Текст книги "Хирург из будущего (СИ)"

Автор книги: Федор Серегин

Соавторы: Андрей Корнеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Обещаю, – ответил я, и голос дрогнул.

– Вот и хорошо, – она чуть улыбнулась. – Тогда всё было не зря.

Она закрыла глаза. Дыхание стало реже. Пульс на запястье, который я всё ещё сжимал в пальцах, замедлялся, как затухающий маятник. Я сидел неподвижно, глядя на её лицо, и чувствовал, как внутри что-то рушится – не стена, не опора, а что-то гораздо более важное.

Через несколько минут пульс пропал. Я продолжал держать её руку, хотя смысла в этом уже не было. Потом отпустил. Провёл ладонью по её лбу, убирая прядь волос. Закрыл ей глаза.

– Прощай, Людмила, – произнёс я тихо.

В лазарете было тихо. Только за иллюминатором плескалось море и где-то далеко стучала паровая машина – ровно, монотонно, как сердце корабля, которое продолжало биться, несмотря ни на что.

Я встал и вышел в коридор. Прислонился спиной к переборке и закрыл глаза. Сделал всё, что мог. И этого оказалось недостаточно. Снова. Как с Чижом. Как с Яшкой. Как со всеми, кто умер на моём столе. Но сейчас я потерял не пациента. Я потерял часть себя.

Я открыл глаза и пошёл на палубу. Мне нужен был воздух. Много воздуха. И одиночество. Хотя бы на несколько минут.

Я вышел на палубу. Море было серым, под цвет неба, и линия горизонта размывалась в дымке так, что нельзя было понять, где кончается вода и начинается воздух. «Потёмкин» шёл малым ходом, и за кормой вился белый след, который быстро исчезал, словно его и не было. Я стоял у планширя, смотрел в эту серую бесконечность и чувствовал внутри пустоту. Не боль. Боль придёт позже. Сейчас была именно пустота – та самая, которая наступает, когда теряешь что-то, что составляло часть тебя самого.

Я не помню, сколько так стоял. Час, может, два. Мимо проходили матросы, но не заговаривали. Они отводили глаза – весть уже разнеслась по кораблю. На «Потёмкине» не было человека, который не знал бы Людмилу. Она была частью эскадры. Частью команды. Частью меня.

Шаги за спиной я услышал, но не обернулся. Матюшенко подошёл и встал рядом, опершись на планширь. Он долго молчал, глядя в море, потом произнёс негромко:

– Я распорядился насчёт похорон. По флотскому обряду.

– Хорошо.

– Если хочешь, проведём на берегу, в Одессе.

– Нет, – ответил я. – Она бы не хотела пышных церемоний. Море самое правильное решение.

Матюшенко кивнул и снова замолчал. Я чувствовал, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. Наконец он произнёс:

– Ты сделал всё, что мог. Она знала, на что шла.

– Знаю, – ответил я глухо. – От этого не легче.

– Не легче, – согласился он. – Но иначе было нельзя.

Я повернулся к нему. Лицо у него было уставшим, осунувшимся, и под глазами залегли тени – такие же, как, наверное, у меня. Мы оба не спали эту ночь.

– Я не смог её спасти, – сказал я, и голос был чужим. – Я врач. Я спас десятки людей на этом корабле. А её не смог.

– Ты спас её в бою, – ответил Матюшенко. – Она прожила на несколько часов дольше, чем могла бы. И она успела попрощаться. Это больше, чем получают многие.

Я ничего не ответил. Он постоял ещё немного, тронул меня за плечо и ушёл. Я остался один – точнее, думал, что один, пока не услышал за спиной знакомое сопение.

Пётр стоял в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу. Поварёшка, которую он, казалось, никогда не выпускал из рук, была зажата под мышкой, и вид у него был потерянный. В руках он держал кружку с чаем.

– Товарищ Туманов… – начал он, запнулся, потом протянул кружку. – Вот чай, горячий с сахаром. Я специально для вас заварил. Там ещё травки добавил – душицу, чабрец.

Я взял кружку. Пар шёл в холодный воздух, и запах трав был таким домашним, что у меня на секунду перехватило горло.

– Спасибо, Пётр.

– Я это… – он замялся. – Я не умею говорить красиво, как товарищ Фельдман или товарищ Шмидт. Я ж простой кок. Но я хочу, чтоб вы знали: я с вами, до конца. Вот.

