Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25
Красный Зимний

Декабрьский рассвет над Петербургом выдался пасмурным. Снег валил хлопьями и пытался глушить звуки криков и выстрелов. Горели полицейские участки, жандармские управления, пара зданий на Невском, но дыма наволокло столько, что, казалось, полыхал весь город.

Я стоял в подворотне на Миллионной, кутался в шинель и смотрел на Зимний. Где-то там ещё верили, что империя устоит. Я собирался доказать, что это не так.

Рядом жались к стене мои люди. Матюшенко спокойно проверял затвор. Бублик нервно переминался и без конца поправлял бескозырку. Плесков по обыкновению молчал, уставив тяжёлый взгляд на дворец. Пётр прижимал к груди санитарную сумку – я приказал ему сидеть в тылу, но он, конечно, ослушался.

– Товарищ Туманов, – зашептал он, поймав мой взгляд. – Ну не мог я иначе. Вы ж там, а я тут. Вдруг кого ранят, а я перевязать могу. Я ж обученный, сами ж меня учили.

– Ладно, Пётр. Только под пули не лезь, ты живым нужен.

– Я аккуратненько! – закивал он, и сумка подпрыгнула у него на боку.

Площадь запрудили рабочие дружины, матросы, горожане, примкнувшие к восстанию. Над толпой колыхались красные флаги. В центре, на самодельной трибуне, уже стоял Красин и ждал момента дать команду.

– Ну что, Семён Семёнович, пора? – спросил Матюшенко, не оборачиваясь.

– Пора.

Красин поднял руку, гул стих. Слов я не разобрал из-за ветра, но когда рука опустилась, площадь взревела. Тысячи голосов слились в один и восставшие двинулись к воротам.

Выстрелы затрещали почти сразу. Правительственные войска, засевшие за баррикадами у главного входа, ударили из пулемётов. Первые ряды залегли. Кто-то упал и не поднялся. Санитары, пригибаясь, потащили раненых обратно, но остальные не остановились.

– Уходим левее, – скомандовал я. – Обходим боковой вход на Миллионную. Матюшенко, бери десяток, прикроешь фланг. Плесков со мной. Бублик – вторая группа. Пётр, держись за спинами!

– Есть!

Мы рванули под свист пуль. Снег скрипел под сапогами, дыхание рвалось паром, холод обжигал лёгкие. На бегу я подумал, что это совсем не похоже на морской бой. Там море, туман, орудийный грохот. Здесь же камень, лёд и звенящая тишина между выстрелами. И лица. Много лиц: люди шли рядом и не знали, доживут ли до вечера.

Боковой вход оказался заперт. Плесков без слов высадил дверь прикладом, и мы ввалились внутрь. Впереди слышались крики, топот, звон металла. Мы шли быстро, комната за комнатой. В одной из галерей охрана встретила нас огнём из-за перевёрнутого стола. Плесков молча метнул гранату. Взрыв, дым, крики и мы двинулись дальше.

Я думал о Людмиле. Она должна была быть здесь. Не боялась бы, шла бы первой, но её не было. И теперь я шёл за неё.

– Сюда! – крикнул Бублик, указывая на высокую дверь.

Тронный зал оказался огромным: своды, золочёные канделябры, портрет императора на стене. Николай II смотрел с полотна с той самой надменностью, которую я помнил по сотням фотографий. Вокруг пустые кресла, брошенные бумаги, опрокинутый стул. Пусто.

– Ушли, – выдохнул Матюшенко, опуская винтовку.

Я подошёл к портрету. Вспомнил всё разом: Цусиму, «Бравый», Дурново, которому спас жизнь, Морозова с его трубкой, Чижа, умершего на палубе, Вакуленчука, с которого всё началось, Людмилу, верившую в победу больше всех. Этот портрет больше не имел власти. Я снял его со стены и поставил лицом к стене.

– Вот и всё, – сказал я негромко. – Империя кончилась.

Бублик сдёрнул бескозырку и перекрестился. Матюшенко молчал. Плесков, как всегда, тоже.

Мы вышли на площадь. Толпа заполнила всё, красные флаги полыхали над головами. Восставшие обнимались, плакали, кричали «Ура!». Я шёл сквозь эту радость и чувствовал внутри пустоту. Сделал, что должен, а внутри тишина.

– Семён Семёнович! – ко мне подбежал запыхавшийся санитар. – Там раненых… не сосчитать! Помогите!

