Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22
Погрузка

Порт встретил нас холодным декабрьским ветром и серым небом, низко нависшим над морем. Эскадра входила в гавань медленно – «Потёмкин» головным, за ним «Очаков» под красным флагом, потом «Георгий» и миноносец. Мы отсутствовали чуть больше недели, но город изменился. На причалах стояла толпа, и среди неё я заметил Березовского в штатском пальто, с портфелем, осунувшийся, словно не спал все эти дни.

Красин сошёл на берег первым из гостей. Двигался неторопливо, с тем особым достоинством, какое бывает у людей, привыкших оценивать всё с первого взгляда. Пока мы шли через порт, он молча смотрел по сторонам. Я не торопил.

– Это ваш лазарет? – спросил он, останавливаясь у приземистого здания с красным крестом над входом.

– Да, бывшая портовая амбулатория, теперь школа санитаров.

– Школа?

– Зайдите, сами все увидите.

В учебном классе, оборудованном в бывшем приёмном покое, Гольдберг читал лекцию двум десяткам мужчин и женщин. На доске мелом была набросана схема обработки огнестрельной раны. При нашем появлении он прервался, я коротко представил его Красину.

– Доктор Гольдберг, мой второй хирург. Обучает санитаров по методике, которую мы разработали за последние месяцы.

Красин слушал, задавал вопросы. Сколько выпускников? Куда распределяются? Какой процент выживаемости после их вмешательств? Гольдберг отвечал чётко: цифры, факты, статистика. Я молчал.

Из лазарета прошли в типографию. Фельдман, закатав рукава, стоял у печатного станка, проверяя оттиски свежего номера «Матросской правды». Пахло краской и бумагой – этот запах стал теперь такой же частью Одессы, как запах моря и угля.

– Тираж? – спросил Красин, беря газету.

– Две тысячи. Расходится по всем рабочим кварталам. Переправляем в Николаев, Херсон, даже в Ростов.

– Кто пишет?

– Я, товарищ Березовский, товарищ Пётр ведёт кулинарную рубрику. Иногда товарищ Туманов даёт статьи.

– Статьи? – Красин повернулся ко мне.

– В основном по санитарии. И однажды о дисциплине.

Красин хмыкнул, отложил газету. Мы пошли дальше. Он останавливался, заговаривал с портовыми рабочими, с матросами, с женщинами, торговавшими рыбой на импровизированном рынке. Спрашивал, как живётся при новой власти, хватает ли хлеба, не обижают ли патрули. Слушал внимательно, не перебивая. Я вдруг понял: этот человек, которого я знал только по историческим книгам, ещё более дотошен, чем я. Он не просто собирал информацию – он щупал пульс города.

У столовой Петра мы остановились. Из распахнутых дверей пахло горячим борщом и свежим хлебом. Очередь человек пятьдесят выстроилась вдоль стены, и Пётр, стоя на пороге, лично разливал суп в миски. Увидев нас, он чуть не выронил поварёшку.

– Товарищ Туманов! А я как раз борщ довариваю! Заходите, я вас угощу! У меня там ещё пирожки с ливером, с пылу с жару!

– Позже, Пётр. Сначала дела.

– Жалко! – он расстроился, но тут же снова принялся за своё. – Ну, тогда вечером! Я вам оставлю! А то вы воюете, а кушать-то надобно! Революция революцией, а борщ по расписанию!

Красин посмотрел на меня с едва заметной улыбкой.

– Это и есть тот самый Пётр, о котором вы писали Ленину?

– Он самый. Кок, философ и лучший агитатор эскадры.

– Впечатляет.

Мы вышли на набережную и остановились у парапета, глядя на серое море. Красин долго молчал.

– Знаете, товарищ Туманов, я ожидал увидеть партизан: стихийный бунт, энтузиазм, бардак. А увидел зародыш государства. Здесь всё работает: лазарет, типография, столовая для бедных, обучение кадров. Вы понимаете, что вы создали?

– Понимаю. Мы просто делали то, что должны.

– Вот это и поражает. «Просто делали то, что должны». Если бы все так делали, революция бы уже победила.

Он повернулся ко мне и посмотрел в упор.

– Ленин будет впечатлён. А теперь ведите в штаб. Пора обсудить главное.