Я посмотрел на него. Он стоял, опустив плечи, и глаза у него были красными. Он, наверное, тоже не спал. И, наверное, тоже плакал, хотя ни за что в этом не признался бы.

– Я знаю, Пётр, – сказал я. – Спасибо.

Он кивнул и хотел уйти, но я остановил его.

– Пётр.

– Да?

– Ты не простой кок. Ты душа эскадры. И если бы не ты, мы бы давно сломались.

Он замер, потом шмыгнул носом и вытер глаза рукавом.

– Это вы зря, товарищ Туманов. Я ж просто борщ варю. А вы… вы другое. Вы нас всех спасаете. Мы ж без вас никто.

– Без меня вы – эскадра, – ответил я. – Сильная, дисциплинированная, готовая идти до конца. И вы пойдёте. Даже если меня не будет.

– Не говорите так, – он нахмурился. – Вы будете. Вы всегда будете. Я знаю.

Я ничего не ответил. Он постоял ещё немного и ушёл, а я остался на корме, сжимая кружку в озябших пальцах.

Похороны прошли в полдень. Тело Людмилы, зашитое в парусину с грузом в ногах, положили на доску у борта. Команда выстроилась на палубе: матросы, офицеры, санитары. Красин стоял в первом ряду, рядом с Матюшенко и Шмидтом. Фельдман, Березовский, Плесков, Бублик – все были здесь. Все, кто прошёл с ней этот путь от Одессы до Севастополя и обратно.

Я читал молитву, слова приходили сами, и я не думал о том, верю ли в них. Сейчас это было неважно.

– Со святыми упокой…

Доска накренилась. Тело скользнуло в воду почти без всплеска. Волна сомкнулась над ней, и всё было кончено.

Я стоял у борта, глядя в воду, и думал о том, что обещал ей продолжать. И я продолжу. Пойду до конца. Потому что иначе всё это было зря. Её смерть, наши бои, наши потери – всё зря.

– Теперь я должен идти до конца, – произнёс я вслух, ни к кому не обращаясь. – Даже если внутри всё мертво.

Рядом стоял Матюшенко. Он ничего не сказал, только кивнул.

Впереди была Москва. Впереди был Зимний. И теперь меня уже ничто не остановит.

Глава 24
Последний бой

Людмила умерла, и это сидело во мне занозой, которую не вытащить. Я не говорил о ней и не вспоминал. Но каждое утро, просыпаясь в каюте, смотрел на пустую койку где она сидела, скрестив ноги и кутаясь в шинель. И каждое утро заставлял себя встать. Обещал ей продолжать.

Три дня как похоронили. «Потёмкин» стоял в одесском порту. Город ещё недавно гудел от радости, а теперь притих, будто чуял беду. С береговых постов передали: Чухнин собрал эскадру. Три броненосца, пять миноносцев, два крейсера. Шёл к Одессе кончать с нами. Я знал это так же точно, как то, что утром встанет солнце. И знал, боя не избежать. Последнего боя на море.

Я собрал штаб в бывшем губернаторском особняке. За длинным дубовым столом сидели Матюшенко, Шмидт, Фельдман, Березовский, Плесков и Бублик. Двоих не хватало. Пустой стул у окна – Людмила. И Пётр, который вечно опаздывал и ввалился позже всех, неся за собой запах борща.

– Товарищи, – я обвёл их взглядом, – Чухнин идёт сюда. У него броненосцы и береговая артиллерия. Если примем бой в порту, нас расстреляют вместе с городом. Значит, встретим его в море.

– Три броненосца против двух, – Матюшенко разглядывал карту. – По огню перевес у них.

– По числу, – поправил я. – А тактики не ждите, Чухнин служака старый. Прёт по уставу: лобовой удар, подавить, зачистить. Хитрости он и от нас не ждёт.

Шмидт нервно постукивал пальцами по подоконнику.

– Что предлагаешь?

Я развернул карту и провёл пальцем от Одессы до Тендровской косы – длинной песчаной полосы, уходящей в море на десятки миль. Лабиринт мелей и проток, туман в это время почти не расходится, видимость – полкабельтова.

– Разделим эскадру. «Очаков» и «Георгий» имитируют отход – выходят из порта на виду у разведки Чухнина и прут на юг, будто уходят к Румынии. Чухнин пошлёт за ними миноносцы и лёгкие крейсера. А в это время «Потёмкин» и миноносец № 267 садятся в тумане у косы. Когда главные силы втянутся в пролив, бьём из засады.

