил зажим на артерию – кровотечение остановилось. Теперь кишка. Я иссек повреждённый участок, наложил анастомоз конец-в-конец. Шёлк, крохотные стежки, каждый узел с двойным захватом.

Прошёл час. Второй. Яшка лежал неподвижно, пульс то появлялся, то пропадал. Я влил ему остатки физраствора, но понимал – этого мало. Нет донорской крови, нет антибиотиков, нет ничего, что могло бы спасти его в моём времени.

На третьем часу пульс пропал. Я стоял с иглой в руке и смотрел, как его лицо становится серым, как губы синеют, как грудь перестаёт подниматься. Я сделал всё, что мог и этого оказалось мало.

Я отложил иглу.

– Время смерти четырнадцать часов двенадцать минут. Причина – острая кровопотеря вследствие проникающего ранения брюшной полости. Запишите в журнал.

Никто не ответил. Санитары молчали. Люлька стояла у стены, и я видел, как её рука, лежавшая на револьвере, чуть дрожит.

Я вышел в коридор и прислонился спиной к переборке. Руки чистые, вымытые, но всё равно в крови. Всегда в крови. Чиж умер. Матрос с «Бравого» умер. Яшка умер. У каждого врача есть своё кладбище, и моё пополнялось с пугающей скоростью.

– Туманов, – голос Люльки раздался за спиной.

Я не обернулся.

– Ты сделал всё, что мог.

– Все так говорят. И что толку то? Он мёртв.

– Он сам виноват. Если бы он не выстрелил…

– Виноват, – перебил я. – Он виноват. И конвоиры, которые открыли ответный огонь, – виноваты. И капитан, который отказался открыть трюм, – виноват. И ты, которая добила пленных, – виновата. И я, который не смог его спасти, – виноват. Только мёртвым от этого не легче.

Я обернулся. Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела на меня с той самой колючей, резкой прямотой, которую я уже успел оценить.

– Ты странный человек, Туманов. Другие командиры не винят себя за каждую смерть.

– Я не командир… И каждая смерть на моём столе это мой личный провал.

Я оттолкнулся от переборки и пошёл на палубу. Мне нужен был воздух. И время подумать. Потому что это было только начало, и я знал дальше будет только хуже.

А ещё я думал о том, что на корабле нужен ещё один врач. Не санитар, не фельдшер, а полноценный доктор. Команда росла, а я не мог разорваться между лазаретом, штабом и высадками. Может, в Феодосии найдётся человек, готовый присоединиться.

А пока я стоял на палубе, смотрел на город, который только что стал нашим, и думал о том, какой ценой даются победы.

Я вышел на палубу после операции и долго стоял у леера, глядя на порт. Внизу кипела работа: матросы перегружали уголь с захваченного склада, таскали ящики с патронами, перекрикивались. Обычная суета после боя. Город замер – жители попрятались, только редкие фигуры мелькали в переулках, наблюдая издалека.

Я чувствовал себя выжатым до дна. Операция, смерть Яшки, неповиновение Люльки: всё наслоилось и превратилось в глухую, ноющую усталость. Я смотрел на суету внизу и думал: уголь мы захватили, оружие захватили, а что делать дальше всё ещё не знаем.

– Товарищ Туманов!

Глава 15
Кровь и уголь ч.2

Я обернулся. Ко мне быстрым шагом шёл Фельдман – всклокоченный, с горящими глазами, в одной руке какой-то листок, другой размахивает. За ним, чуть отставая, шагали Березовский и Плесков. У всех троих был вид, будто они только что открыли философский камень.

– Вы только посмотрите! – Фельдман сунул мне листок. – Это то, что нам нужно!

Листок был мятый, с неровными краями, но текст на нём отпечатан чётко: «Товарищи рабочие! Бросайте работу! Выходите на улицы! Долой самодержавие!» Дальше шёл мелкий шрифт, но я не стал вчитываться.

– Что это?

– Листовка! – Фельдман сиял. – Одесские товарищи печатали. Я раздобыл, да всё не было времени показать. Смотрите – это же гектограф! Простейшая технология: желатин, глицерин, чернила. Можно печатать до ста копий с одной формы! Мы можем наладить выпуск прямо здесь, в порту!