Штаб встретил нас теплом и запахом табака. В бывшем губернаторском кабинете, где ещё полгода назад царские чиновники подписывали распоряжения о расстрелах, теперь сидели люди, которые эти расстрелы остановили. Матюшенко стоял у карты, скрестив руки. Фельдман и Березовский сидели за длинным дубовым столом, разложив бумаги. Шмидт устроился у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Людмила встала рядом со мной. Плесков, по обыкновению, остался у двери.

Красин оглядел собравшихся, расстегнул пальто и сел во главе стола как человек, привыкший вести совещания.

– Товарищи, то, что я сейчас скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты. Всероссийская стачка в разгаре. Петербург парализован, Москва на грани. Но Центр считает, что стачки недостаточно. Нужен вооружённый удар, и нанести его нужно сейчас, пока власть растеряна.

Он развернул карту – не морскую, а сухопутную, с обозначенными железными дорогами, крупными городами и дислокацией правительственных войск.

– Ленин приказывает начать подготовку к вооружённому восстанию в Москве. Задача нашей эскадры – доставить оружие. Вот здесь, – он ткнул пальцем в точку, – Николаев. Там железная дорога под контролем бастующих рабочих. Перебросим винтовки и патроны морем до Николаева, а оттуда поездом до Москвы.

– Сколько оружия? – спросил Матюшенко.

– Всё, что сможете дать. Центр рассчитывает минимум на три тысячи винтовок и сто тысяч патронов.

Тишина. Три тысячи винтовок это больше, чем мы захватили в Одесском арсенале. Отдать их значило ослабить собственную базу.

– Это почти всё, что у нас есть, – произнёс Березовский. – Если отдадим, чем будем оборонять Одессу?

– Одессу оборонять не придётся, если Москва победит, – возразил я. – Возьмём Зимний и вся страна перейдёт под контроль Советов.

– А если не возьмём? – Красин посмотрел мне в глаза. – Если восстание провалится? Тогда останемся без оружия и без базы.

– Тогда мы проиграем в любом случае. Но если не попытаемся – проиграем гарантированно. Москва на грани. Не поможем сейчас – стачка захлебнётся, правительство соберёт силы и задавит нас поодиночке. Одессу, Николаев, Севастополь – всё прахом.

Он задумался. Не из трусости, а из осторожности. Он был профессионалом, его работа требовала просчитывать риски. Но сейчас риски были одинаково высоки при любом решении.

– Хорошо. Как предлагаете доставить оружие в Николаев?

Я подошёл к карте.

– Транспорт «Мария». Уже стоит в порту. Грузим оружие ночью, скрытно. Через сутки после выхода эскадры на отвлекающий манёвр транспорт выходит в сопровождении миноносца. Идёт без флагов, вдоль берега.

– А эскадра? – спросил Шмидт, подавшись вперёд.

– Имитирует атаку на Севастополь. «Потёмкин», «Очаков» и «Георгий» выходят на виду у всех, демонстрируют подготовку к бою. Чухнин стянет силы туда – он не сможет игнорировать угрозу главному порту. А транспорт проскочит к Николаеву.

– Рискованно, – произнёс Красин. – Если Чухнин разгадает манёвр и пошлёт миноносцы на перехват…

– Тогда транспорт примет бой. Но шансы на перехват невелики. У Чухнина нет лишних кораблей для патрулирования всего побережья. Он будет ждать нас у Севастополя.

– А если не будет?

– Тогда войдём в бухту и дадим бой, как в прошлый раз. Это тоже отвлечёт его.

Фельдман поднял голову от бумаг.

– Кто пойдёт старшим на транспорте?

Я помедлил. Знал, что этот вопрос всплывёт, и знал, кто на него ответит.

– Я пойду, – произнесла Людмила.

Все обернулись к ней. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с тем же выражением, которое я помнил по десяткам разговоров: «Не спорь. Я уже решила».

– Людмила, транспорт – это…

– Я знаю, что это, – перебила она. – Я ходила в Николаев. Знаю тамошних товарищей, знаю явки, знаю, как организовать погрузку на поезда. Это моя работа, Семён Семёнович. И ты это знаешь.

Я молчал. Она была права. Лучше неё с этой задачей не справился бы никто.

– Хорошо. Пойдёшь ты. Бублик на миноносце будет прикрывать. Но если начнётся бой…

– Я не подведу, – ответила она твёрдо.

