Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20
Наше лето

Август пришёл в Одессу с жарой и духотой. Почти два месяца мы удерживали город, и я уже начал думать, что Империя о нас забыла: стачки в Петербурге, волнения в Москве, крестьянские бунты, где там ещё помнить о далёкой Одессе.

Я ошибался.

Ранним утром, когда город спал, с сигнального поста на маяке доложили: дымы на горизонте, несколько вымпелов, курс на Одессу. Я поднялся на мостик «Потёмкина» через пять минут, застёгивая китель на ходу. Матюшенко уже стоял там, вцепившись в планширь, с биноклем у глаз.

– Что там?

– Три миноносца и транспорт с пехотой, – ответил он, не оборачиваясь. – Идут строем. Похоже, решили попробовать нас на зуб.

– Давно пора, – я взял свой бинокль. Три старых тихоходных миноносца шли в кильватере, прикрывая транспортный пароход. На его палубе я разглядел серые шинели и тусклый блеск штыков. – Собрали-таки силы.

– Поднять боевую тревогу. Береговые батареи приготовиться. Матюшенко, ты на «Потёмкине». Я на берег, к артиллеристам.

– Думаешь, решатся на штурм?

– Думаю, попробуют. И получат по зубам.

На берегу уже кипела работа. Рабочие дружины, обученные Плесковым, занимали позиции у порта, береговые батареи разворачивали стволы к морю. Я прошёл вдоль линии обороны и остановился у расчёта, которым командовал молодой парень с перевязанной щекой – из новеньких, записавшихся после митинга.

– Не дёргай, – сказал я ему. – Наводи спокойно. Они большие, не промахнёшься.

– А я и не боюсь, товарищ Туманов, – он даже не моргнул. – Я на «Пруте» служил, пока его не списали. С пушкой знаком.

– Вот и славно.

Через полчаса прозвучали первые выстрелы. Миноносцы открыли огонь по порту – неприцельный, скорее для острастки. Мы ответили. Береговая батарея ударила по головному миноносцу, и он, клюнув носом, начал разворачиваться, оставляя за кормой чёрный дым. Второй выстрел лёг у самого борта транспорта, и солдаты на палубе заметались, пригибаясь. Третий – прямое попадание в корму. Транспорт замер, окутался паром и начал медленно оседать.

– Не топить, – приказал я в переговорную трубу. – Пусть уходят.

Через час всё было кончено. Миноносцы, потеряв один корабль подбитым, а транспорт с пробитой кормой, ретировались в открытое море. Солдаты, успевшие высадиться на берег, сложили оружие – человек пятьдесят, бледных, испуганных, не понимающих, что произошло. Я приказал разоружить их и отпустить: пусть возвращаются в казармы и расскажут, что их здесь ждали.

Вечером в штабе Матюшенко сидел за столом, держа кружку с чаем.

– Разведка боем, – сказал он задумчиво. – Проверили, насколько мы готовы.

– И убедились, что готовы. В следующий раз пришлют больше.

– Когда, думаешь?

– Месяц, может, два. Им нужно собрать силы, а нам укрепиться.

Я подошёл к окну и посмотрел на город. Работали рынки, дымили трубы заводов, в порту разгружали баржи. Над всем этим витал красный флаг, и каждый житель знал: мы здесь и не уйдём.

Я достал тетрадь в кожаном переплёте и сделал короткую запись: «Август. Первая попытка штурма отбита без потерь. Следующая будет серьёзнее». Закрыл тетрадь и откинулся на спинку стула. Завтра будет новый день, и нужно быть готовым.

Конец августа пришёл с дождями. Ливень хлестал по мостовым, превращая улицы в реки, порт опустел: только матросы в дождевиках несли вахту. Я сидел в штабе, в бывшем губернаторском кабинете, и работал с бумагами, когда дверь распахнулась и влетел Фельдман, весь мокрый, с пакетом в руке.

– Семён Семёнович! Почта из Петербурга! От Красина!

Я вскочил так резко, что едва не опрокинул чернильницу.

– Давай сюда.