Я перевернул листовку в руках. Идея была чертовски верной, и я мысленно обругал себя за то, что сам до неё не додумался. В Одессе мы только говорили, и слова рассеивались как дым. А здесь можно было наладить целую типографию – кустарную, примитивную, но свою.

– Это хорошо. Очень хорошо. А чернила? Бумага?

– Бумагу найдём в портовой конторе, – вставил Березовский. – Чернила тоже. Желатин нужно покопаться в аптечных складах, но это решаемо.

– Нужен текст, – я повертел листовку. – Не такой, как здесь – слишком общий. Нам нужно написать о том, что произошло здесь. Что мы захватили уголь и оружие. Что мы не пираты, а освободители. Что мы призываем рабочих создавать свои советы.

– Я напишу! – тут же вызвался Фельдман. – Я умею. У меня опыт.

– Хорошо. Тогда за дело. Найдите помещение в порту, чтобы недалеко от кораблей. Организуйте людей. И… – я осёкся. В голову пришла мысль, которую я не мог не высказать. – Нам нужна газета. Не просто листовки, а регулярное издание. Что-то вроде «Искры», но для матросов. Чтобы каждый член экипажа мог прочесть или хотя бы послушать, если неграмотный. Чтобы там были новости с берега, сводки, приказы штаба.

– Газета… – Фельдман замер, и я видел, как его глаза загораются ещё ярче. – Это же колоссально! Это будет орган революции на флоте! Печатный орган!

– Все так, но к этому вопросу нужно будет подойти серьезнее.

– Предлагаю обсудить все вместе после дел.

– Так и поступим.

Через два часа в портовой конторе, которую мы заняли под временный штаб, кипела работа. Фельдман разыскал где-то целую коробку желатиновой массы – ему отдал её местный аптекарь из сочувствующих – и теперь колдовал над ней, смешивая с глицерином и разогревая на спиртовке. Березовский резал бумагу. Плесков молча стоял у двери, прислонившись к косяку, и наблюдал с видом человека, готового в любой момент отразить атаку жандармов.

Текст листовки мы обсуждали впятером: я, Фельдман, Березовский, Люлька и подошедший Матюшенко. Спорили до хрипоты. Фельдман настаивал на обширной политической программе. Березовский требовал конкретных лозунгов. Люлька хотела призывов к оружию. Матюшенко молчал, но когда его спросили, ответил коротко: «Пишите правду. Остальное приложится».

Я предложил компромисс: листовка должна быть короткой, ясной и бить в точку. Никаких длинных теорий. Только факты. Только то, что произошло здесь и сейчас. И призыв к созданию Совета рабочих депутатов.

На том и порешили. Фельдман склонился над бумагой, и через полчаса первый оттиск был готов. Текст гласил:

«Товарищи рабочие! Эскадра восставших броненосцев „Потёмкин“ и „Георгий Победоносец“ вошла в порт Феодосии. Мы захватили уголь и оружие. Мы не грабители – мы ваши братья. Мы боремся за вашу свободу. Присоединяйтесь! Создавайте свои Советы! Да здравствует революция!»

Я перечитал и кивнул:

– Печатайте. Сколько успеете до митинга.

– Успеем сотню, – пообещал Фельдман. – А к вечеру ещё больше.

– Тогда за работу. Митинг начинаем через час.

Я вышел из конторы на свежий воздух. Над портом висело облако угольной пыли, и в его серой дымке красный флаг на мачте «Потёмкина» казался особенно ярким. Где-то впереди, на площади, уже собиралась толпа – я слышал отдалённый гул голосов. Через час мне предстояло говорить. Снова. И на этот раз по-другому – без ленинского пафоса, без высоких слов. Просто и прямо. Как врач говорит с пациентом о серьёзном диагнозе.

Я докурил трубку и направился к площади.

К тому моменту, как я вышел на площадь, там уже собралось человек триста, не меньше: портовые рабочие, грузчики, железнодорожники из депо, несколько лавочников, любопытные мальчишки на фонарных столбах, а в задних рядах – женщины в платках, прижимавшие к себе детей. Гул голосов висел над площадью, как пчелиный рой.

Я поднялся на импровизированную трибуну – перевёрнутый ящик у стены пакгауза – и оглядел толпу. В голове пронеслась мысль: в Одессе я говорил с пафосом, и это сработало. Но сейчас, глядя на эти лица – простые, обветренные, усталые, – я понимал, что здесь нужно другое. Вспомнил, как один старый командир в ЧВК сказал: «С бойцами не надо красиво. С бойцами надо честно».

