Текст книги "Жертва ума (СИ)"

Автор книги: Евгений Кострица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

   Но, для того, чтобы сделать это, нам надо пойти по цепочке назад, устранив первопричину – неведение. Как устранить? Духовной практикой, работой с умом, никакие другие предметы нам тут не помогут. И это именно то, чем мы начинаем заниматься сейчас, с самых первых шагов. Внимательно и аккуратно, мы закладываем фундамент нашей практики, на котором и будет стоять остальное. Нельзя строить высокий и красивый дом на льду или непрочной почве. Придет весна и лед растопит. Тогда уже не будет иметь никакого значения количество этажей, которые мы успели выстроить и мы все потеряем. Поэтому, я прошу, я молю вас о том, чтобы вы отнеслись к учению, как к самому дорогому сокровищу. Внимательно, со всем усердием и отречением. А обладая разочарованием, отречением, любящей добротой и состраданием, мы можем очень быстро идти по духовному пути. И тогда мы, действительно, сможем принести благо себе и всем живым существам вокруг нас и достичь освобождения.

  Нима закончил вводную лекцию и почему-то посмотрев прямо на Хану, спросил их:

  – У кого-нибудь есть вопросы?

  У Хану, несомненно, была бездна вопросов, но большинство их, явно не относилось к духовной тематике. А из оставшихся тех, которые можно бы было задать, ни один не имел еще вменяемой формы. В уме у него вертелась какая-то смутно очерченная мысль, но он не рискнул бы начать ее сейчас формулировать, еще не зная, чем она закончится и в какой вопрос выльется.

  – Да, пожалуйста, прошу вас, улыбаясь кивнул ему Нима.

  Хану был немного шокирован и обескуражен, что мысли настолько легко читаются на его лице. И поэтому, ему было еще труднее выразить вопрос так, чтобы он сейчас был понятен и кому-то еще, кроме него самого. Наконец, он набрал в грудь воздуха и произнес:

  – У меня есть сомнение по поводу эффективности духовных практик. Если целый анклав с детских лет изучает учение и практикует его у лучших наставников, то мы бы должны увидеть и соответствующие тому результаты.

  Хану, сделав паузу, посмотрел на своих спутников. Их мрачные физиономии никак не проявляли явных признаков счастья или тем более, не светились изнутри от неподдельного сострадания и любви к своему ближнему. Но, вот к самому Нима, у него по этой части, никаких претензий не было. Учитель, несомненно, производил на всех очень глубокое впечатление, действительно, буквально излучая вокруг позитив и энергию.

  – Если люди, которые профессионально занимаются этим всю свою жизнь, так и не достигли видимого эффекта, то можно ли всерьез тогда говорить о перспективах такого обычного человека, как я? Кроме того, как вообще могут появиться проблемы и ситуации, возникновение которых говорит лишь о том, что делается нечто, совершенно противоположное тому, чему обучаются и учат они сами? – продолжил свою мысль Хану.

  Учитель, слушая его, как-то печально немного кивал головой, словно соглашаясь с ним. Он не сразу ответил, видимо тщательно подбирая верные слова:

  – Да, конечно. Все это очень непросто. Это означает, что совершена очень большая ошибка, что учение осталось всего лишь пустыми словами, так и не проникнув в сердце человека, не войдя в поток его бытия, не став его сутью и потому, не приводя к правильным и соответствующим учению действиям.

  Начало духовного пути, обычно сопровождается сильным всплеском энергии и энтузиазма. Разочарованный ум, наконец-то увидел просвет, цель. Он видит спасение и очень замотивирован двигаться быстро. Но, к сожалению, у всех очень разные способности и своя уникальная карма. У кого-то, это получается очень быстро и он, видя знаки прогресса, черпает в них силы, а воодушевляясь, практикует все упорнее и с большим отречением.