Пакет был запечатан сургучом с нейтральным купеческим оттиском. Я сломал печать и развернул письмо. Почерк убористый, сухой, без завитушек. Так пишут люди, привыкшие экономить бумагу и время.

– Читай вслух, – потребовал Матюшенко, уже стоявший у двери.

Я откашлялся и начал:

«Товарищам в Одессе. Ваше письмо получено и передано по назначению. Центр высоко оценивает ваши действия. Захват порта, организация Совета, выпуск газеты: всё это свидетельствует о серьёзности ваших намерений. Особо отмечена роль товарища Туманова как политического руководителя. Однако Центр предостерегает от излишней самоуверенности. Одесса – не вся Россия. Для решительной победы необходима поддержка всего флота. Обратите внимание на Севастополь. По нашим сведениям, там назревает крупное выступление под руководством лейтенанта Шмидта. Возможно, вам стоит объединить усилия. Связь держите через прежний канал. Ответ ожидайте с обратной оказией. С товарищеским приветом – Старик».

В комнате повисла тишина. Фельдман шумно выдохнул, Матюшенко потёр переносицу.

– «Старик» – это Ленин? – спросила Людмила, подходя ближе.

– Да, его партийная кличка.

– Хвалит, но сдержанно, – заметил Фельдман.

– Ленин всегда сдержан, – я усмехнулся. – Если написал «высоко оценивает», значит, на самом деле в восторге. Просто не хочет, чтобы мы зазнались.

– А Шмидт? – Матюшенко поднял бровь. – Что о нём знаешь?

– Отставной лейтенант. Говорят, честный человек и хороший офицер. Если действительно готовит восстание, стоит с ним связаться.

– Как? Севастополь далеко, и там наверняка полно жандармов.

– Через тот же канал, – я кивнул на письмо. – Красин держит связь с обоими. Попросим его организовать встречу.

– А если ловушка? – спросила Людмила.

– Тогда узнаем об этом до того, как сунемся в Севастополь. Но думаю, не ловушка. Шмидт человек известный, ещё в прошлом году выступал с речами. За ним следили, но не арестовали. Значит, либо покровители хорошие, либо умён. Скорее всего, и то, и другое.

Матюшенко подошёл к карте и долго смотрел на неё.

– Решено? Связываемся со Шмидтом?

– Да. Но не сейчас. Пусть уляжется суматоха после штурма. Через пару недель отправим курьера.

Я снова развернул письмо и перечитал строки. «Центр высоко оценивает ваши действия». Ленин знал о нас и одобрял. В реальной истории «Потёмкин» так и не дождался этой поддержки – восстание захлебнулось раньше, чем связь с Женевой была налажена. А здесь всё шло иначе.

– Фельдман, подготовь ответ. Поблагодари за поддержку. Напиши, что готовы объединиться со Шмидтом, но нужно больше оружия. И запроси инструкции насчёт всеобщей стачки – если начнётся, мы должны быть готовы.

– Будет сделано.

Я остался в кабинете один. За окном шумел дождь, я открыл тетрадь и написал: «Август. Получено письмо из Женевы. Ленин одобряет наши действия и предлагает связаться с лейтенантом Шмидтом в Севастополе. Это может изменить всё». Закрыл тетрадь и вышел. Дождь кончился, и над Одессой поднималась радуга, а я решил проверить как дела на корабле.

Сентябрь пришёл с золотыми листьями и прохладным ветром с моря. Утро я провёл в медицинской школе – так мы назвали бывшую амбулаторию при портовой больнице, отданную под учебные классы. Три десятка мужчин и женщин, отобранных из рабочих дружин, сидели на грубо сколоченных скамьях. Темой сегодня была асептика.

– Запомните главное правило, – я расхаживал перед доской, где мелом были набросаны схемы обработки ран. – Руки ваш главный инструмент. Если не вымыли руки перед перевязкой, считайте, что убили раненого. Не пулей, а инфекцией. Она невидима, но убивает быстрее любого орудия.

– А как её увидеть? – спросил молодой парень с перевязанной щекой, тот самый, что командовал батареей во время штурма.