– Товарищи, – начал я негромко, и гул стих. – Я не буду говорить долго. Я не поп и не политик. Я врач. И я видел смерть, много смерти. Так много, что мне надоело её видеть.

Толпа замерла. Я продолжал:

– Нас называют бунтовщиками. Нас называют пиратами. Нас называют изменниками. Но кто мы на самом деле? Мы – такие же, как вы. Матросы, рабочие, крестьяне. Мы те, кто воевал за царя и получил за это гнилое мясо. Мы те, кто работал по шестнадцать часов в сутки и получал за это гроши. Мы те, кого расстреливали за правду.

По толпе прокатился ропот. Я обвёл глазами лица и увидел то, что и ожидал: не восторг, не слепую веру, а настороженное, сдержанное внимание. Эти люди не привыкли верить словам – они привыкли верить делам.

– Сегодня мы вошли в ваш порт. Мы захватили уголь. Мы захватили оружие. Но мы не тронули ни одного дома. Не ограбили ни одного жителя. Не пролили ни капли мирной крови. Потому что мы не враги народу – мы его защитники. Его голос. Его сила.

Я сделал паузу и, понизив голос, заговорил о главном:

– Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь. Революция это не бунт. Не погром. Не сведение счётов. Революция это порядок. Новый порядок. Порядок, при котором не будет гнилого мяса, офицерских плёток и царских пуль. Но порядок этот не придёт сам. Его нужно создать своими руками.

– А мы что можем? – выкрикнул кто-то из задних рядов. – У нас ни оружия, ни власти, ничего!

– Можете. Вы можете создать свой Совет. Прямо здесь, в Феодосии. Совет рабочих депутатов. Чтобы у вас был свой орган власти. Свой голос. Своя сила. Мы вам поможем. Мы дадим вам оружие – когда придёт время. Мы дадим вам связь – чтобы вы знали, что происходит в других городах. Но порядок у себя вы должны навести сами.

– А нам-то что с этой революции? – выкрикнул пожилой грузчик, стоявший в первом ряду. Лицо у него было обветренное, руки в угольной пыли, и смотрел он на меня с тем особым недоверием, какое бывает у людей, привыкших, что любая власть их обманывает. – Ну, прогоните вы своих офицеров, а нам-то что? Хлеб дешевле станет? Работать меньше будем?

Толпа загудела. Вопрос попал в точку, я видел как закивали женщины в платках, как нахмурились мастеровые.

– Хороший вопрос, – ответил я, не повышая голоса. – Я не буду вам обещать, что завтра хлеб станет дешевле. Это было бы враньём. Но я скажу вам, что будет, если мы не сделаем ничего. Будет то же самое: война, гнилое мясо, расстрелы за правду. Ваши дети будут умирать за царя, который считает вас пушечным мясом. Ваши жёны будут голодать, пока вы гнёте спину по шестнадцать часов. Вот что будет, если ничего не менять.

– А мы тебе откуда знаем, что ты не врёшь? – крикнул кто-то из задних рядов.

– Ниоткуда, – ответил я прямо. – Вы меня не знаете. Я для вас чужой человек в офицерском кителе. Но посмотрите на наших матросов. Посмотрите на тех, кто стоит за моей спиной. Они ещё вчера были такими же, как вы. И они поверили.

– А когда сюда придут офицеры? – выкрикнула женщина в платке. – Что тогда будет с нами? Нас же всех перевешают!

– Не перевешают, – сказал я спокойно. – Потому что мы уйдём первыми. Мы не будем прятаться за вашими спинами. Если эскадра придёт, мы встретим её в море. И поверьте, мы умеем драться. Но если вы создадите свой Совет, если вы покажете, что вы сила, с вами будут считаться. Власть боится не одиночек. Власть боится организованных.

Толпа снова загудела, но теперь уже по-другому. Я видел, как в глазах людей загорается тот самый огонёк, который я уже видел в Одессе. Не вера – скорее, готовность попробовать

– А оружие когда? – выкрикнула Люлька, стоявшая в стороне. Она улыбалась, но улыбка была колючей – проверяла меня на прочность.

– Когда оно понадобится для защиты от внешнего врага, – отрезал я. – Не для сведения счётов и не для разбоя. Мы воюем с самодержавием, а не с собственным народом. Кто этого не понимает – тот не революционер, а бандит.