  Но, так бывает очень редко. Духовная практика это, как правило, очень трудная, большая и долгая работа. Сложный путь со своими ямами, опасностями и шагами назад. Не все получается быстро, а знаки прогресса человек может не видеть годами, поскольку всю эту и многие предыдущие жизни, мы делали что-то совершенно противоположное учению, дхарме. Инерция предыдущих дел и тенденций огромна. Очень трудно остановить несущийся груженый самосвал, особенно когда он едет вниз с горы. А с горы ехать всегда легче, ведь мы только это и делали ранее. Духовная практика, это всегда путь в гору, вопреки нашим обычным привычкам. Это именно ими, мы сами так и нагрузили его в свое время. Даже расстаться только с одной, бывает невероятно трудно, а разгрузить такой грузовик, тем более, сложно.

  Есть еще и большая опасность эффекта 'замыливания', когда мы уже столько раз слышали все эти высокие слова, что они уже не оказывают никакого действия. Мы свыклись с ними, приняли их, как понятный и очевидный концепт, но они не проникли к нам в сердце, не воодушевляют нас более. Мы, словно приобрели иммунитет к учению и сердце очерствело, уже не способное изменить нашу жизнь. Умом понимаем и говорим одно, но делаем мы, совершенно другое. И ситуация стала для нас еще хуже, чем раньше. Потому, что нам уже не помочь. Единственное существующее лекарство, для нас уже не работает. Мы бездарно истратили первоначальный взрыв энергии и мотивации впустую, так и не добившись эффекта, а разочаровавшись в учении или учителе, еще более ухудшили положение дел.

  Нима глубоко вздохнул и было видно, что он сильно расстроен. Он посмотрел на Инну и Миру, которые, как и всегда, сидели одна от другой на максимальной дистанции. Если бы это было возможно, то они бы выбрали разные здания или даже планеты.

  Учитель, тем временем, продолжил проповедь:

  – Конечно, мы все виноваты. Всю нашу историю, две величайшие линии, 'шенпо' и 'санпе', сменяя друг друга, сражаются за власть и влияние в месте, где сосредоточена вся духовная сила нашего мира. Действуя, прямо противоположно тому, о чем всегда говорят они сами. Это просто позор. Я понимаю, что есть особые обстоятельства, условия и причины, толкающие к этому. У каждой из них, есть длинный список обоюдных обид и претензий. Но, в канонах сказано, что 'никогда еще ненависть не прекращалась ненавистью, а только отсутствием ненависти она прекращается'. Эта борьба не может закончиться последним ударом. Мы понимаем неотвратимость механизма кармы. Но, по сути, мы всегда воюем лишь с собственным умом и его омрачениями, вызванными нашим неведением. Но, мы можем простить друг друга, нам придется научиться делать это.

  Поэтому, мы должны сделать все, чтобы учение смогло глубоко проникнуть в наши сердца, и мы бы очистились от яда омрачающих разум эмоций. Тогда и все действия, опирающиеся на эгоцентризм, пропали бы естественным образом.

  Сказано, что 'все, что я делал для блага других – приносило мне счастье. Все, что я делал лишь для себя – всегда приносило одни лишь страдания'. Я прошу вас, всегда поддерживать в себе только такую мотивацию действия – 'для блага всех живых существ' и она приведет вас к освобождению.

  Любая другая цель и мотив, лишь укрепит наш эгоизм, а только лишь он, всегда является первопричиной наших проблем и страданий. Мы из-за непонимания и незнания природы нашего ума, сооружаем то, чего, по сути, нет и никогда быть не могло – собственное 'я', как нечто неизменное и независимое. На этой иллюзии и держится наше восприятие мира. Мы расширяем свой эгоцентризм на все, до чего только можем достать. На нашу семью, работу, страну – все это считая 'своим', расширяя насколько сумеем и защищая от того, до чего еще не смогли дотянуться.

  Все это, иногда может принимать даже поощряемые социумом формы – спортивные победы страны, национальный патриотизм и так далее. Но, в сущности, речь всегда идет о одном и том же – собственном 'я', возведенном в степень, пусть иногда и очень тонким и изощренным способом. Поэтому, еще раз молю вас о том, чтобы вы сохранили и укрепляли одно лишь желание – принести благо всем живым существам.

