Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17
Борщевой листок

Лазарет встретил меня привычным запахом. Я всё чаще торчал здесь – не потому, что прибавилось раненых, а потому, что только тут, среди коек и склянок, чувствовал себя на своём месте. Не на мостике, не на бесконечных совещаниях в кают-компании, а здесь. Врачом.

Матрос с простреленным плечом, прооперированный после Феодосии, уже содрал повязку и требовал выписать его в строй. Я велел потерпеть ещё пару дней, и он ушёл недовольный, но послушный.

Я закончил перевязку и вытирал руки ветошью, когда дверь отворилась и вошёл Матюшенко. Двигался он тяжело, видно, не спал всю ночь. Лицо осунулось, под глазами тени, но взгляд спокойный.

– Доброе утро, – сказал я, не оборачиваясь. – Выглядишь, будто всю ночь в карты играл.

– В карты, – повторил он глухо и опустился на табурет у стены. – Если бы.

Я повернулся.

– Что случилось?

– Закончили с теми, на миноносце. Ты был прав: сплочённая группа, держались вместе. Кузьминых у них был за старшего. Остальные признались, подтвердили, что сливали координаты через сигнальный фонарь. Один пытался сопротивляться – Плесков скрутил.

– Что с ними теперь?

Матюшенко помолчал, глядя в пол.

– Команда решила…

Я кивнул и не стал спрашивать дальше.

– Мне надо знать подробности?

– Нет, – он поднял усталые глаза. – Ты сделал достаточно. Вытащил из Кузьминых правду и того хватит. Остальное не твоя забота. Ты врач, а не палач, как сам говоришь.

Я вытер руки ещё раз, хотя они уже были чистыми, повесил ветошь на крючок.

– Понимаю. Спасибо, что сказал.

Матюшенко поднялся.

– Сам-то как? – спросил я. – Спал?

– Немного. Плесков тоже не спал. Молчит теперь ещё больше обычного, но я знаю, что у него на душе.

– У всех у нас на душе, – я вздохнул. – Ладно, иди отдыхать. Завтра новый день.

– Завтра, – повторил он и пошёл к выходу.

У двери задержался.

– Семён Семёнович.

– Да?

– Спасибо, что не стал допытываться.

Я ничего не ответил. Он вышел, дверь закрылась. Я остался один, глядя на пустые койки, на чистые бинты, на скальпели, разложенные по порядку. И поймал себя на мысли, что мне не хочется знать, как именно команда решила судьбу тех пятерых. Не потому, что боялся правды, а потому, что я и так её знал. И она мне не нравилась.

Я подошёл к окну. Море было спокойным, серым, в лёгкой ряби. На палубе матросы драили настил, доносились голоса. Мы казнили шестерых, подумал я. И каждый раз это было правильно. Но легче от этого не становилось.

Я отвернулся от окна и пошёл к аптечному шкафу проверять запасы. Работа лучшее лекарство от мыслей, которые не дают покоя.

* * *

В кают-компании пахло борщом. Пётр снова расстарался: глубокая супница с горячим варевом, тарелка с нарезанным хлебом, миска с солёными огурцами и даже блюдце с топлёным маслом. Кок суетился вокруг стола, поправлял приборы, подливал воду в кружки и что-то тихо напевал себе под нос.

За столом уже сидели Матюшенко, Фельдман, Березовский и Люлька. Плесков, по обыкновению, стоял у двери, привалившись спиной к переборке, и молча наблюдал. Я вошёл последним, занял своё место, налил чаю. Пётр тут же сунулся с половником.

– Товарищ Туманов! Борща? С пылу с жару! Я туда ещё чесночка добавил, для духовитости, и лучку зелёного покрошил для витаминов. А то вы всё воюете, а организьму подкрепляться надобно!

– Давай, – я пододвинул тарелку. – Только не как в прошлый раз. Я после твоего борща еле встал.

– Так это ж хорошо! – Пётр просиял. – Значит, понравился! Я ж от души. Для меня готовка – как для вас операция: чтоб всё точно, по рецепту, и пациент доволен. А некоторые повара как делают? Бросил мясо в воду, булькнуло и готово. Я так не могу.

– Ты, Пётр, философ, – заметил Фельдман, принимая тарелку. – Тебе бы лекции читать. «Философия борща» – представляешь?