Толпа загудела. Я поднял руку, и шум стих.

– Сейчас мои товарищи раздадут вам листовки. Там написано то же, что я сказал, но более подробно. Читайте. Передавайте другим. Думайте. И приходите к нам кто хочет помочь. Нам нужны руки. Нам нужны головы. Нам нужны те, кто умеет работать и не боится ответственности.

Я замолчал, переводя дыхание, и вдруг из толпы снова раздался голос – на этот раз знакомый, с петушиным надрывом:

– Товарищ Туманов! Товарищ Туманов!

Я обернулся и увидел кока Петра. Он стоял в первом ряду, размахивая поварёшкой, которую, видимо, так и не выпускал из рук с самого утра. Колпак съехал ему на ухо, лицо лоснилось, но глаза сияли.

– Чего тебе, Пётр?

– Я вот тут подумал, товарищ Туманов! Мы ж теперь эскадра! А на эскадре положено, чтоб у всех всё было по уставу. А у нас газеты нет! А у меня на камбузе завтра борщ, а люди спрашивают – что там, мол, в мире делается, а я им что скажу? Что каша сварилась? Это ж не дело! Я вот предлагаю – «Матросскую правду» назвать! Чтоб наша была, матросская! Может еще уголок какой завести – «Камбузные вести» или «Борщевой листок»? Чтоб людям веселее было?

По толпе прокатился смех. Я усмехнулся:

– Будет тебе газета, Пётр. И про революцию, и про борщ. Обещаю.

– Вот это я понимаю! – Пётр просиял. – Тогда я для газеты буду сам рецепты писать! «Борщ по-потёмкински»! «Каша революционная»! «Компот свободы»!

Хохот накрыл площадь, и напряжение разрядилось. Я дал людям посмеяться, потом поднял руку в последний раз:

– Всё, товарищи. Расходитесь. Думайте над тем, что я сказал. И пусть те, кто сомневается, увидят – мы не просто бунтовщики. Мы сила. И мы пришли, чтобы остаться.

Я спустился с ящика. Толпа расступалась, матросы раздавали листовки, люди хватали их, читали, передавали друг другу. Я шёл сквозь эту живую массу и чувствовал, как отпускает напряжение.

У края площади меня догнала Люлька. Она возникла из толпы, как тень, и молча пошла рядом. Только когда мы вышли к причалу, где уже заканчивалась погрузка угля, она вдруг сказала:

– Ты не такой, как я думала.

– А какой?

– Ты не просто командир. Ты… – она запнулась. – Ты умеешь слушать. Это редкость. Даже среди наших.

– Это тоже часть работы. Слушать, слышать и делать выводы.

– Красиво говоришь, – она усмехнулась без прежней язвительности. – Посмотрим, что скажешь, когда нас накроет эскадра. Потому что они придут, Туманов. Это вопрос времени.

– Ты права, – согласился я. – Придут. И у нас осталось не так много времени на разговоры.

Я посмотрел на «Потёмкин», чёрной громадой возвышавшийся у причала, на «Георгий Победоносец», блокировавший вход в гавань, на миноносец, скользивший вдоль брекватора. Три корабля. Тысяча человек. И где-то далеко, в Севастополе, уже разводили пары те, кто должен был нас остановить. Времени действительно оставалось мало. Но пока мы были здесь. Пока мы были силой. И это было главное.

Вечер опустился на Феодосию стремительно, как всегда на юге. Солнце скатилось за горы, небо из оранжевого стало тёмно-синим, а потом и вовсе чёрным. В порту зажгли фонари, их жёлтый свет дрожал в спокойной воде. Погрузка угля закончилась, оружие переправили на борт, и матросы отдыхали прямо на причале – курили, переговаривались вполголоса. В воздухе пахло углём, солью и надвигающейся грозой, хотя небо было чистым, и звёзды высыпали крупные, какие бывают только перед бурей.

Я стоял у самой воды, глядя на тёмное море. Внутри было пусто – та особенная пустота, которая приходит после долгого напряжения, когда все силы потрачены и остаётся только ждать. Я знал, что ждать осталось недолго. Рано или поздно эскадра вернётся. И тогда начнётся настоящее.

Шаги за спиной я услышал, когда Люлька была уже в нескольких метрах. Она двигалась бесшумно, как кошка, – я уже привык к её манере появляться из ниоткуда.