Красин переводил взгляд с меня на неё и обратно, но ничего не сказал. Он видел то, что видели все: между нами было что-то, не требовавшее слов.

– Итак, – подытожил я, – завтра начинаем погрузку оружия на «Марию». Через сутки эскадра выходит на отвлекающий манёвр. Ещё через сутки транспорт отправляется. Вопросы?

Вопросов не было. Красин откинулся на спинку стула.

– Когда я ехал сюда, думал, что встречу энтузиастов-одиночек. А встретил армию с дисциплиной, со штабом, со стратегией. Ленин будет впечатлён. Я уже писал ему, что вы сила, с которой нужно считаться. Теперь убедился лично.

– Мы не армия, – ответил я. – Мы пока только её зародыш. Но если план сработает, будет шанс стать настоящей силой.

– Шанс, – повторил Красин. – Ради этого мы и работаем.

Он поднялся.

– Завтра утром я хочу познакомиться с командой. А вечером отправляю донесение Ленину. С этого момента действуем в полной координации.

– Договорились.

Все начали расходиться. Я задержался у карты, глядя на тонкую линию, соединявшую Одессу с Николаевом, а оттуда – с Москвой. Эта линия была нашим шансом и нашей самой большой опасностью.

Людмила подошла и встала рядом.

– Ты всё ещё недоволен, что я иду?

– Не то чтобы недоволен. Просто не люблю отпускать.

– Я вернусь. Мы же договорились.

– Договорились, да…

Она сжала мою ладонь и вышла. Я остался в опустевшем штабе, глядя на карту, и думал о том, сколько ещё дорог нам предстоит пройти. И сколько из них будут опасными.

В кают-компании «Потёмкина» пахло так, что даже Красин на мгновение замер на пороге. Пётр превзошёл самого себя: борщ, ради которого он лично обошёл Привоз и выбрал самую лучшую свёклу, дымился в глубокой супнице, источая аромат чеснока и лаврового листа. На блюде лежали пирожки с ливером, в центре стола красовалась миска с солёными огурцами – предмет особой гордости кока.

За столом уже сидели Матюшенко, Фельдман, Березовский, Шмидт и Плесков. Гольдберг, приглашённый как старший врач, устроился с краю, нервно поправляя салфетку. Когда мы с Красиным вошли, все поднялись.

– Товарищи, это Леонид Борисович Красин. Член ЦК, представитель Центра.

Красин кивнул.

– Рад видеть тех, о ком столько слышал. Ленин передаёт вам товарищеский привет.

– Проходите, садитесь, – засуетился Пётр. – Места всем хватит. Я тут постарался, как для себя.

Красин опустился на стул. Пётр, вооружившись поварёшкой, принялся разливать борщ, комментируя каждое движение:

– Это я вам, товарищ Красин, особого борща приготовил. «Борщ по-потёмкински» называется. Я его ещё в Одессе придумал, когда мы базу делали. Свёкла, капуста, мясо, чеснок, лаврушка. И главное – душа. Я ж когда варю, с каждым овощем разговариваю.

Красин взял ложку, попробовал и замер. На его лице отразилось то самое выражение, которое я видел у всех, кто впервые пробовал Петров борщ.

– Это… потрясающе. Я такого борща не ел никогда в жизни.

– А чего ж вы хотели? Это ж не казённая кухня, это ж от души!

– Если революцию делать так же, как вы варите борщ, – произнёс Красин, и я услышал в его голосе искреннее признание, – мы победим.

За столом прокатился смех. Пётр залился краской и принялся разливать добавку, бормоча что-то про то, что «товарищ из Центра меня смущает, а я ж простой кок».

Красин обратился к Шмидту:

– Пётр Петрович, я много слышал о вас. Ленин лично упоминал ваше имя.

Шмидт чуть наклонил голову.

– Я просто сделал то, что считал правильным. Как и все здесь.

– Это скромность, – заметил я. – Если бы не Шмидт, Севастопольская операция могла провалиться.

– Команда сама держалась, – возразил Шмидт. – Я только направлял.

– Вот это и есть качество настоящего лидера, – сказал Красин. – Не присваивать победу, а отдавать её людям.

Он повернулся к Плескову, который, как всегда, молчал.

– А вы, товарищ Плесков? Лучший боевик эскадры, как я слышал?