Я кивнул, бросил последний взгляд на Зимний и пошёл в лазарет.

Лазарет разместили в особняке на Мойке – бывшем доме какого-то графа, то ли сбежавшего, то ли расстрелянного, никто толком не знал. Хрустальные люстры висели над грубо сколоченными койками, мраморный пол заляпали кровью и грязью.

Я оперировал уже третий час без остановки. Матросы, дружинники, пленные солдаты – поток не иссякал. Местный санитар, молодой парень с испуганными глазами, путал зажим с пинцетом, и я сдерживался, чтобы не рычать. Плечо ныло но швы держались и каждое движение отдавало болью.

– Господин врач, – раздалось за спиной.

Я обернулся. У входа стояла женщина в сером платье сестры милосердия. Тёмные волосы убраны под косынку, лицо бледное, но взгляд спокойный и уверенный.

– Что вам?

– Отец ранен, – сказала она тихо, без заискивания. – Пуля в животе, врачи говорят безнадёжен, но я слышала о вас. Матросы с «Потёмкина» сказали: если кто и спасёт, то только вы.

– Ведите, посмотрю что можно сделать.

Она провела в бывшую графскую спальню. На койке лежал старик лет шестидесяти – лицо серое, весь в испарине. Пулевое отверстие небольшое, но внутри наверняка всё куда хуже. Перитонит ещё не разлитой, но на грани.

– Когда ранило?

– Вчера на Невском. Случайная пуля, он просто шёл домой.

Я ощупал живот: твёрдый и болезненный. Пульс еле пробивался. Шансы паршивые, но были.

– Готовьте инструменты, – бросил я санитару. – Шёлк, кетгут, физраствор. Света дайте побольше.

– Вы будете оперировать? – она чуть побледнела.

– Да. Вы поможете. Инструменты подавать умеете? В обморок не падаете? Что замерли? Или хотите, чтобы отец умер?

Она выдержала взгляд и кивнула.

– Я готова.

Операция заняла час. Пуля застряла в брыжейке, повредила кишку. Резекция, анастомоз, промывание. Я работал молча, изредка бросая указания. Анна подавала инструменты, промакивала кровь.

– Давно в сёстрах? – спросил я, не отрываясь.

– Полгода. С тех пор как мужа убили на фронте.

– Сочувствую.

– Не надо, – ответила она. – Я сюда не за сочувствием пришла, а дело делать.

Я оценил это. Что-то в ней напоминало Людмилу – не лицом, а манерой держаться. Спокойная, твёрдая.

Когда я наложил последний шов, старик дышал ровно. Пульс наполнился. Выживет.

– Ваш отец будет жить, – сказал я, стягивая перчатки.

Она выдохнула и на мгновение прикрыла глаза.

– Как вас зовут, сестра?

– Анна Петровна я.

Я замер. В голове пронеслось всё сразу: дед, его рассказы о матери, фотография из детства – молодая женщина с тёмными волосами, подпись на обороте: «А. П. Туманова». Дед говорил: «Она была сильной. Очень сильной. Весь наш род на ней держался». И вот она передо мной – ещё молодая, ещё не знающая, что её сын станет отцом человека, чьё сознание сейчас живёт в моём теле. Прабабка…

– Что с вами? – спросила она.

– Ничего. Просто… вы красивая.

– Полно вам доктор, не до того же сейчас. – Сказала она смущенно.

Я кивнул, не в силах сказать что-то ещё. Временная петля замкнулась самым будничным образом.

– Да, вы правы, прошу простить. Я пойду, моя помощь наверняка нужна кому-то еще.

Она посмотрела долгим взглядом, кивнула и развернулась к койке отца.

Мы взяли Зимний. Революция победила. И где-то в этом заснеженном городе, среди крови и хаоса, я встретил женщину, от которой родится мой дед.

– Семён Семёнович! – в комнату влетел Бублик с сияющими глазами и свежей ссадиной на лбу. – «Княжна Ольга» на Неве! Стоит у набережной под красным крестом!!

Я медленно выдохнул.

– Вот как, выжила баржа значит.

На набережной меня сразу хлестнул декабрьский ветер. Снегопад усилился, Нева серела подо льдом, и у самого спуска темнел корпус госпитального судна. «Княжна Ольга».

На палубе суетились санитары, спускали носилки. И среди них я увидел её – куталась в шинель у борта и смотрела на заснеженный город. Та же светлая коса, спокойный усталый взгляд. Мария.