– Рискованно, – заметил Фельдман. – Если «Очаков» и «Георгий» не успеют развернуться…

– Успеют. Шмидт, ты ведёшь их. Задача не ввязываться в бой, пока мы не ударим первыми. Услышишь наши залпы, тогда разворачивайся и бей по флангам.

Шмидт поднял голову. В глазах всё тот же огонь, смесь восторга и обречённости. Романтик, но теперь романтизм его смотрел в нужную сторону.

– Я сделаю что нужно, – сказал он негромко. – Но если засада не сработает, «Потёмкин» останется один против эскадры.

– Не останется. С нами миноносец и туман.

Матюшенко оторвался от карты, посмотрел на меня долго.

– Уверен?

– Уверен. Мы эти воды знаем. Этот туман знаем. Дрались здесь уже, а Чухнин нет. Пойдёт прямо, как бык на тряпку. Когда войдёт в пролив – ударим.

– А дальше что? – спросил Березовский. – Допустим, победили.

– Дальше Москва. Точнее, Петербург. Восстание уже началось. Красин передал: Москва в огне. Успеем перебросить оружие и людей – Зимний падёт.

– Москва или Петербург? – нахмурился Фельдман. – Ты про два города говоришь.

– Я про столицу. Но сначала бой. Шмидт, ты после победы остаёшься командовать эскадрой в Одессе. «Очаков» и «Георгий» будут держать порт и побережье. А мы: Матюшенко, Бублик, Плесков, Пётр и я на север.

Повисла тишина. Шмидт медленно поднялся, подошёл.

– Значит, прощаемся?

– Ненадолго, – я пожал ему руку. – Ты теперь командующий Черноморской революционной эскадрой. Береги её.

– Сберегу. – Он сжал мою ладонь. – А вы себя берегите и возвращайтесь.

Я кивнул.

* * *

Туман у Тендровской косы стоял стеной. «Потёмкин» занял позицию в самой гуще, развернувшись бортом к невидимому противнику. Миноносец № 267, лёгкий и вёрткий, скользнул вперёд. Мы ждали.

На мостике было тихо. Матюшенко стоял у штурвала, вглядываясь в серую мглу. Я рядом, сжимая бинокль, который то и дело запотевал. Бублик командовал орудийным расчётом. Плесков, как всегда молчаливый, застыл у переговорной трубы. Где-то внизу, на камбузе, Пётр раскладывал горшки и приговаривал про то, что «борщ и в бою дело святое».

– Сигнал с «Очакова», – доложил сигнальщик. – Противник клюнул. Идут за ними.

– Отлично. Ждём.

Ждали недолго. Через полчаса в тумане проступили силуэты. Броненосцы Чухнина шли строем, втягивались в пролив медленно, осторожно, но туман скрадывал расстояние. Они подходили всё ближе, не подозревая о засаде. Флагман головным, на мачте адмиральский флаг, белый с синим крестом.

– Дистанция?

– Двенадцать кабельтовых.

– Ждём. Подпустим на восемь.

Минуты тянулись, как часы. Вражеские корабли вползали в пролив. Восемь кабельтовых. Семь с половиной. Семь.

– Огонь! – рявкнул я.

«Потёмкин» содрогнулся от залпа главным калибром. Над проливом взметнулись столбы воды – первый залп лёг перед носом флагмана. Второй – прямое попадание в носовую башню. Броненосец клюнул носом, окутался дымом.

– Есть! – заорал Бублик с бака.

Чухнин ответил сразу. Его корабли открыли шквальный огонь, вокруг «Потёмкина» взметнулись фонтаны. Осколки застучали по борту. Я пригнулся, матерясь.

– Маневрируй! – крикнул Матюшенко.

– Уже!

«Потёмкин» развернулся, уходя из-под обстрела, и дал новый залп по второму броненосцу. Тот получил попадание в среднюю часть и сбавил ход, окутавшись паром. Третий попытался обойти нас с кормы, но тут из тумана выскочил миноносец № 267 и всадил ему торпеду в борт. Воздух содрогнулся от взрыва. Броненосец накренился, начал оседать на корму, из пробоин повалил чёрный дым.

– «Очаков» и «Георгий» на подходе! – доложили с сигнального.

Я обернулся. Из тумана вырастали знакомые силуэты. Шмидт вёл эскадру, развернув строй, и его корабли открыли огонь по флангам. Теперь мы били с трёх сторон, и вражеские корабли, зажатые в узком проливе, не могли маневрировать.