– Никак. Поэтому руки моем всегда. Пять минут. Щётка, зелёное мыло, спирт. И только потом к пациенту.

– А если спирта нет? – подал голос пожилой рабочий.

– Тогда водка. Но не пить, – я поднял палец, и по классу прокатился смешок. – Водка для рук, для храбрости – чай.

После лекции ко мне подошёл Гольдберг – похудевший за последние недели, но с горящими глазами.

– Семён Семёнович, я хотел бы вести занятия самостоятельно. Вы слишком заняты, а я могу взять часть лекций.

– Уверены, что готовы?

– Думаю, да. Я изучил ваши записи. То, что вы называете «триажем», – это гениально. И асептика – я теперь понимаю, сколько людей мы теряли просто от грязи на руках. Я хочу, чтобы эти знания распространялись.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Старый врач, ещё недавно сомневавшийся в моих методах, теперь рвался их преподавать. Маленькая, тихая победа.

– Хорошо. Ведите по вторникам и четвергам. Триаж, асептика, первичная обработка ран. И добавьте про дизентерию – в портовых бараках ещё случается.

– Будет сделано. Спасибо.

Я вышел из амбулатории и направился к штабу. По пути заглянул в столовую для бедных, которую Пётр открыл ещё в конце июля. Он пришёл ко мне тогда и заявил, что не может смотреть, как дети в порту роются в отбросах. «Я ж повар, товарищ Туманов! У меня душа болит! Ежели могу накормить – должен. Иначе какой из меня революционер?»

Теперь здесь кормили до двухсот человек в день. Бесплатный суп, хлеб, иногда каша с маслом. Продукты закупали на средства из казны, готовили добровольцы, которых Пётр обучал лично. Он ходил важный, как адмирал, и называл себя «заведующим общественным питанием».

Когда я зашёл, он раздавал указания двум женщинам в передниках – те чистили картошку в огромных вёдрах.

– Товарищ Туманов! – Пётр просиял. – А я новую статью пишу для «Борщевого листка»! Про революционную кухню! «Как из топора сварить кашу, ежели вы осаждённый город». Там, значится, первым делом топор надобно вымыть, потому как гигиена – главное. Вы ж сами говорили руки мыть! А топор он же как руки, только железный!

Я невольно рассмеялся.

– Ты, Пётр, когда-нибудь книгу напишешь. «Кулинарная книга революции». Станешь знаменитым.

– Думаете? – он замер на секунду, потом заулыбался ещё шире. – А что? Я могу! Я всё могу! Только буквы пока путаю. Но товарищ Фельдман все обещал букварь принести, с картинками. А то я ж неграмотный почти – оно, может, и к лучшему, потому как я от души пишу, а не от ума. А от души оно всегда вкуснее!

Вечером, в каюте «Потёмкина», я достал тетрадь. За последние недели она распухла – я исписал полторы сотни страниц. «Заметки о практической хирургии» пополнились разделами о полевой анестезии, лечении дизентерии и технике ампутаций. Сегодня я сел писать новый раздел – об организации санитарной службы в осаждённом городе. Если меня убьют завтра или через месяц, хотя бы книга останется.

Я дописал страницу, отложил перо. За иллюминатором темнело море, и где-то там, за горизонтом, лежал Севастополь. Шмидт. «Очаков». Восстание. Я знал, что скоро всё начнётся. Но пока тишина, пока мир. Нужно было наслаждаться этим, пока он длился.

Сентябрь перевалил за середину, когда на рейде снова показался знакомый силуэт. Миноносец № 267 возвращался из Николаева, и на его борту была она. Я стоял на причале и смотрел, как корабль швартуется, а сердце колотилось где-то в горле. Я не знал, что скажу ей, что она скажет мне, и боялся, что что-то изменилось – в ней, во мне, в нас.

Она сошла по штормтрапу первой. Всё та же шинель, резкий профиль, косынка на голове. Но лицо осунулось, под глазами залегли тени. Уставшая до предела, до той грани, где кончаются силы и начинается воля. Воля у неё, кажется, не кончалась никогда.