– А что? – Пётр упёр руки в боки. – И прочитаю! Вот будет своя газета – я туда целую статью напишуи буду рецепты печатать. И как из топора кашу сварить, и как из подмётки котлеты сделать, ежели припрёт. Я всё могу! Я ж потомственный!

– Ты ж говорил, дед на «Двенадцати апостолах» служил, – напомнил Матюшенко.

– Дед то да. Но бабка у меня тоже кулинарила. Она, правда, в деревне, а не на флоте, но такие пироги пекла – пальчики оближешь. Я у неё и научился. Она говорила: «Петька, главное в готовке чтоб с душой. Ежели без души то и еда без души выйдет. А без души какая ж это еда? Это просто корм». Вот я и стараюсь.

– Это правильно, – Люлька подняла кружку с чаем. – За душу.

– За душу! – Пётр схватил поварёшку и чокнулся.

Все рассмеялись. Вот такие минуты с борщом, с дурацкими шутками, с поварёшкой: они и есть настоящая жизнь. Не сражения, не казни, не споры о судьбах революции, а это: тёплый смех, горячая еда, люди, которые стали ближе родных.

Когда с борщом покончили и Пётр, собрав тарелки, уселся в углу с видом «я никуда не уйду, разговор важный», слово взяла Люлька. Отодвинула кружку, обвела всех взглядом и сказала прямо, без предисловий:

– Ну, и что дальше? Мы неделю болтаемся в море. Эскадра Кригера нас потеряла. Но что теперь? Угля на полторы недели, воды примерно на столько же. А потом просто встанем и будем ждать, пока подберут?

– Я предлагал в Николаев, – подал голос Фельдман. – Там поддержат. Можно поднять восстание на судостроительном, пополнить команду, получить доступ к углю…

– И повторить Феодосию? – перебил Березовский. – Пришли, взяли уголь, ушли. А город остался ни с чем. Это не революция, а пиратство. Без обид, Семён Семёнович.

– Я не обижаюсь, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Более того, согласен.

Фельдман поднял бровь.

– Вот как?

– Вот так, – я обвёл всех взглядом. – Я много думал, пока мы тут болтались. О том, что мы делаем и куда идём. Мы взяли два города и ушли из обоих. На море мы сильны, а на суше гости. Пришли, ушли, а люди остались. За нами захлопывается дверь, и всё возвращается на круги своя. Революцию на воде не выиграть. Нужна сухопутная база.

– И где ты её видишь? – спросила Люлька, и глаза у неё сузились – она уже просчитывала варианты.

– Одесса, – сказал я.

Повисла тишина. Все переглянулись. Матюшенко отставил кружку и потёр подбородок.

– Одесса… – протянул Фельдман. – Мы уже были там.

– Вот именно, – кивнул я. – Ушли, не закрепившись. Теперь вернёмся и закрепимся. Одесса ключ ко всему. Крупнейший порт на Чёрном море, рабочие, которые нас поддержали, подполье, которое помогало. Арсенал, портовые склады, уголь. Если возьмём Одессу под контроль – не придём и уйдём, а останемся, создадим Совет, вооружим рабочих, – получим базу, от которой можно двигаться дальше. Николаев, Херсон, Ростов – потом. Сначала Одесса.

– А если эскадра вернётся? – спросил Березовский. – У них два броненосца, у нас два. Заблокируют порт…

– Пошлём миноносец на разведку, – перебил я. – Убедимся, что путь свободен. Если эскадры Кригера нет в порту – входим. Если есть – ждём в море. Думаю, они ушли в Севастополь пополнить запасы и перегруппироваться. У нас окно в пару недель.

– А что, если отправить миноносец не только на разведку, но и в другие порты? – вдруг предложил Матюшенко. – Николаев, Херсон. Пусть проведут агитацию, разведают обстановку, может, приведут подкрепление.

– Дельно, – кивнул я. – Как вернёмся в Одессу и убедимся, что безопасно, – отправим двести шестьдесят седьмой с поручениями.

– Решено? – Люлька обвела взглядом собравшихся. – Идём в Одессу?

– Идём в Одессу, – подтвердил я.

Все закивали. Фельдман вдруг поднял руку.

– Есть ещё кое-что.

Все повернулись к нему.