– Курите? – спросила она, останавливаясь рядом.

– Курю.

– Угостите даму.

Я протянул кисет. Она свернула папиросу ловкими, привычными движениями, прикурила от моей трубки и выпустила струйку дыма в небо. Мы долго молчали, и я чувствовал: она хочет что-то сказать, но не решается. Наконец заговорила – тихо, без обычной резкости:

– Ты злишься на меня. За тех конвоиров.

– Злюсь, – ответил я спокойно. – Но это не имеет значения.

– Почему?

– Потому что злость это эмоция. А я не могу позволить себе эмоции, когда командую людьми. Если я буду злиться, я перестану думать. А если я перестану думать мы все умрём.

Она помолчала, потом спросила в лоб:

– Ты считаешь, что я не должна была стрелять?

– Я считаю, что ты должна была подчиниться приказу.

– А если приказ неправильный?

– Тогда ты должна была оспорить его до того, как мы поднялись на борт. А не после того, как всё уже началось. Ты сама создала ситуацию, в которой у меня не осталось выбора.

Она вспыхнула. Пальцы сжались на папиросе, та самая ярость, которая всегда тлела в ней под слоем напускного спокойствия, готова была вырваться наружу.

– Ты говоришь красиво, Туманов. «Мы не убийцы», «мы не бандиты», «мы будем лучше их». А что прикажешь делать, когда они нас предадут? Когда выйдут на нас с орудиями и начнут топить без предупреждения? Мы тоже должны будем «не стрелять»?

– Нет. Когда по нам откроют огонь мы будем драться насмерть. Но есть разница между боем и казнью. Ты перешла эту черту. И если ты не понимаешь разницы, ты ничем не лучше тех, кого мы свергли.

Она замерла. Папироса дрогнула, но взгляда она не отвела.

– Ты хочешь знать, почему я не позволяю тебе делать то, что ты считаешь правильным? Потому что я боюсь. Боюсь, что если мы начнём казнить пленных, мы превратимся в тех, кого ненавидим. И тогда всё, за что мы боролись, потеряет смысл. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – сказала она глухо. – Но не принимаю.

– Это твоё право. Но пока я командую правила устанавливаю я. И если ты не можешь им следовать, скажи мне об этом сейчас. Иначе в следующий раз…

Она долго смотрела на меня. В её серых глазах боролись ярость и что-то ещё – возможно, уважение, возможно, сожаление, возможно, тоска по чему-то, что она потеряла и никогда не вернёт.

– Ты странный, Туманов, – произнесла она наконец. – Очень странный. Ты говоришь, как врач, и действуешь, как адмирал. Ты боишься, но не отступаешь. Ты злишься, но не мстишь. Я не понимаю тебя. Но я, кажется, начинаю верить.

Я ничего не ответил, только кивнул и снова посмотрел на море. Где-то там, за чёрной водой, за сотни миль, лежал Севастополь. И там уже готовились корабли, которые пойдут нас топить. Я знал это так же точно, как знал, что завтра взойдёт солнце.

Топот ног разорвал тишину. Я обернулся и увидел запыхавшегося связного. Лицо бледное, он задыхался от бега.

– Вашбродь… товарищ командир! – выпалил он, забыв о субординации. – Радиограмма из Севастополя! Эскадра снялась с якоря. Идут на Феодосию!

Я выпрямился. Люлька замерла рядом, и её рука рефлекторно потянулась к револьверу.

– Сколько вымпелов? – спросил я.

– Пока неясно. Сигнальщики с «Георгия» говорят не меньше четырёх. Идут полным ходом. Если ничего не изменится, к обеду будут здесь.

Я молча смотрел на море. Тёмное, спокойное, оно ещё ничего не знало. Но скоро узнает.

– Вот и всё, – произнёс я негромко. – Конец или начало…

Люлька не ответила. Я повернулся к Кротову:

– Передай на «Георгий»: боевая готовность. Пусть проверят орудия. На миноносец: усилить наблюдение. И позови Матюшенко в штаб.

– Есть!

Он умчался. Мы с Люлькой остались вдвоём.

– Пойдём, – сказал я. – Нужно готовиться.

Она кивнула. И мы двинулись к трапу броненосца, оставляя за спиной спящий город и тёмное море, которое завтра окрасится в алый цвет.