Бой достиг апогея. Грохот стоял дикий, я уже не различал отдельных выстрелов – только рёв, от которого вибрировали переборки. Флагман Чухнина горел в двух местах, кормовая башня замолчала, и на мачте спускали адмиральский флаг.

– Прекратить огонь! Передать сигнал: «Противник спускает флаг. Принимаем капитуляцию».

Тишина наступила не сразу. Ещё несколько минут в ушах звенело. Потом стало тихо. В тумане догорали подбитые корабли, дым смешивался с серой мглой.

– Победа, – произнёс Матюшенко без торжества.

– Да. Победа…

Я смотрел на горящий флагман и думал о тех, кто погиб. О тех, кто горел заживо в машинных отделениях, кто захлёбывался в ледяной воде, кого разорвало снарядом. Победа всегда пахнет гарью и смертью.

А потом я увидел его.

Миноносец выходил из тумана, огибая горящий флагман. Повреждённый: надстройка разворочена, труба сбита, но ещё на ходу. На мостике стоял человек, которого я знал. Лейтенант Павел Петрович Дурново.

– Бублик! Не стрелять по этому миноносцу!

– Есть!

Я вскинул бинокль. Его лицо было спокойным: не испуганным, не злым, а спокойным, как у человека, который всё для себя решил. Рядом стоял Морозов. Старый боцман курил трубку и смотрел прямо на «Потёмкин», и я готов был поклясться – он меня видит.

Дурново поднял руку и отдал честь. Медленно, чётко. Не царю, не адмиралу – мне, своему бывшему судовому врачу. Я замер. Его миноносец получил ещё одно попадание и начал крениться. Флаг он не спустил, спасаться не пытался. Просто стоял на мостике и ждал.

– Прощай, Павел Петрович, – прошептал я.

Миноносец перевернулся и ушёл под воду. Волна сомкнулась.

Я опустил бинокль, закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо. Тогда я его спас. Теперь убил. Или позволил умереть, разницы нет.

– Семён Семёнович, – тихо позвал Матюшенко. – Ты как?

– Нормально. Просто ещё один крест на моём кладбище.

Он ничего не сказал, только положил руку на плечо. Я открыл глаза, посмотрел на дымящийся пролив. Бой окончен. Мы победили, но радости не было.

После боя тишина стояла такая, что я слышал, как потрескивают доски палубы. «Потёмкин» медленно выходил из пролива, огибая дымящиеся остовы. Где-то за кормой ушёл под воду миноносец Дурново. Где-то там лежал на дне старый Морозов с трубкой в зубах. Я запретил себе думать об этом сейчас. Потом. Когда всё закончится.

Я спустился с мостика осмотреть повреждения. На верхней палубе матросы растаскивали обломки, тушили тлеющие доски, перевязывали легкораненых. Запах гари и крови – я на секунду перенёсся обратно в Цусиму, в тот день, когда всё началось… Целая жизнь прошла.

– Товарищ Туманов! – подбежал Бублик. Рыжие волосы дыбом, лицо чёрное от пороха, глаза сияют. – Мы ж их вчистую! Я такого боя не видел с самого «Бравого»! Вы ж как в воду глядели с этим туманом!

– Ты ранен? – перебил я, заметив кровь на рукаве.

– Да это не моя. Соседа моего осколком зацепило!

– Иди в лазарет, пусть перевяжут.

– Да я ж…

– Иди. Это приказ.

Он кивнул и убежал. Я пошёл дальше. В плечо дёрнуло – не сильно, но ощутимо, будто стукнули кулаком. Я глянул вниз: рукав кителя располосован, по ткани расплывается тёмное пятно. Осколок. Когда залетел и не заметил.

– Семён Семёнович! – окликнул Гольдберг. – Вы ранены!

– Знаю. – Я стянул китель. – Сквозное. Кость цела.

– Пойдёмте в лазарет.

В лазарете было полно людей. Гольдберг развернул меня к свету, разрезал остатки рукава. Осколок прошёл навылет через мягкие ткани плеча – входное с одной стороны, выходное с другой. Крови много, но артерия цела.

– Нужно зашить, – сказал Гольдберг, берясь за инструменты.

– Я сам.

– Что?

– Я сам зашью. Подайте шёлк и зажим.

Гольдберг колебался секунду, потом молча подал. Я сел на табурет, пододвинул зеркало и принялся за работу. Игла вошла с болью. Накладывал швы одной правой, левая висела плетью. Неудобно, но возможно. Стежок за стежком.