– Ещё в Феодосии я связался с местными товарищами, оставил шифрованное письмо для пересылки в Петербург. Не хотел говорить раньше времени. Но если идём в Одессу, там есть явки, через которые можно получить ответ.

– Кому написал? – спросил я.

– Через цепочку – Красину. Леониду Красину. Это наш человек, отвечает за связь с заграничным центром. Если письмо дошло, сможем наладить контакт с Лениным.

Сердце забилось быстрее. Ленин. Красин. Цепочка, которая в реальной истории сработала позже, сейчас сработает раньше.

– Отличная новость, – сказал я вслух. – Если Красин получил письмо, у нас появится связь с Женевой. А это поддержка, координация, оружие, деньги. Всё, чего не хватает.

– Если, – хмыкнул Березовский. – Пока только «если».

– Пока у нас есть план, – возразила Люлька. – Одесса, база, связь с центром. Достаточно, чтобы начать. Остальное – по ходу.

– Вот и славно, – я поднялся. – Действуем так: ждём ещё пару дней, убеждаемся, что эскадра ушла. Потом курсом на Одессу. Как войдём в порт – миноносец уходит на разведку. Всем готовиться.

Все задвигались, обсуждая детали. Пётр, тихо сидевший в углу с открытым ртом, вдруг подскочил:

– А я что? Мне что делать?

– Тебе борщ варить, – усмехнулся я. – И готовься вести «Борщевой листок». Будет газета – будет твоя рубрика. Обещаю.

– Есть! – он вытянулся, чуть не опрокинув стул. – Борщ и «Борщевой листок»! Будет сделано в лучшем виде!

Я вышел на палубу. Море спокойное, небо серое, впереди за горизонтом лежала Одесса. Теперь у нас был план.

Через два дня Фельдман и Березовский запустили печатный станок. Трофейное оборудование из Феодосии – ручной пресс и ящик с литерами – установили в тесной каморке рядом с камбузом, которую раньше занимал боцманский рундук. Теперь это гордо называлось «редакцией», и Фельдман собственноручно приколотил над дверью табличку «Матросская правда».

Я заглянул туда ближе к полудню, привлечённый шумом. Внутри творилось нечто среднее между типографией и цыганским табором. Фельдман, закатав рукава, склонился над станком и вручную накатывал краску на литеры. Кончик носа у него был перепачкан, и сам он напоминал рассеянного профессора, забывшего обо всём, кроме своего изобретения. Березовский стоял рядом с оттиском первой полосы и хмуро его разглядывал.

– «Восставший броненосец „Потёмкин“ присоединился к революции», – читал он вслух, шевеля губами. – Сухо. Надо что-то более ударное.

– «Восставший броненосец» – нормально, – возражал Фельдман, не отрываясь от станка. – Главное факты.

– Факты точные, а заголовок скучный. Надо, чтоб в глаза бросалось!

Вокруг суетился Пётр. Он заглядывал Фельдману через плечо, хватался за детали станка и тут же ронял их, отбегал к двери и возвращался. Поварёшка мелькала в воздухе, как дирижёрская палочка, и я всерьёз опасался, что он кого-нибудь заденет.

– Товарищ Фельдман! – Пётр дёрнул его за рукав. – А моя рубрика? «Борщевой листок»! Я уж и название придумал, и рецепт записал! Мне б только буковки набрать!

– Подожди, Пётр, – отмахнулся Фельдман. – Дай первую полосу закончить.

– Так я ж помогаю! Вот, глядите!

Он вытащил из кармана смятый листок с корявыми буквами и кляксами.

– «Руцепт борща по-потёмкински, – прочёл Березовский, щурясь. – Брать свёклу, капусту, моркву, мясо… А это что за слово? „Душу“?»

– Ну да! – Пётр просиял. – Душу! Без души какой же борщ? Я всегда говорю: главное душа. Ежели без души готовишь, то и еда без души выйдет. А это уж не еда, а одно название!

Фельдман оторвался от станка и уставился на Петра, будто увидел его впервые.

– Пётр, – произнёс он медленно, – ты понимаешь, что твоя рубрика может стать самой популярной в газете?

– Правда? – Пётр замер. – Честно? Не шутите?

– Не шучу. Люди устали от политики. Им нужно что-то простое, живое. Твои рецепты то что нужно.