– Здравствуй, Семён.

– Здравствуй, Людмила.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами было расстояние, которое я не решался сократить. Слишком много глаз: матросы, грузчики, зеваки. Я просто смотрел на неё, запоминая каждую чёрточку.

– Докладывай.

– Позже. Сначала чай попьем.

Мы поднялись на борт. Пётр, увидев Людмилу, едва не выронил поварёшку и тут же засуетился: чай, булочки, каша с мёдом. Она ела медленно, я не торопил. Когда чай был допит, а тарелка опустела, она отодвинула чашку и она начала говорить.

– Николаев всё. Восстание подавлено. Я сделала что могла: организовала подпольную сеть, оставила людей, обучила их. Но удержать город не удалось – стянули два полка и артиллерию. Мы отбивались две недели, потом ушли. Четверо убитых, двенадцать раненых. Оружие спрятали. Связь с подпольем будет держать местный комитет.

– Ты сама как?

– Живая, – она чуть улыбнулась. – Устала как собака, но живая.

– Спасибо.

– За что? Я не удержала город.

– Ты удержала людей. Создала сеть, сохранила оружие. В нынешней ситуации это больше, чем победа.

Она посмотрела долгим взглядом.

– А ты? Я слышала о штурме, о письме от Ленина.

– Штурм отбили без потерь. Письмо получили. Ленин намекает на объединение со Шмидтом в Севастополе. Я думаю над этим.

– Всегда ты думаешь. Ты когда-нибудь отдыхаешь, Туманов?

– Только когда пишу книгу.

– Книгу?

– Медицинский дневник, покажу потом. А сейчас отдыхай.

Она поднялась и вдруг покачнулась – усталость накатила разом. Я подхватил её под локоть, она оперлась на меня, на секунду закрыв глаза.

– Прости. Просто устала.

– Ничего. Пойдём.

Я проводил её до каюты. У двери остановился, не решаясь войти. Она обернулась.

– Туманов.

– Что?

– Я рада, что вернулась.

– Я тоже. Очень рад.

Она улыбнулась и закрыла дверь. Я остался в коридоре, привалившись к переборке, и вдруг почувствовал, как отпускает. Она вернулась. Живая. Уставшая, но живая. Это было главное.

Вечером мы стояли на корме, глядя на закат. Солнце садилось в море, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Ветер тёплый, с привкусом соли и осени. Она куталась в шинель и молчала, я молчал тоже. Мы оба понимали: впереди ещё много боёв, потерь, решений, от которых будет тошно. Но сейчас, в этот момент, мы были вместе.

– О чём думаешь? – спросила она, не оборачиваясь.

– О будущем. О том, что будет, когда всё закончится.

– Ты веришь, что закончится?

– Верю. Если не верить – зачем всё это?

Она повернулась, и в её глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Тепло. Спрятанное глубоко, под слоями стали и недоверия, но настоящее.

– Знаешь, до встречи с тобой я не верила. Думала перебьют нас всех, и всё. А теперь, кажется, верю.

– Это хорошо, – я взял её за руку. – Значит, я не зря здесь.

– Не зря, – она сжала мою ладонь.

Мы стояли на корме, глядя на закат. Где-то впереди был Севастополь, Шмидт, Москва. Но сейчас, на этой палубе, посреди чужого моря, я был дома. Потому что дом это люди. И один из этих людей стоял рядом, сжимая мою ладонь в своей.

Вторая попытка штурма началась ранним утром. Солнце только поднималось над морем, когда с сигнального поста доложили: на горизонте дымы. На этот раз не три миноносца, а пять, не один транспорт, а два, и где-то за ними, по словам наблюдателей, маячил броненосец – старый, тихоходный, но всё же броненосец с орудиями главного калибра.

– Готовятся всерьёз, – Матюшенко стоял на мостике «Потёмкина», вглядываясь в горизонт. – Два полка пехоты, артиллерийская батарея, кавалерия. Плюс корабельная поддержка. Хотят раздавить числом.