Я поднялся по штормтрапу. Она обернулась на шаги, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Здравствуйте, Семён Семёнович. Я знала, что вы здесь будете.

– Здравствуйте, Мария Андреевна, – голос всё-таки дрогнул. – Как вы тут оказались?

– Долго рассказывать. – Она подошла ближе. – После того, как вы уехали я училась и работала, а потом услышала слухи о восстании и о корабельном враче и вашем описании, беспокоилась за вас. Потом в порту появилась Ольга, на последнем издыхании. Ее починили и меня нашел капитан, предложил плыть в Одессу и присоединиться к восстанию… Много чего было Семён Семёнович, при случае расскажу. Я рада что вы в порядке.

– Удивительная история и я с радостью послушаю её продолжение, я тоже рад нашей встрече, вы настойчивы в своих желаниях.

– Мы, сёстры милосердия, народ упрямый.

Я взял её за руку, просто взял, без слов. Она не отняла. Мы стояли возле замёрзшей Невы, а вокруг кричали санитары, грузили раненых, но всё это было где-то далеко. Здесь только мы двое.

– Вы изменились, – сказала она. – Но глаза те же. Я их сразу узнала.

– Какие?

– Усталые, очень усталые, но живые.

Я сжал её ладонь крепче. За эти месяцы я потерял Людмилу, Дурново, многих, кто был дорог. А Мария – та, с кого всё начиналось, вернулась. Будто судьба дала ещё один шанс.

– Вы надолго?

– Пока не знаю. Но я бы хотела остаться, если вы не против.

– Не против. Нам всегда нужны врачи.

Она улыбнулась и мягко высвободила ладонь.

– Идите. Вас, кажется, ждут.

Я обернулся. На набережной Бублик размахивал руками и орал:

– Товарищ Туманов! Митинг! Вас речь держать зовут! Красин сказал без вас не начинать!

Я двинулся к Дворцовой. За спиной оставалась Мария и она смотрела вслед. Я знал это, хоть и не оборачивался. И от этого становилось чуть теплее.

Площадь забили так, что яблоку негде упасть. Матросы в бушлатах, рабочие в промасленных куртках, студенты, женщины с детьми. Красные флаги колыхались над толпой, снег кончился, но ветер дул по-прежнему, и лица у всех были красными от холода.

Меня провели к трибуне, Красин шагнул навстречу и пожал руку.

– Товарищ Туманов, вы сделали, что должны. Теперь скажите им это.

Я поднялся и оглядел площадь. Тысячи лиц. Тысячи глаз. Гул стихал, как затихает ветер перед грозой. Я должен был сказать то, что они хотели услышать. Но я мог сказать только то, что знал.

Поднял руку – тишина стала полной.

– Товарищи, мы сделали это. Зимний взят. Власть теперь принадлежит Советам.

Толпа взревела. Я дал им покричать и снова поднял руку.

– Но я здесь не для того что бы праздновать. Я здесь что бы вспомнить тех, кто не дожил до этого дня.

Тишина наступила мгновенно. Я обвёл глазами лица и начал называть имена.

– Чиж. Машинный квартирмейстер с «Бравого». Умер у меня на руках на палубе под обстрелом. Мы сожгли мебель, чтобы довести корабль до порта, а его не спасли.

– Вакуленчук. Матрос, с которого всё началось. Убит офицерской пулей за то, что отказался есть гнилое мясо. Его похороны в Одессе подняли город.

– Яшка. Молодой матрос с «Потёмкина». Погиб в бою за Феодосию. Умер на моём столе.

– Лейтенант Дурново. Мой бывший командир. Остался верен присяге и погиб в бою с нами. Перед смертью отдал мне честь.

Я замолчал. В горле стоял ком. Вдохнул глубже и произнёс последнее имя, что далось труднее всего:

– Людмила. Связная, агитатор, боец. Она верила в победу больше, чем кто-либо. Погибла, доставляя оружие для восстания. Я обещал ей, что мы дойдём до конца и мы дошли!

Над площадью повисла тишина. Женщины плакали. Матросы снимали бескозырки. Старый рабочий в первом ряду крестился.

– Мы победили не потому, что сильнее, – продолжил я. – А потому, что правда была на нашей стороне. Но теперь самое трудное – не предать эту правду. Не стать теми, кого свергли. Не забыть, ради чего начинали. Завтра будет трудно, очень трудно. Но если останемся вместе, то справимся. Потому что мы народ. И теперь мы – власть.