Плесков поднял тяжёлый взгляд.

– Я просто делаю то, что приказано.

– И никогда не спорите?

– Спорят пусть те, кто умеет говорить. Я умею стрелять.

Красин кивнул. Затем его взгляд упал на Гольдберга.

– А вы тот самый доктор, который присоединился к эскадре после эпидемии?

– Так точно, – ответил Гольдберг, чуть покраснев. – Я сначала сомневался в методах товарища Туманова. А теперь учусь у него каждый день.

– И чему же вы научились?

– Триажу. Асептике. Внутривенным вливаниям. И главное тому, что врач должен лечить всех, независимо от того, кто перед ним друг или враг.

Красин посмотрел на меня долгим взглядом.

– Вас этому в академии не учили?

– В академии многому не учат. Например, тому, что хирургия это не только наука, но и совесть.

Красин отставил тарелку и обвёл всех взглядом.

– Я много видел революционеров. Одни любят говорить, другие воевать, третьи командовать. Но здесь, за этим столом, я впервые вижу людей, которые просто делают своё дело. Не за славу, не за деньги, не за власть. А потому что не могут иначе. Это самая большая сила. Если мы победим, то именно благодаря таким, как вы.

Повисла тишина. Даже Пётр перестал греметь поварёшкой. Красин поднял кружку с чаем.

– За вас, товарищи. За Одессу. За эскадру. И за борщ.

– За борщ! – подхватил Пётр, и все рассмеялись.

Я сидел, слушая, как мои товарищи обмениваются шутками и историями, и думал: этот вечер, возможно, последний спокойный вечер перед бурей. Но сейчас он был. И это было важно.

Когда все начали расходиться, Красин задержал меня у двери.

– Знаете, Туманов, я видел много восстаний. Большинство проваливаются не потому, что враг сильнее, а потому, что у своих не хватает дисциплины. У вас есть и то, и другое. Это вселяет надежду.

– Надежда конечно хорошо. Но завтра понадобится не только она.

– Согласен. Завтра подготовка транспорта. Я хочу видеть всё своими глазами.

– Увидите.

Он кивнул и вышел. Я остался в опустевшей кают-компании, глядя на остатки пиршества. Завтра начнётся главное. И я должен быть готов. Мы все должны быть готовы.

Погрузка началась затемно. В порту горели только дежурные фонари, в их тусклом свете матросы таскали ящики с оружием на борт «Марии». Я стоял у причала, кутаясь в шинель, и наблюдал. Спать не хотелось, да и не спалось бы – предстоящий рейд не выходил из головы.

Транспорт был старым, тихоходным, но надёжным. Трюмы уже заполнили винтовками, патронами и пулемётами «Максим», захваченными в Одесском арсенале. Три тысячи стволов и сто тысяч патронов как запрашивал Центр. Если «Мария» дойдёт до Николаева, это оружие изменит баланс сил в Москве. Если не дойдёт потеряем всё.

Я проверял опись, когда услышал шаги за спиной. Она подошла неслышно и встала рядом.

– Ты рано.

– Не спалось что-то.

– Мне тоже.

Она помолчала.

– Я иду старшей на «Марии».

Я отложил опись и повернулся к ней.

– Людмила, транспорт это не броненосец. Нет брони, нет орудий главного калибра. Если начнётся бой…

– Я знаю, что такое транспорт, – перебила она спокойно.

– Понимаю, но сейчас за нами охотятся.

– Именно поэтому я и должна идти. Я справлюсь.

Я молчал. Она была права. Но принять эту правду было трудно.

– Ты всегда лезешь в самое пекло.

– Это не пекло. Это работа.

– Работа, которая может стоить жизни.

– Любая работа может. Ты врач, ты знаешь это лучше меня.

Она шагнула ближе и взяла меня за руку.

– Семён, я должна. Не потому, что хочу, а потому, что должна. Это моё дело, мой долг. Так же, как у тебя твой.

– Я понимаю. Просто не хочу отпускать.

– А ты и не отпускаешь. Ты просто даёшь мне делать то, что я должна. Это другое.

Мы стояли на причале, вокруг кипела работа, но в этот миг всё замерло. Я смотрел на неё – на острые скулы, на упрямый подбородок, на глаза, в которых горел тот самый огонь, который я полюбил с первого дня.