– Не выйдет. У нас береговые батареи, дружины и два броненосца. Встретим как полагается.

Но в душе я понимал: этот бой будет тяжелее первого. Матросы занимали боевые посты, рабочие дружины строились у порта, Плесков мрачный и собранный обходил линию обороны. Лица напряжённые, но спокойные. Никто не паниковал, никто не бежал. Эти люди уже прошли через бои и знали, что делать.

Бой начался с артиллерийской канонады. Вражеский броненосец открыл огонь по порту, целясь в склады и причалы. «Потёмкин» ответил из главного калибра, и над гаванью прокатился грохот, от которого заложило уши. Береговые батареи били по транспортам, стараясь не подпустить их к причалам. Один транспорт загорелся и начал оседать на корму, но второй, прикрываясь дымом, высадил десант на северной окраине порта.

Пехота пошла в атаку: серые шинели, штыки наперевес, около двухсот человек. Их встретили дружины, и на узких улочках у порта закипел бой: стрельба, крики, звон металла. Кавалерия попыталась прорваться вдоль набережной, но напоролась на пулемётный огонь и откатилась, оставив на мостовой десяток убитых лошадей.

Я командовал санитарной командой. В полевом лазарете, развёрнутом прямо в портовом пакгаузе, было не продохнуть от раненых: матросы, дружинники, несколько солдат противника, которым мы оказывали помощь наравне со своими. Гольдберг работал рядом, не поднимая головы, штопал одну рану за другой, словно заправский полевой хирург.

– Зря вы тогда во мне сомневались, – бросил он, перехватывая мой взгляд.

– Я не сомневался. Я ждал, когда вы сами в себя поверите.

К полудню атака захлебнулась. Пехота, потеряв убитыми и ранеными около полусотни человек, отступила к транспорту. Кавалерия, так и не прорвавшись, ушла обратно. Броненосец, получив два попадания в надстройку, вышел из боя и дымил на горизонте.

– Всё, – выдохнул Матюшенко, опуская бинокль. – Отбились.

– Отбились, – повторил я, глядя на разрушения в порту. – Но какой ценой?

Цена оказалась высокой. Семеро убитых, двадцать три раненых, из них пятеро тяжёлых. Разрушен склад, повреждён причал, сгорел пакгауз. Мы выиграли, но потери росли с каждым боем. Я смотрел на список погибших и думал о том, что каждый из них был не просто бойцом – человеком с семьёй, прошлым, надеждами. И каждой смертью мы платили за свободу, которая ещё не наступила.

Вечером в штабе Матюшенко развернул карту.

– Они будут пытаться снова. Через месяц, может, раньше. С каждым разом сил у них больше, а у нас меньше. Мы теряем людей. Добровольцы приходят, но они необучены, а против нас регулярная армия.

– Значит, нужно расширять восстание, – я потёр уставшие глаза. – Связь со Шмидтом, поддержка из центра, оружие от Красина. Если останемся только в Одессе, нас рано или поздно задавят числом.

– Ты прав, – Матюшенко кивнул. – Пора.

Я вышел из штаба и пошёл по набережной. Город затихал, перевязывая раны после боя. В окнах горели свечи, где-то далеко играла шарманка – словно ничего не случилось. Я достал тетрадь и при свете уличного фонаря сделал короткую запись: «Сентябрь. Второй штурм отбит. Потери растут. Нужно действовать». Закрыл тетрадь и долго стоял, глядя на тёмное море. Где-то там, за горизонтом, лежал Севастополь. И Шмидт. И новое восстание. И, возможно, наша последняя надежда.

К середине октября Одесса оправилась от ран. Разрушенный пакгауз разобрали на доски, сгоревший причал отстроили заново, убитых похоронили на городском кладбище под звуки «Марсельезы». Снова работали рынки, дымили трубы заводов, в порту разгружали баржи. Но над всем этим привычным шумом висело напряжение.

Весть пришла с оказией. Связной из Севастополя – молодой матрос, почти мальчишка, с обветренным лицом и нервными руками – привёз пакет на имя Совета. Его провели в штаб, и через полчаса я уже держал в руках донесение.