– Ну вот! – Пётр повернулся ко мне, сияя. – Я ж говорил пригожусь! А вы всё: «Пётр, не мешай, отойди». А я вот он!

– Только, Пётр, – я поднял руку, – давай без ошибок. Пусть Фельдман проверит текст перед печатью. А то напишешь «свёкла» через «ять» – засмеют.

– Так я ж и говорю пусть проверят! Я ж неграмотный почти, я ж повар, а не писатель. Но ежели надо и писателем стану! Я всё могу!

Фельдман и Березовский переглянулись и рассмеялись. Я тоже улыбнулся. В этой каморке, пропахшей краской рождалась легенда. Первый номер «Матросской правды» должен был выйти завтра утром, и я знал – его будут читать не только матросы, его будут передавать из рук в руки в портах, рассылать по кораблям, может, даже доставят в Петербург.

– Ладно, – сказал я, отступая к двери. – Не мешаю. Завтра жду первый номер у себя на столе.

– Будет! – гаркнул Пётр, вытягиваясь. – «Борщевой листок» будет в лучшем виде!

Я вышел в коридор. За спиной ещё слышались голоса: Фельдман объяснял Петру про наборные литеры, Пётр ахал, Березовский хмыкал. Из таких мелочей и строилась революция. Не только из выстрелов и речей, но и из каморок, где люди спорили о заголовках, придумывали рубрики и верили, что их слово что-то изменит.

Ночь опустилась тихо, звёзды крупные и яркие. Я сидел на корме, пристроив на коленях толстую тетрадь в кожаном переплёте, нашёл в вещах убитого Смирнова в первые дни после бунта. Тогда отложил, не зная, пригодится ли. Теперь знал.

На первой странице я уже вывел: «Заметки о практической хирургии. Семён Туманов, 1905 год». Дальше шли две главы. Первая об асептике и антисептике: мытьё рук, стерилизация инструментов, обработка ран. Вторая о триаже: как сортировать раненых в полевых условиях, чтобы спасти тех, кого ещё можно спасти. Сейчас я начинал третью, о технике пункции перикарда что спасла угольщика на «Бравом».

Писал медленно, стараясь излагать так, чтобы любой врач через десять, двадцать, пятьдесят лет понял с первого раза. Многое из того, о чём я пишу, здесь ещё не знал никто. Антибиотики. Переливание крови с учётом групп. Инфузионная терапия. Всё это появится позже, но я мог ускорить процесс. Если не доживу до победы, если убьют завтра или послезавтра, пусть хотя бы книга останется.

– Не спится? – раздалось за спиной.

Я обернулся. Людмила стояла в нескольких шагах, кутаясь в шинель. Папироса дымилась в пальцах, ветер сносил дым в сторону, путая с солёными брызгами.

– Не спится, – я закрыл тетрадь. – А ты чего?

– Я уже говорила…

Я пожал плечами, она села рядом на бухту каната, которую матросы не успели убрать после приборки. Мы помолчали, глядя на море. Потом она кивнула на тетрадь.

– Что пишешь?

– Книгу по хирургии.

– Книгу? – она подняла бровь. – Ты?

– А что, не похож на писателя?

– Не очень. Ты больше похож на человека, который может книгой кого-нибудь убить.

– Убить вряд ли. А спасти может. Если не доживу до победы, пусть хотя бы книга останется.

Она посмотрела долгим взглядом, выпустила дым.

– Ты странный человек, Туманов. Все революционеры мечтают о победе, а ты о книге.

– Я не революционер. Я врач. – Я глупо улыбнулся, чересчур часто приходится это повторять для самого себя.

– Врёшь, – она покачала головой. – Ты и то, и другое. Просто боишься себе признаться.

– Может быть, – я помолчал. – Когда я начинал, один старый врач сказал: «Хирург должен быть немного мясником и немного богом». Я тогда не понял. Теперь понимаю. Режем, чтобы спасти. Убиваем, чтобы жили другие. Это страшно, но это правда.

Она помолчала.

– А ты когда-нибудь жалел? О том, что делал?

– Каждый день. Но это не меняет того, что я делаю.

– Это правильно, – сказала она тихо. – Жалеть значит оставаться человеком. А делать, несмотря на жалость значит быть сильным.