– Обещай мне кое-что, – сказала она вдруг.

– Что?

– Если что-то пойдёт не так – не бросай дело. Не останавливайся. Обещай.

– Обещаю. Но ты тоже обещай.

– Что?

– Вернуться.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

– Обещаю.

Я притянул её к себе и обнял крепко. Она ответила тем же. Я чувствовал тепло её тела под грубой шинелью, и это тепло было единственным, что имело значение сейчас.

– Пора. Транспорт готов.

– Пора.

Она поднялась на борт по штормтрапу – прямая, решительная, ни разу не обернулась. Только на палубе остановилась и подняла руку. Я поднял свою в ответ.

Через полчаса транспорт снялся с якоря. Я стоял на причале, пока его силуэт не растаял в предрассветной дымке. Рядом остановился Красин.

– Она сильная. Я таких редко встречал.

– Я тоже.

Мы стояли молча, глядя в серое море, которое только что поглотило корабль. Впереди была Москва. И где-то на пути к ней лежал Николаев, в который нужно было дойти. Любой ценой.

Глава 23
Транспорт

Рассвет застал «Потёмкин» в открытом море, на полпути к Севастополю. Мы шли без огней, держа дистанцию в десять миль от берега, и отвлекающий манёвр работал как надо. С береговых постов доносили: Чухнин стягивает силы к главной базе, опасаясь повторения штурма. Он ждал нас там. А мы ждали другого.

Сигнал от Бублика пришёл в восемь утра. Матрос, дежуривший у аппарата, записал радиограмму и молча протянул мне листок. Я прочёл, и внутри всё сжалось: «Транспорт атакован. Два правительственных миноносца. Координаты… Веду бой. Нужна помощь».

– Что там? – Матюшенко стоял у штурвала и смотрел на меня, прищурившись.

Я не ответил, шагнул к переговорной трубе и рявкнул так, что в рубке зазвенело:

– Курс на северо-запад! Полный ход! Передать на «Очаков» и «Георгий»: следовать за мной!

Матюшенко обернулся и кивнул – он всё понял без слов. «Потёмкин» вздрогнул, набирая ход, и за кормой вспенилась белая дорожка. Мы опаздывали – я знал это, как только прочёл координаты. Мы были в шестидесяти милях от места боя, и даже на полном ходу нам требовалось больше трёх часов. Три часа. За это время могло случиться что угодно.

Я стоял на мостике, вцепившись в планширь, и смотрел в серую даль. Мысли скакали: транспорт, Людмила, оружие, Бублик. И где-то там, за горизонтом те, кто напал на них. Я не знал, кто командует миноносцами, но чувствовал: это не простой патруль. Слишком точно они вышли на цель.

Через два часа сигнальщик крикнул:

– Дымы! Вижу дымы по правому борту!

Я выхватил бинокль. На горизонте, в серой дымке, метались три силуэта: два маленьких, один побольше. Миноносцы и транспорт. Транспорт горел – над кормой поднимался чёрный дым, и я видел, как он оседает. Миноносец № 267 вёл огонь, маневрируя между транспортом и атакующими, но силы были слишком неравны.

– Поднять красный флаг! Орудия к бою! Матюшенко, как только подойдём на дистанцию – открывай огонь. Предупредительный, поверх голов.

– Есть.

Я снова вскинул бинокль и замер. На мостике головного правительственного миноносца стоял человек, которого я знал. Лейтенант Дурново. Тот самый, кому я спас жизнь. Он почти не изменился: тот же прямой силуэт, тот же флотский китель, только на погонах добавилась звёздочка, а на лице усталость. Рядом с ним, у планширя, стоял Морозов.

Я опустил бинокль и потёр глаза. Потом снова поднял. Нет, не показалось. Они здесь. Против нас.

– Семён Семёнович? – Матюшенко заметил, что я напрягся.

– Командир головного миноносца – лейтенант Дурново, – произнёс я глухо. – Мой бывший командир с «Бравого».

Матюшенко помолчал, потом спросил:

– Он знает, что ты здесь?

– Сейчас узнает.

«Потёмкин» на полном ходу ворвался в зону боя. Я приказал дать предупредительный залп из шестидюймовок – снаряды легли в полкабельтове от головного миноносца, взметнув столбы воды. Дурново обернулся, и я увидел, как он поднимает бинокль. Как смотрит на красный флаг. Как замирает.