– Может, морфин? – спросил Гольдберг.

– Нет.

– Но это больно.

– Боль это напоминание о тех, кто не выжил.

Гольдберг молчал и смотрел, как я штопаю сам себя. Когда швы были наложены, я вытер иглу и глянул на работу. Кривовато, но держаться будет.

– Готово. Спасибо, что не спорили.

– С вами спорить себя не уважать, – он чуть усмехнулся. – Но я бы наложил ровнее.

– В следующий раз дам вам ппоробовать.

Я вышел на палубу. Боль в плече пульсировала, и это помогало оставаться здесь, не проваливаться в воспоминания. Людмила, Дурново, всё, что случилось за этот бесконечный год.

Подошёл Матюшенко.

– Ранен?

– Пустяки. Уже зашито.

– Потери: четверо убитых, двенадцать раненых. «Потёмкин» без повреждений, если не считать царапин. Миноносец тоже. «Очакову» попало в корму, но не критично. Шмидт ремонтируется.

– Хорошо. – Я посмотрел в сторону открытого моря. – Путь на север открыт.

Матюшенко помолчал.

– Значит, решено? Идём в Петербург?

– Да. Сначала Одесса – простимся с эскадрой. Потом на север, время пришло.

Он кивнул. Я стоял на палубе и смотрел, как солнце садится за горизонт. Завтра начнётся новый путь. К Зимнему. Или к смерти. Но это уже не имело значения. Главное что мы шли вперёд, и назад дороги не было.

В Одессу вернулись ранним утром. Солнце поднималось над морем, красило порт в бледно-розовый. Эскадра входила в гавань медленно, торжественно – «Потёмкин» головным, за ним «Очаков» и «Георгий Победоносец», замыкал миноносец № 267. Мы победили, разбили Чухнина. Наступало время прощания.

Я стоял на мостике и смотрел на знакомые причалы. Одесса изменилась за эти месяцы. Стала нашим домом, нашей базой, нашей первой настоящей победой. Теперь я должен был оставить её – впереди Петербург, там решалась судьба революции, и я обещал Людмиле идти до конца.

На причале нас встречали. Фельдман, Березовский, Гольдберг, десятки рабочих из города. Красные флаги колыхались на ветру, кто-то затянул «Марсельезу». Я спустился по трапу и пошёл сквозь толпу, отвечая на рукопожатия. Лица радостные, но я знал: скоро радость сменится тревогой. Мы уходили.

В штабе я собрал всех.

– Товарищи, мы победили на море. Чухнин разбит. Черноморский флот обезглавлен. Путь на север открыт. Но эскадра остаётся здесь. Одесса наша база, бросать её нельзя.

– Я остаюсь, – сказал Шмидт, скрестив руки на груди. – «Очаков» и «Георгий» будут защищать порт. Попробуют вернуть город – встретим как Чухнина.

– Я в тебе не сомневаюсь. Береги что нам удалось закрепить.

– Сберегу. – Он шагнул и обнял меня коротко, по-братски. – А вы себя берегите, Семён Семёнович. Возвращайтесь. Мы ещё увидимся.

– Обязательно.

Фельдман подошёл следом, всклокоченный, в пальцах дрожал листок – видимо, статья для «Матросской правды».

– Товарищ Туманов, без вас здесь будет скучно.

– Без меня спокойнее, – я усмехнулся. – Но ты продолжай печатать газету. Пиши правду и только правду.

– Я всегда пишу правду. – Он поправил очки. – Просто иногда она горькая.

– Вот и пиши горькую.

Березовский пожал руку молча, но крепко и долго. Гольдберг, с которым мы начинали с сомнений и споров, подошёл последним.

– Я хотел бы с вами, – сказал он тихо. – Но здесь нужнее. Лазарет, школа санитаров… я продолжу ваше дело, Семён Семёнович.

– Продолжайте. И помните: руки мыть. А еще я оставлю вам кое-что, чуть позже.

– Всегда мыть, – он улыбнулся. – Хорошо.

Вечером, когда сумерки опустились на Одессу, Пётр устроил прощальный ужин. За столом собрались все. Смеялись, вспоминали бои, спорили о будущем. Шмидт читал стихи – он, оказывается, писал их в редкие минуты тишины. Бублик, захмелев, рассказывал, как «врезал офицеру в Феодосии». Пётр размахивал поварёшкой и объявил, что в Петербурге откроет «филиал столовой для бедных» и назовёт его «Борщевое отделение».