Тишина взорвалась. Толпа ревела так, что закладывало уши. Я стоял и смотрел на это море людей, понимая, что сделал всё, что мог. Сказал всё, что должен. Оставалось только жить дальше.

Когда спустился, Красин тронул меня за локоть.

– Семён Семёнович, один человек хочет с вами лично познакомиться.

Рядом с ним стоял невысокий коренастый мужчина. Пальто простое, без знаков различия, но я сразу понял, кто передо мной.

– Владимир Ильич, – протянул он руку.

– Туманов Семён.

– Знаю, дорогой. Вы сделали, что должны. Теперь наша очередь.

Я смотрел на него и думал: скоро этот человек возглавит государство, которое я изучал по учебникам истории. Но сейчас он был просто уставшим решительным человеком. Таким же, как я.

– Удачи, – сказал я.

Он кивнул и ушёл, увлекаемый своими людьми. А я стоял у трибуны, смотрел на море красных флагов и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом.

Я отошёл к стене Зимнего и опустился на ящик из-под патронов. Ноги не держали. Усталость навалилась разом – не та, что после боя или операции, а другая, глубинная, которая копилась месяцами и теперь вырвалась наружу. Площадь пустела. Люди расходились, унося флаги и раненых.

Шаги за спиной я услышал, но не обернулся. Анна Петровна подошла неслышно и остановилась рядом. В руках жестяная кружка с помятым краем.

– Выпейте, тут просто вода. Но могу принести водки, нужно?

Я поднял глаза. Она стояла передо мной: молодая, спокойная, с тем самым выражением лица, которое я помнил по старой фотографии из дедова альбома.

– Спасибо, нет, – я взял кружку и сделал глоток.

Вода была холодной и чистой. Вспомнилось, как после смерти Людмилы Пётр принёс мне чай с душицей и стоял рядом, не зная, что сказать. Тогда я пил и думал, что больше никогда не почувствую тепла. А теперь простая вода из жестяной кружки замыкала этот круг.

– Вы очень устали, – сказала она.

– Есть немного, многое произошло.

– Вам нужно отдохнуть.

– Отдохну, позже.

Она кивнула и отступила, не задавая больше вопросов. Вдалеке Пётр суетился вокруг раненого матроса и громко втолковывал:

– Не дёргайся! Сейчас перевяжу и борща принесу. «По-потёмкински» называется! Я его ещё в Одессе придумал. Попробуешь и сразу поймёшь, за что мы боролись!

Матрос слабо улыбался. Я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Этот нелепый кок с поварёшкой за поясом умудрялся оставаться человеком даже в аду.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Марией. Она стояла у колоннады, чуть поодаль, и смотрела на меня. Не подходила – понимала, что нужно время. Чуть кивнула, и я ответил тем же. Мы ещё поговорим. Теперь у нас было время.

Я закрыл глаза и позволил себе то, чего не позволял с того дня, как Людмила умерла у меня на руках. Вспомнил её живой. Вот она стоит на корме «Потёмкина», кутается в шинель и говорит: «Не бросай дело. Обещай мне». Я слышал её голос отчётливо и ясно, словно она стояла рядом.

«Я сдержал слово», – ответил мысленно.

Где-то за Невой прозвучали редкие выстрелы, видно добивали очаги сопротивления.

Я открыл глаза и посмотрел на город. Петербург лежал передо мной, окутанный снегом. Красные флаги над Зимним. Всё было кончено, но с другой стороны всё только начиналось.

– Анна Петровна, спасибо за воду.

– Вы спасли моего отца.

– Вы спасли его сами. Я только помог.

Она посмотрела долгим взглядом. В нём было что-то, чего я не мог понять, может, предчувствие? Она не знала, кто я ей на самом деле, и никогда не узнает. Но сейчас это было неважно.

Я встал, разгибая затёкшую спину. Плечо ныло, но эта боль была почти приятной – напоминала, что я жив. Прошёл через всё и остался стоять.

– Пора, – сказал я.

– Что пора?

– Пока не знаю, но я думаю, теперь могу делать что угодно.

Я шагнул в снег, в тишину, в новую жизнь. За спиной оставался Зимний. Где-то там ждала Мария. Где-то в толпе мои товарищи. А впереди была целая страна, которую предстояло строить заново. И я знал, что справлюсь. Потому что мы были уже не одни. И это было главное.

Конец первого тома.