В этот момент между нами было не больше мили. Я смотрел на него, он на меня, и в этой тишине, нарушаемой только плеском волн, мы оба знали, кто мы друг другу. Когда-то – командир и врач. Когда-то – товарищи по оружию. Теперь – враги.

Он опустил бинокль. Я видел, как он повернулся к рулевому и что-то сказал. Видел, как Морозов вынул трубку изо рта и покачал головой. А потом миноносец Дурново развернулся и дал залп по транспорту.

– Сволочь, – прошептал я, не узнавая своего голоса.

Снаряд попал в корму «Марии». Транспорт содрогнулся, и я увидел, как на его палубе что-то рухнуло – кажется, надстройка. Чёрный дым стал гуще. Я смотрел, не в силах оторвать взгляд, и мысленно повторял: «Только не она. Только не она».

– Огонь! – рявкнул Матюшенко.

«Потёмкин» открыл ответный. Миноносцы Дурново, поняв, что перевес не на их стороне, начали отходить. Они маневрировали умело, прикрывая друг друга, и я невольно отметил, что Дурново знает своё дело. Через четверть часа бой закончился. Миноносцы скрылись за горизонтом, а «Мария» дрейфовала, окутанная дымом и паром.

Я спустился в шлюпку вместе с санитарами. Мы причалили к борту, и я поднялся по штормтрапу, не чувствуя рук. На палубе меня встретил Бублик – бледный, с перевязанной головой, но живой.

– Товарищ Туманов… – начал он, но я перебил:

– Где она?

– Там, – он махнул в сторону кормы. – Её ранило… Тяжело.

Я не помню, как шёл по этой палубе. Помню только, что ноги были ватными, а сердце колотилось как бешенное. На корме, у перевёрнутой шлюпбалки, лежала она. Лицо белое, в испарине. Глаза закрыты. На груди, чуть ниже ключицы, расплывалось тёмное пятно. Пульс нитевидный, едва прощупывался.

– Носилки, – сказал я, и голос мой был спокойным, почти чужим. – Быстро. И готовьте операционную на «Потёмкине».

Санитары засуетились. Я стоял над ней, глядя на рану, и мысленно прокручивал всё, что нужно сделать. Войти в плевральную полость. Остановить кровотечение. Ушить лёгкое. Поставить дренаж. Я знал эту операцию наизусть. Я делал её десятки раз. Но сейчас, глядя на Людмилу, я впервые не был уверен, что справлюсь.

Грохот разрыва ещё не стих, а я уже бежал. Палуба «Марии» дымилась, искореженные листы обшивки торчали, как сломанные рёбра, и в воздухе стоял запах пороха, горящего дерева и крови. Санитары с носилками, посланные со мной, едва поспевали. Я перепрыгивал через обломки и в голове билась только одна мысль: «Успеть. Только успеть».

Её я увидел у перевёрнутой шлюпбалки, возле которой она стояла во время боя, руководя огнём. Она лежала на боку, придавленная обломком реи, и не шевелилась. Лицо белое, в испарине. Глаза закрыты. На груди, чуть ниже ключицы, расплывалось тёмное пятно, и кровь уже пропитала шинель насквозь.

– Людмила! – я опустился на колени и вцепился в запястье, нащупывая пульс.

Нитевидный. Едва прощупывается. Она была жива.

– Носилки! – рявкнул я через плечо. – Быстро!

Санитары подбежали. Я осторожно приподнял обломок, и двое матросов, крякнув, оттащили его. Я склонился над ней, разрывая остатки шинели и рубашки, чтобы добраться до раны. Входное отверстие – небольшое, рваное, чуть ниже ключицы, с оплавленными краями. Осколок, судя по всему, прошёл касательно, но глубоко – пробил плевру и, возможно, задел лёгкое. Кровь шла толчками, и я сразу понял: задета крупная артерия.

– Жгут не наложить, – пробормотал я вслух, больше для себя. – Нужна операция. Давящую повязку, быстро!

Санитар подал бинт. Я прижал тампон к ране, фиксируя его круговыми витками, и скомандовал:

– На «Потёмкин» её. Немедленно. Готовьте операционную.