– Читай вслух, – попросил Матюшенко, стоя у карты.

Я развернул листок. Почерк торопливый, буквы плясали, но смысл был ясен.

«Товарищи. В Севастополе назревает восстание. Крейсер „Очаков“ готов поднять красный флаг. Команда распропагандирована, офицеры бессильны. Руководит делом отставной лейтенант Пётр Петрович Шмидт. Человек честный, преданный делу революции. Просит связи с Одессой. Ждёт ответа. С товарищеским приветом – Севастопольский комитет РСДРП».

В комнате повисла тишина. Матюшенко оторвался от карты, Фельдман замер с пером в руке. Людмила стояла у окна и смотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже привык распознавать: она ждала решения.

– Ну что, – я обвёл всех взглядом. – Вот оно.

– «Очаков», – задумчиво повторил Матюшенко. – Мощный крейсер. Если присоединится к нам, будет три крупных корабля. Это уже не эскадра, а флот.

– Если, – хмыкнул Березовский. – Мы даже не знаем, кто такой этот Шмидт. Отставной лейтенант? Звучит как авантюра.

– Шмидт не авантюрист, – возразил Фельдман. – Я слышал о нём от подпольщиков. Он выступал с речами, его уважают матросы. Единственный офицер, который открыто перешёл на сторону революции.

– Единственный, кроме меня, – поправил я негромко.

– Кроме тебя, – согласился Фельдман.

– Это не значит, что ему можно доверять, – не сдавался Березовский. – Может, он хочет использовать нас, чтобы захватить власть в Севастополе, а потом выкинуть за борт?

– Может. А может, он единственный шанс расширить восстание. Если не пойдём на соединение, так и останемся в Одессе. А Одессу, как мы видели, можно осадить.

– Я считаю, нужно идти, – вдруг сказала Людмила, и все обернулись к ней. – Я не знаю этого Шмидта, но знаю, что без флота мы обречены. Если «Очаков» поднимется без нас, его раздавят. А если поддержим будет шанс.

– Я тоже за, – кивнул Матюшенко. – Но не сейчас.

– Почему? – спросил Фельдман.

– Мы только что отбили второй штурм. Команда вымотана, раненым нужен покой. Выйдем в море сейчас – нас могут перехватить на марше. Нужно дождаться приказа из центра и восстановить силы.

– Сколько тебе нужно?

– Две-три недели. Тогда будем готовы.

Я задумался. Матюшенко был прав: после второго штурма эскадра не в лучшей форме – уголь на исходе, раненые требуют ухода. Бросаться в бой сейчас значило рисковать всем.

– Хорошо. Ждём приказа из центра. Но связь со Шмидтом устанавливаем немедленно. Фельдман, подготовь курьера в Севастополь. Пусть передаст, что мы готовы объединиться, но нужно время. И запроси инструкции от Красина.

– Будет сделано.

Я вышел из штаба и пошёл по набережной. Ночь была тёмной, безлунной, звёзды над морем казались особенно яркими. Где-то там, за горизонтом, лежал Севастополь, и где-то там, на крейсере «Очаков», лейтенант Шмидт ждал ответа.

Я остановился у парапета и долго смотрел в море. Реальная история, которую я знал из прошлой жизни, была другой. Шмидт поднял восстание в ноябре, уже после того, как «Потёмкин» сдался в Румынии. Он действовал в одиночку и проиграл. Его расстреляли. Но сейчас всё было иначе. Сейчас у Шмидта был шанс, и этот шанс зависел от нас.

Я достал тетрадь и записал: «Октябрь. Вести из Севастополя. Шмидт. „Очаков“. Нужно решаться». Закрыл тетрадь и долго стоял, глядя на звёзды. За спиной, в штабе, ещё горел свет, и мои товарищи спорили о будущем. А я думал о том, что будущее – это не то, что случается само. Это то, что мы делаем своими руками. И если мы не сделаем его сейчас, за нас его сделает кто-то другой.