Я посмотрел на неё. В темноте лицо почти неразличимо, только глаза блестели. Уставшая, но не сломленная. Это вызывало уважение. Может, даже больше.

– Знаешь, – я отложил тетрадь, – когда я попал на корабль, думал здесь одни бунтовщики и головорезы. А потом увидел, как вы работаете, как ты работаешь. И понял, что ошибался.

– Это комплимент? – она прищурилась.

– Это правда.

Она долго смотрела на меня, потом протянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы были холодными, и я накрыл их своими. Мы сидели так на корме броненосца, посреди чёрного моря, под чужими звёздами. В этом простом жесте было что-то, что словами не выразить. Не страсть, не обещание – тихое понимание, что мы уже не одни.

– Завтра будет новый день, – произнесла она наконец.

– Завтра будет Одесса, – поправил я. – И начнётся совсем другая история.

– Пусть, – она убрала руку и поднялась. – Иди спать, Семён Семёнович. А книгу пиши. Если тебя убьют, я её издам.

– Обещаешь?

– Обещаю, – она усмехнулась, бросила папиросу за борт и пошла к надстройке.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте. Эта женщина с острым языком и стальной волей, кажется, была единственным человеком на корабле, которому я доверял полностью. И это доверие начинало перерастать во что-то большее.

Я закрыл тетрадь и поднялся. Пора спать. Завтра мы входили в Одессу. Завтра начиналась новая глава.

Утро выдалось ясным, ветреным. Солнце только поднялось, окрасив море в бледное золото, а на палубе «Потёмкина» уже строилась команда миноносца № 267. Двадцать человек, проверенных в бою и на агитации, стояли в две шеренги с вещмешками и винтовками. Лица сосредоточенные, но не испуганные – знали, на что идут, и знали зачем.

Я стоял перед строем, заложив руки за спину. Рядом Матюшенко, Фельдман, Людмила. Чуть поодаль, у фок-мачты, мялся Пётр с поварёшкой – пришёл проводить и теперь переминался с ноги на ногу, не зная, уместно ли.

– Товарищи, – начал я, обводя строй взглядом, – вы уходите не в бой, а в разведку. Это другое. В бою просто: видишь врага – стреляешь. В разведке сложнее: вас встретят не пушки, а вопросы. Люди захотят знать, кто вы, зачем пришли, что будет завтра. От того, что вы ответите, зависит больше, чем от винтовок.

Я помолчал, давая переварить.

– Задача – три вещи. Первое: разведка. Зайти в Николаев и Херсон, оценить обстановку – есть ли войска, жандармы, казаки. Второе: агитация. С вами листовки и первые номера «Матросской правды». Раздайте рабочим. Расскажите, кто мы и за что боремся. Не врите, не обещайте лишнего. Говорите правду. Третье: пополнение припасов. Уголь, вода, провизия. Если найдёте оружие – берите, но без лишнего риска.

– А если нас попытаются задержать? – спросил коренастый квартирмейстер с седыми висками и обветренным лицом.

– Уходите. Не ввязывайтесь в бой. У вас маленький корабль и маленькая команда, серьёзного столкновения не выдержите. Главная задача вернуться и доложить. Выбирайте отступление. Это приказ.

– А если местные попросят помощи? – подал голос молодой матрос с горячими глазами. – Если у них восстание, а мы уйдём?

– Тогда свяжитесь с нами, – вмешался Матюшенко. – Будет связь – пришлём подкрепление. Но сами не суйтесь. Героизм – хорошо, но мёртвые герои революции не помогают.

По строю прокатился сдержанный смешок. Я подождал тишины.

– Командиром отряда назначаю товарища Бублика. – Я повернулся к рыжему матросу, стоявшему в первом ряду и нервно теребившему ремень. – Бублик, ты уже показал себя. Справишься?

– Так точно! – он вытянулся в струнку, и голос дрогнул – не от страха, а от гордости. – Не подведу!

– Вот и славно, – я пожал ему руку. – Возвращайтесь быстрее.

Матросы начали прощаться. Фельдман раздал последние пачки листовок, Людмила что-то тихо сказала Бублику – тот закивал, краснея. Пётр вдруг выскочил вперёд и сунул квартирмейстеру свёрток.