Её подняли и понесли. Я шёл рядом, держа её за руку, и эта рука была холодной, как лёд. В шлюпке, пока мы шли к броненосцу, она вдруг открыла глаза. Взгляд мутный, но она узнала меня.

– Семён… – прошептала она.

– Молчи, – ответил я. – Не трать силы. Всё будет хорошо.

– Транспорт…

– Транспорт держится. Ты своё дело сделала. Теперь моё.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и она снова закрыла глаза.

На «Потёмкине» её внесли в лазарет. Гольдберг уже приготовил операционную: инструменты прокипячены, шёлк и кетгут разложены, таз для крови на месте.

– Ассистировать будете? – спросил я Гольдберга.

– Да, – ответил он просто. – Что нужно делать?

– Тампоны и инструменты.

– Хорошо.

Я встал к столу. В свете керосиновых ламп её лицо казалось вылепленным из воска – бледное, заострившееся, без единой кровинки. Грудь едва поднималась – дыхание было поверхностным, прерывистым, и каждый вдох давался ей с трудом. Я смотрел на неё и заставлял себя видеть не Людмилу, а просто пациента. Просто раненого, которого нужно спасти. Потому что если я сейчас позволю себе чувствовать, я не смогу работать. А я должен.

– Начинаем, – произнёс я, и голос мой был спокойным, почти чужим. – Скальпель.

Гольдберг подал инструмент. Я сделал разрез – не по входному отверстию, а шире, открывая доступ к подключичной области. Кожа разошлась, и кровь залила операционное поле. Гольдберг промокнул тампоном, и я увидел то, что ожидал: осколок прошёл под ключицу, пробил плевру и задел верхнюю долю лёгкого. Кровотечение было сильным – пульсирующим, артериальным. Где-то здесь проходила ветвь подключичной артерии, и осколок её разорвал.

– Зажим, – бросил я.

Гольдберг подал. Я наложил зажим на кровоточащий сосуд, но кровь продолжала хлестать – артерия была задета выше, в труднодоступном месте, почти у самого купола плевры. Мне нужно было расширить доступ.

– Ещё скальпель. И расширитель.

Я работал быстро, но осторожно. Каждое движение было выверено до миллиметра – я знал, что одно неверное прикосновение может повредить подключичную вену или блуждающий нерв. Пальцы, казалось, жили собственной жизнью, и я мысленно благодарил ту самую мышечную память прадедова тела, которая когда-то так меня напугала, а теперь спасала.

Расширив доступ, я наконец увидел источник кровотечения. Осколок – маленький, рваный, размером с ноготь – застрял в мягких тканях, прижав артерию. Он не пробил её насквозь, а именно прижал, и поэтому кровотечение было пульсирующим, а не фонтанирующим. Если бы осколок сместился – артерия разорвалась бы полностью, и она умерла бы за минуту.

– Пинцет, – протянул я руку.

Гольдберг подал. Я осторожно, почти не дыша, захватил осколок и извлёк его. Он звякнул о металлический таз, и в тот же миг кровь хлынула сильнее – артерия, освобождённая от давления, открылась. Я мгновенно наложил зажим, перехватывая культю, и кровотечение остановилось.

– Лигирование, – сказал я. – Шёлк. Игла.

Прошил артерию у основания, завязал узел, снял зажим. Артерия держала. Теперь лёгкое.

Я расширил разрез, входя в плевральную полость. Воздух со свистом устремился внутрь – лёгкое схлопнулось, как я и ожидал. Гольдберг вздрогнул.

– Это нормально, – произнёс я, не отрываясь от работы. – Пневмоторакс. Сейчас поставим дренаж.

Лёгочная ткань была повреждена – осколок прошёл по касательной, оставив рваную рану длиной около трёх сантиметров. Кровотечение из неё было умеренным, но воздух выходил с каждым вдохом, не попадая в бронхи. Я наложил швы на лёгочную ткань – тонкий шёлк, крохотные стежки, каждый узел с двойным захватом. Пальцы работали на автомате, и где-то на краю сознания я отметил, что это, возможно, самая трудная операция в моей жизни.

– Дренаж, – скомандовал я. – Трубку.

Гольдберг подал резиновую трубку. Я ввёл её в плевральную полость, зафиксировал швом и опустил свободный конец в таз с физраствором. Воздух пошёл сначала пузырьками, потом слабее. Лёгкое начало расправляться.