Конец октября пришёл с холодным ветром и первыми заморозками. Порт опустел, только редкие патрульные маячили на причалах. В городе топили печи, над крышами поднимались дымы, сливаясь с низким серым небом.

Я сидел в штабе, просматривал сводки. Раненые возвращались в строй, обучение дружин шло полным ходом, Гольдберг уже вёл занятия самостоятельно и рассылал по городу фельдшеров, подготовленных за последние недели. Но я чувствовал: эта тишина затишье перед бурей. Связной из Севастополя ещё не вернулся, от Красина не было вестей долго. Неизвестность давила сильнее любого боя.

Дверь распахнулась, и вошёл Фельдман – за ним, тяжело дыша, ввалился человек в запылённой дорожной одежде. Я сразу узнал этот тип: связной, из тех, кто месяцами колесит по империи, передавая шифровки и рискуя головой на каждом жандармском посту.

– Товарищ Туманов, – выпалил он, стаскивая шапку, – пакет из Петербурга от Красина. Лично в руки.

Я взял пакет, разорвал сургуч и развернул письмо. В кабинете собрались все и даже Пётр, который как раз принёс чай и теперь замер у дверей с подносом в руках.

– Читай, – произнёс Матюшенко.

Я откашлялся и начал:

«Товарищи. Всероссийская стачка набирает силу. Петербург парализован, Москва на грани восстания. В этих условиях Центр считает необходимым активизировать действия на юге. Приказываю: немедленно выступить на соединение с товарищем Шмидтом в Севастополе. Объединёнными силами флота нанести удар по правительственным войскам и установить контроль над Черноморским побережьем. Время пришло. С товарищеским приветом – Красин».

Тишина. Я опустил письмо и обвёл всех взглядом. Матюшенко стоял у карты, скрестив руки. Фельдман сжимал пенсне так, что оно вот-вот треснет. Березовский задумчиво тёр переносицу. Людмила смотрела на меня с тем самым выражением: «Я готова. Веди».

– Ну, товарищи, – произнёс я наконец, – дождались.

– «Приказываю», – хмыкнул Березовский. – Красин умеет выбирать слова.

– Он прав. Если мы сейчас не выступим, стачка может захлебнуться. Правительство стягивает войска. Медлить дальше нельзя.

– Сколько у нас на сборы? – спросил Матюшенко.

– Двое суток. Подготовить эскадру, пополнить запасы угля и воды, дать последние инструкции Совету. Одесса остаётся без нас и должна выстоять.

– Я остаюсь, – вдруг произнёс Березовский.

Все обернулись к нему.

– Ты? – переспросил Фельдман.

– Я. Кто-то должен координировать оборону города. Матюшенко нужен на «Потёмкине», Туманов и Фельдман тоже. Плесков боевик, ему на месте не сидится. А я штабной, могу работать здесь. Связь, снабжение, разведка. Если город останется без головы, его сдадут через неделю.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Березовский всегда был самым скептичным из нас, самым осторожным, самым придирчивым. Но именно его скепсис был нужен сейчас – чтобы удержать город, отвоёванный ценой крови.

– Хорошо. Оставайся. Будешь представителем Совета и связным с эскадрой. Если начнётся штурм – держитесь. Вернёмся, как только сможем.

– Вернётесь, – он усмехнулся. – Я знаю.

Я встал из-за стола.

– Значит, так. Завтра последние приготовления. Послезавтра на рассвете выходим. Курс на Севастополь, на соединение с крейсером «Очаков» и лейтенантом Шмидтом. Вопросы?

– Есть один, – подал голос Пётр, и все обернулись к нему. Он стоял у дверей, всё ещё сжимая поднос с чашками. – А я? Мне что делать?

– Тебе кормить эскадру, – ответил я, и по комнате прокатился лёгкий смех. – Ты главный по камбузу. Следи, чтобы матросы были сыты перед боем. И «Борщевой листок» не забрасывай – пусть на марше читают.

– Есть! – он вытянулся, чуть не опрокинув поднос. – Борщ и «Борщевой листок» – будет сделано в лучшем виде!