– Держи. Тут пирожки, с капустой. Я ночью испёк в дорогу, а то будете там голодать.

Квартирмейстер удивлённо принял свёрток, сунул в вещмешок.

– Спасибо, Пётр. Ты настоящий товарищ.

– А то! – Пётр просиял и отступил, размахивая поварёшкой. – Без пирожков какая ж революция?

Через час миноносец отошёл от борта «Потёмкина» и взял курс на северо-запад. Я стоял у леера и смотрел, как он уходит, уменьшаясь, пока не превратился в точку на горизонте. Двадцать человек, маленький корабль и огромная надежда.

– Вернутся, – сказал Матюшенко, подходя. – Бублик упрямый, не пропадёт.

– Знаю. Просто не люблю ждать.

– Никто не любит.

Мы стояли рядом, глядя на море. Я думал о том, что сегодня вечером мы войдём в Одессу. Матюшенко, наверное, о том же.

– Командир! – раздался крик сигнальщика с марса. – Вижу берег! Прямо по курсу Одесса!

Я поднял голову. На горизонте, в утренней дымке, проступали очертания порта: трубы, мачты, купола церквей. Город, который мы покинули совсем недавно, снова был перед нами. На этот раз мы вернулись, чтобы остаться.

– Ну, вот и всё, – произнёс я негромко. – Начинается.

Матюшенко кивнул и пошёл на мостик отдавать последние распоряжения. Я остался на палубе, глядя на приближающийся город. Либо мы закрепимся здесь и превратим Одессу в базу революции, либо нас сметут. Третьего не дано.

Глава 18
Одесса ч.1

Порт встретил нас тишиной такой плотной, что даже шаги по сходням звучали гулко. Я стоял на мостике и смотрел на причалы. Пусто. Ни грузчиков, ни портовых рабочих, ни полиции. Только в переулках мелькали редкие фигуры – смотрели издалека, не приближаясь. Город замер.

«Георгий» остался на внешнем рейде, орудия развёрнуты к берегу на всякий случай. Пока у нас было два броненосца, около тысячи человек и решимость, которая после двух недель в море только затвердела.

Матюшенко стоял рядом, скрестив руки. Я знал, о чём он думает: в прошлый раз мы ушли, не закрепившись. Сейчас уйти снова значило проиграть.

– Готовь десант, – сказал я. – Сто человек, самых надёжных. Идём в управу.

– Думаешь, станут говорить?

– Станут. После Феодосии они понимают: мы не шутим.

Через полчаса мы высадились на причал. Строй матросов с винтовками наперевес, шаги гулко отдаются по булыжнику. Управа на Приморской – массивное здание с колоннами и облупленным гербом. Двери заперты. Матрос, шедший в первом ряду, выбил их прикладом.

Внутри тишина. Чиновники попрятались, только один вышел навстречу: пожилой, с седыми бакенбардами, руки дрожат. Городской голова. В прошлый раз прятался за полицейскими. Сейчас полицейских не было.

– Господа… – начал он и осёкся, встретив мой взгляд. – Товарищи. Что вам угодно?

– Разговора, – ответил я. – Ведите в кабинет.

Кабинет оказался просторным: дубовый стол, портрет императора, массивное кресло, в которое голова опустился с видимым облегчением – ноги не держали. Я остался стоять, опершись руками о стол. Матюшенко встал у двери.

– С сегодняшнего дня власть в Одессе переходит к Совету рабочих депутатов. Вы больше не подчиняетесь ни губернатору, ни Петербургу. Вы подчиняетесь нам.

– Но позвольте… – он попытался что-то сказать, но я поднял руку, и он замолчал.

– Я не закончил. Полиция и жандармы складывают оружие и покидают город в течение суток. Мы не станем их преследовать и не хотим крови. Но если останутся – применим силу. Вы понимаете, что это значит?

Он судорожно сглотнул. На виске билась жилка.

– Но это невозможно! Я не могу просто взять и передать власть! Это противоречит всем законам империи!

– Законы империи, – вмешался Матюшенко, и его голос прозвучал как удар, – кончились здесь четырнадцатого июня, когда офицеры пытались расстрелять матросов за отказ есть гнилое мясо. С тех пор здесь действуют другие законы. Наши.

Я вытащил часы и положил на стол. Они стукнули о дубовую столешницу, и этот звук произвёл на чиновника большее впечатление, чем все слова.