Я выпрямился, разгибая затёкшую спину, и оглядел операционное поле. Кровотечение остановлено, лёгкое ушито, дренаж поставлен. Теперь оставалось только послойно зашить рану и ждать. Но я знал то, чего не знал Гольдберг: она потеряла слишком много крови. Слишком много. Мы влили физраствор – почти два литра, – но этого было недостаточно. Ей нужно было переливание. А переливать было нечего.

– Зашивайте, – сказал я Гольдбергу. – Послойно.

Он кивнул и взял иглу. Я отошёл к стене, стянул перчатки и прислонился лбом к холодной переборке. Руки дрожали – теперь, когда всё было кончено, тело навёрстывало упущенное. Я закрыл глаза и стоял так, слушая, как Гольдберг накладывает швы, как санитары убирают инструменты, как где-то далеко, в машинном отделении, стучит паровая машина.

– Готово, – произнёс Гольдберг через несколько минут.

Я оторвался от переборки и подошёл к столу. Она лежала неподвижно, и грудь её теперь поднималась чуть ровнее – дренаж работал, лёгкое дышало. Пульс на запястье был слабым, но стабильным. Я взял её руку и сжал. Она была холодной.

– Она выживет? – спросил Гольдберг тихо.

– Потеря крови слишком большая, – ответил я, не оборачиваясь. – Если она дотянет до утра будет шанс. Если нет… – я не договорил.

Гольдберг молча кивнул и вышел. Я остался в лазарете один – точнее, вдвоём с ней. Сел на табурет у её изголовья, взял её ладонь в свои и стал ждать. За иллюминатором занимался рассвет, и серое море за стеклом казалось бесконечным, как сама смерть. Я сидел и думал о том, что сделал всё, что мог. А этого, возможно, оказалось мало.

Рассвет пробивался сквозь иллюминатор серым, неверным светом. Я сидел у её изголовья уже не помню сколько часов. Может, три. Может, пять. Время потеряло смысл. Я держал её руку и считал пульс. Слабый. Очень слабый. Но он был, и это давало мне надежду, которая, как я понимал, была почти ложью.

Гольдберг заглянул в лазарет дважды. Первый раз – проверить дренаж. Второй – предложить сменить меня. Я отказался. Он не спорил.

За иллюминатором море из чёрного стало серым, потом бледно-розовым. Солнце поднималось над горизонтом, и его лучи, проходя сквозь воду и стекло, падали на её лицо, делая его почти живым. Я смотрел на неё и вспоминал всё: первую встречу в одесском порту, когда она смотрела с вызовом и недоверием. Ночной разговор на корме «Потёмкина», когда она рассказала о расстрелянном отце. Поцелуй там же, через несколько недель. Все наши споры, все наши молчания.

Она открыла глаза, когда я уже начал думать, что она не очнётся.

– Семён… – прошептала она.

Я наклонился ближе, сжимая её ладонь:

– Я здесь. Не говори много. Береги силы.

– Силы… – она чуть усмехнулась, и эта усмешка была такой знакомой, что у меня защемило сердце. – Силы кончились. Но я хочу сказать.

– Говори.

Она помолчала, собираясь с дыханием. Каждый вдох давался с трудом – дренаж работал, но лёгкое ещё не расправилось полностью, и воздух с присвистом выходил из раны.

– Транспорт… он дошёл?

– Нет, – ответил я честно. – Повреждён. Но оружие мы снимем. Ты своё дело сделала.

– Хорошо, – она прикрыла глаза. – Это хорошо.

Я молчал, держа её за руку. Она снова открыла глаза и посмотрела на меня – впервые за эти часы взгляд её стал осмысленным, ясным, почти прежним. Так смотрят люди, которые уже всё поняли и теперь просто ждут.

– Семён, – сказала она тихо, – я не жалею. Ни о чём.

– Я знаю.

– Ты… ты был лучшим, что случилось со мной. С тех пор, как отца убили, я думала, что уже не смогу никого полюбить. А ты смог.

– Людмила…

– Помолчи, – перебила она с той же резкостью, которую я так хорошо знал. – Дай сказать.

Я замолчал.

– Я хочу, чтобы ты продолжал, – произнесла она, глядя мне в глаза. – Не останавливайся. Не сдавайся. Сделай то, что мы начали. Обещай мне.