Все разошлись. Я остался в кабинете один. За окном сгущались сумерки, город зажигал первые огни. Я развернул карту и провёл пальцем от Одессы до Севастополя. Триста миль. Два дня хода. Шмидт. «Очаков». И неизвестность, которая ждала нас впереди.

Я закрыл глаза и на мгновение позволил себе вспомнить Владивосток. «Бравый». Цусиму. Дурново. Кольцова. Морозова. Марию. Всё это было в другой жизни, но оно было со мной – навсегда, в той самой чужой памяти, которая когда-то так меня напугала, а теперь стала частью меня самого.

Я открыл тетрадь и сделал последнюю запись: «Октябрь. Получен приказ от Красина. Послезавтра выходим. Севастополь. Шмидт. Начинается».

Закрыл тетрадь и долго сидел, глядя в потолок. Мы прожили в Одессе три месяца. Создали базу, отбили два штурма, наладили связь с центром, обучили кадры. Сделали всё, что могли. Теперь оставалось последнее – победить. Или умереть. Третьего не дано.

Рассвет третьего ноября был холодным и ясным. Солнце поднималось над морем, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, и в его лучах Одесса казалась почти мирной, тихой, спящей. Но я знал, что это обман. Город не спал, он готовился к зиме, к новым боям, к жизни, которую мы ему подарили и которую ему теперь предстояло отстоять без нас.

Я вышел из штаба рано, закутавшись в шинель. В порту уже кипела работа: матросы грузили последние ящики на «Потёмкин», «Георгий Победоносец» разводил пары, миноносец № 267 покачивался у причала, готовый снова выйти в море. Мы уходили из города, который стал нам домом на три долгих месяца.

Я медленно шёл по набережной, прощаясь. Заглянул в портовый пакгауз, где ещё вчера работал полевой лазарет, – теперь там было пусто, только запах карболки напоминал о десятках раненых, прошедших через наши руки. Прошёл мимо типографии, где Фельдман с помощниками допечатывал последний номер «Матросской правды» перед уходом.

На углу Дерибасовской я столкнулся с Березовским. Он был в штатском пальто, с портфелем в руке – озабоченный, но собранный.

– Всё готово?

– Почти. Связь с Севастополем налажена, курьеры ждут. Если что дам знать.

– Я знаю, что ты справишься.

– Я тоже знаю, – он чуть усмехнулся. – Ты только возвращайся. Без вас здесь будет скучно.

– Вернёмся, – пообещал я, хотя в душе не был уверен. Мы шли в неизвестность, и каждый понимал, что может не вернуться. Но вслух этого не говорили.

Я поднялся на борт «Потёмкина» последним. На палубе уже построилась команда. Матюшенко стоял на мостике, Фельдман и Людмила – у планширя, Плесков, как всегда, чуть поодаль. Я встал рядом и посмотрел на город. Одесса лежала перед нами, укутанная утренней дымкой, с куполами церквей и серыми громадами пакгаузов. Город, который мы взяли без боя и удержали кровью. Первая настоящая база революции на юге.

– Отдать швартовы, – скомандовал Матюшенко.

Загремели лебёдки, заскрипели канаты. «Потёмкин» медленно отошёл от причала, разворачиваясь носом к открытому морю. За ним двинулся «Георгий Победоносец», следом миноносец № 267. Три корабля, три красных флага, больше тысячи человек. Мы уходили в неизвестность, и никто не знал, что ждёт впереди.

Я стоял на корме, глядя на удаляющуюся Одессу. Она становилась всё меньше, пока не превратилась в узкую полоску на горизонте, а потом и вовсе исчезла. Мы сделали здесь всё, что могли. Превратили стихийный бунт в организованную силу, которая теперь шла на соединение с другой силой.

Впереди был Севастополь. Впереди был Шмидт. Впереди был бой, который решит всё. И я не знал, чем он кончится. Но я знал, что мы сделали всё, чтобы подготовиться к нему. Остальное – в руках судьбы. Или истории. Или того, что приходит на смену и тому, и другому.