– У вас минута. Если через минуту вы не подпишете распоряжение о передаче власти, я выйду отсюда, и тогда переговоры закончатся. Начнутся другие действия. Вы понимаете, какие?

Он смотрел на часы. Я смотрел на него. Матюшенко смотрел в окно. Секундная стрелка бежала по кругу – тик-так, тик-так, и каждый щелчок приближал нас либо к победе, либо к крови.

За десять секунд до конца минуты голова сломался. Схватил перо, обмакнул в чернильницу и начал писать. Рука дрожала, буквы выходили кривыми, но он писал то, что я диктовал: о передаче власти, о разоружении полиции, о признании Совета.

Я взял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

– Хорошо. Теперь отдайте распоряжения. Немедленно.

Он закивал, потянулся к колокольчику. Я остановил его.

– Ещё одно. В городе расквартируют наш гарнизон. Матросы займут почту, телеграф, вокзал, арсенал и портовые склады. Вы обеспечите их всем необходимым. И запомните: если кто-то попытается саботировать или организовать сопротивление мы ответим жёстко. Вы меня поняли?

Он снова закивал. Я повернулся к выходу.

– Матюшенко, проследи.

На улице меня встретил солнечный свет и свежий ветер с моря. Я на мгновение замер на крыльце, глядя на город, который только что стал нашим. Одесса. Ключ ко всему югу. Без единого выстрела, без единой жертвы. Я знал, что это только начало, но начало было хорошим.

Следующие два дня слились в один непрерывный поток. Я спал урывками, часа по три, не больше. Одесса переходила под наш контроль без крови и без уличных боёв которых я так опасался. Дума, парализованная страхом после ультиматума, выполняла все требования безропотно. Полиция и жандармы собрали пожитки и организованно покинули город. Наши отряды занимали ключевые точки: почту, телеграф, вокзал, портовые склады, хлебные амбары. Над управой уже развевался красный флаг, и горожане, ещё вчера прятавшиеся по домам, выходили на улицы, наблюдая со смесью страха и любопытства.

Арсенал брали лично. Я, Матюшенко и два десятка матросов выехали к нему ранним утром, когда солнце только начинало освещать купола Преображенского собора. Арсенал располагался на окраине – приземистое здание за высоким каменным забором. Ворота заперты. На стук никто не ответил.

– Ломайте ворота, – приказал я.

Матросы налегли на створки, и через минуту они поддались с протяжным скрипом. Во дворе стояли человек двадцать солдат местного гарнизона, выстроившихся у входа в склад. Впереди их командир, пожилой полковник с седыми усами и выцветшими глазами. При всех регалиях, с шашкой на боку. Смотрел с особым выражением – будто уже решил умереть.

– Господа, – произнёс он дрожащим, но твёрдым голосом, – это военный объект. Вы не имеете права здесь находиться.

Я вышел вперёд.

– Полковник, давайте без риторики. У вас двадцать солдат. У меня сто матросов и два броненосца, орудия которых сейчас нацелены на это здание. Если через пять минут ворота не будут открыты, я прикажу открыть огонь. Вы понимаете, что это значит?

Он побледнел, но взгляда не отвёл.

– Это измена, – прошептал он.

– Это революция. Мы не хотим крови. Сложите оружие, и вы свободны. Можете уйти из города вместе с остальными. Никто вас не тронет. Даю слово.

Долгую секунду он колебался. На виске пульсировала жилка, пальцы, сжимавшие эфес, побелели. Потом выдохнул, опустил плечи и расстегнул портупею.

– Складывайте оружие, – приказал он солдатам.

Через полчаса Арсенал был наш. Один из матросов, сияя, докладывал:

– Винтовки Мосина, новенькие, в масле! Тыщи три, не меньше! «Наганы» штук пятьсот! И патроны ящиками! И ещё в углу, под брезентом пулемёты! Две штуки!

– «Максимы», – кивнул я. – Отлично. Грузите на телеги, везите в порт. Под строгой охраной.

В казначейство отправились сразу после арсенала. Здание банка на Дерибасовской встретило запертыми дверями и испуганными лицами за стёклами. Я не стал ломать – просто постучал, и когда открыли, вошёл с Фельдманом и Плесковым.