Я сидел во главе стола и смотрел на них. Матюшенко, мрачный и надёжный. Бублик, рыжий и отчаянный. Плесков, молчаливый и грозный. Пётр, смешной и мудрый. Они стали мне ближе родных. Моя армия. Моя семья. Моя надежда.

Наутро грузились в эшелон. Полсотни отборных матросов, добровольцы, проверенные в боях, занимали вагоны. С собой везли оружие: винтовки, патроны, пулемёты.

Я стоял у вагона и смотрел на Одессу. Город просыпался, над крышами поднимался дым. Где-то там, в порту, оставались «Потёмкин», «Очаков» и «Георгий». Шмидт, Фельдман, Гольдберг, Березовский. Они продолжат здесь. А мы на севере.

– Пора, – сказал Матюшенко, подходя.

– Пора.

Я поднялся в вагон. Паровоз дал гудок, эшелон тронулся. За окнами поплыли припортовые постройки, склады, серое море. Я смотрел на удаляющийся город и думал: мы сделали здесь всё, что могли. Теперь новое сражение. Последнее. То, которое решит всё.

– Петербург, – произнёс я негромко. – Держись. Мы идём.

Эшелон мчал на север сквозь декабрьскую Россию. За окнами проплывали заснеженные поля, голые перелески, деревеньки с покосившимися церквушками. Страна лежала под снегом. На станциях, где останавливались заправиться водой и углём, я выходил на перрон и смотрел на лица: крестьяне в тулупах, бабы с корзинами, железнодорожники в промасленных робах. Они провожали нас взглядами, не зная, кто мы. Мы не говорили. Просто ехали дальше.

В Харькове явка. Маленькая квартира на окраине, пропахшая кислой капустой и табаком. Связной от Красина передал новости: Москва охвачена восстанием, бои на Пресне, рабочие дружины держат баррикады, но правительство стягивает войска. В Петербурге тоже неспокойно: забастовки, стычки с полицией, но до штурма пока не дошло. Ждут нас.

– Успеем? – спросил Матюшенко, когда мы снова грузились.

– Должны, – ответил я, и сам не знал, верю ли.

В Твери последняя пересадка. Пересели на товарный состав, идущий в Петербург, и последние сто вёрст тряслись в нетопленом вагоне, кутаясь в шинели и прижимаясь друг к другу. Пётр, замёрзший, но несломленный, бормотал, что «борщ на севере надо варить погуще, потому как в холоде жидкое не греет». Бублик предлагал для сугреву раздобыть спирта. Плесков молчал, но его присутствие успокаивало.

Петербург встретил морозом и дымом. Поезд встал на запасных путях, вдалеке от вокзала. Выгружались в темноте, под свист ветра и скрип снега под сапогами. Город был тёмный – фонари не горели, только редкие окна светились в громадах доходных домов. Забастовка парализовала столицу: трамваи не ходили, заводы стояли, улицы пусты, если не считать патрулей.

Нас встретили на конспиративной квартире – тесной комнате в подвале старого дома на Выборгской стороне. Связной от Красина, молодой парень в потёртом пальто, доложил: восстание начнётся через два дня. Сигнал – гудок Путиловского завода. Дружины сформированы, оружие роздано, план штурма согласован. Нам отводилась роль ударного отряда первой волны.

– Кто командует? – спросил я.

– Красин. Ждёт вас в штабе, на Невском завтра в полдень.

Я кивнул, отпустил его и повернулся к своим. Матюшенко, Бублик, Плесков и Пётр стояли в тесной комнате, замёрзшие, уставшие, но готовые.

– Завтра идём к Красину. Послезавтра берём Зимний.

– Послезавтра, – повторил Бублик и улыбнулся, сверкнув зубами в полумраке. – Я ж говорил дойдём.

– Ты как всегда, – ответил я, и по комнате прокатился смех.

Я отошёл к окну. Над Петербургом висело серое небо, снег падал крупными хлопьями, укрывая мостовые белым саваном. Где-то там, за Невой, стоял Зимний: огромный, холодный, неприступный. Через два дня мы пойдём на него. Либо победим, либо умрём.

Я закрыл глаза и на мгновение позволил себе вспомнить всех. Чиж. Яшка. Людмила. Дурново. Морозов. Их лица стояли передо мной, и я знал, что они будут со мной до конца. Я обещал. И я сдержу слово.