Управляющий толстый, лысеющий, с потными ладонями – встретил нас в кабинете. Он явно знал, что происходит в городе, и был готов к худшему.

– Господа… – начал он и осёкся.

– Мы за деньгами. Все средства государственного казначейства переходят в распоряжение революционного Совета.

– Но позвольте… Это невозможно! Я не могу просто так отдать казённые деньги!

– Можете, – я сел напротив и закинул ногу на ногу. – И отдадите. Сейчас мы вместе проведём инвентаризацию. Всё, что есть в здании, будет учтено и переписано. Потом вы подпишете акт передачи. – Я наклонился вперёд и понизил голос: – И не пытайтесь ничего спрятать. У меня хорошая память и плохой характер.

Он судорожно сглотнул и закивал. Через час мы покинули казначейство с полным реестром: двести тысяч рублей ассигнациями и золотом. По тем временам огромные деньги. Жалованье матроса первой статьи составляло около двенадцати рублей в месяц, а здесь целых двести тысяч. Хватило бы, чтобы вооружить и снарядить небольшую армию или закупить оружие в Европе, когда появятся каналы.

Вечером в штабе, оборудованном в бывшем губернаторском особняке на Николаевском бульваре, Фельдман и Березовский подбивали итоги. Я сидел в кресле, вытянув ноги, и слушал.

– Триста двадцать шесть ящиков с винтовками, – читал Фельдман. – Пятьсот двенадцать револьверов. Два пулемёта «Максим» с полным боекомплектом. Шесть пудов динамита. И двести тринадцать тысяч четыреста рублей деньгами.

Березовский присвистнул.

– Это больше, чем в Феодосии.

– В Феодосии мы взяли крохи. А здесь настоящий арсенал. Теперь можно вооружить не только матросов, но и рабочих. Создать боевые дружины, обучить, подготовить.

– А что будет дальше? – спросила Людмила, стоявшая у окна.

Я поднялся и подошёл к карте.

– Дальше удержать Одессу. Это наша база, плацдарм. Потом распространить восстание на Николаев, Херсон, Ростов. Если удержим побережье, у нас будет всё: уголь, оружие, люди.

– А если эскадра вернётся?

– Пусть возвращается, – я посмотрел на Матюшенко. – Теперь у нас береговая артиллерия и два броненосца. Можем дать бой. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Они видели, что случилось в прошлый раз. Не рискнут.

В комнате повисла тишина. Я обвёл взглядом своих уставших, но решительных товарищей. Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков, Людмила. И Пётр, который тихо сидел в углу и делал пометки в блокноте.

– Завтра начинаем вооружать рабочих. Фельдман – организация, Березовский – учёт, Плесков – охрана. А ты, Пётр…

– Я, товарищ Туманов? – он вскочил, чуть не опрокинув табурет.

– Ты – корми. И готовь новый номер «Борщевого листка». Люди должны знать, что революция это не только оружие, но и хороший борщ.

Все рассмеялись, даже Плесков. И в этом смехе я почувствовал то, чего нам не хватало все последние недели: уверенность. Одесса была нашей. Осталось её удержать.

В кают-компании пахло так, что желудок заурчал ещё на трапе. Пётр превзошёл себя: узнав, что Одесса открыла рынки, он ранним утром отправился на Привоз с двумя матросами и корзинами и вернулся с добычей. Свежая свёкла, молодая капуста, пучки зелёного лука, чеснок, морковь, сметана в глиняном горшке и парная говядина, которую он выбирал лично, перещупав, по его словам, не меньше полудюжины туш.

– Вы не представляете, товарищи! – он суетился вокруг стола, раскладывая приборы. – Мясник там, толстый такой, в фартуке, говорит: «Берите, господа хорошие, лучшее мясо, только не стреляйте!» А я ему: «Мы не стреляем, мы революцию делаем! Но мясо проверим!» И проверил! Вот, борщ уже на подходе, а пока пирожки с ливером, с пылу с жару!

Он выставил блюдо, и Фельдман, не дожидаясь, схватил пирожок. Надкусил, зажмурился и промычал что-то нечленораздельное.

– Костя, ты бы прожевал сначала, – заметил Березовский.

– Не могу! – Фельдман с трудом проглотил. – Это не пирожок, это поэма!