  Нима благословил всех, а проходя мимо, подошел к Инне и улыбнувшись, что-то тихо шепнул ей. Она немного отпрянула и по ее изумленному виду, было понятно, что учитель сказал нечто очень важное и неожиданное. Он успокаивающе похлопал ее по плечу. Наставник был на этот раз, очень серьезен и стало заметно, что эта последняя тема для него была очень болезненной. Девушка же, отодвинулась в темноту ближайшего угла, чтобы ее лица не было видно.

  Их четверка дождалась, пока они останутся одни. В зале для медитации стало очень тихо, а при уже пустующем месте учителя, чувствовалось нехватка чего-то очень важного. Все были под сильным впечатлением от этой беседы, возможно еще и из-за особой энергетики их учителя, когда любая сказанная им фраза, неожиданно приобретала особый вес, глубокий смысл и значение.

  Вот теперь, уже можно было общаться. Отведенные им для этого пять минут, наступили. Хану задал, наконец, вопрос, доставлявший ему массу тревог и сомнений:

  – Мира, а зачем мы вам вообще нужны? С чего бы с нами так возиться и подвергать себя риску?

  – 'Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать'... – ядовито процедил темный угол, где сейчас сидела Инна, видимо не выдержав и выдав свою версию событий. – Они еще не придумали, как использовать нас лучше, чтобы поиметь все Бюро в особо извращенной форме. Зашьют нам в брюхо по бомбе и отправят обратно взорвать храм к чертовой матери.

  – По крайней мере, мы не режем на алтаре людей как баранов! – мгновенно вскинувшись, зашипела разъяренная Мира, словно открывшая капюшон кобра.

  Хану показалось несколько странным такая неожиданная вспышка эмоций, особенно после только что завершенной лекции в зале, где слова Нима еще были так свежи в памяти. Возможно, они произвели на девушек совершенно противоположный эффект, словно разворошив муравейник накопленных обид и проблем. Раны в их умах, еще даже не затянулись, но сейчас их разбередили вновь. Как правило, ум обычно выхватывает из услышанного, самую больную и актуальную для него мысль, и уже будучи охваченным этой темой, пропускает мимо ушей все остальное. Демонстрация этого принципа, сейчас была очень яркой и захватывающей – девушки, буквально вскипели и находиться рядом, теперь было, действительно страшно.

  – Потому, что вам легче сейчас насмерть стравить всех, чтобы они деревнями лучше сдохли от голода, чем взять на себя ответственность и помочь навести порядок! – огрызнулась Инна, угрожающе проявившись из тени угла.

  – Да, вы уже это проделали раз! – парировала Мира, видимо намекая на события 'Кризиса веры' и с достоинством встала, показывая, что она готова принять этот вызов.

  Она, нисколько не боялась демонстративной мощи этой боевой фурии. Хану уже помнил, те странные и еле заметные визуальные эффекты, которые сопровождали эту милую девушку в ее плохом настроении. Пространство вокруг нее, словно слегка искажалось, а воздух поплыл маревом, как над раскаленным асфальтом. Он бы нисколько не удивился, зажги она сейчас в своей руке фаейрбол.

  Инна же, выглядела сейчас очень величественно, грозно и как всегда уверенно. Ее красивый силуэт в обманчиво расслабленной, но грациозной позе, выглядел очень опасным и дышал внутренней силой. Стройная фигура с тонким рельефом мышечного корсета, делала ее похожей на свирепую предводительницу варварского племени из хорошего блокбастера. Для полноты образа, Инне не хватало сейчас, только леопардовой шкуры через плечо, рогатого шлема и холодного блеска зазубрин окровавленной глефы. Впрочем, он был полностью уверен, что эта девушка порвет на клочки любого, даже голыми руками.

  Хану инстинктивно отпрянул от линии огня между ними, успев удивленно подумать о том, насколько же прав был учитель. Прекрасные девочки, скорее бы сожгли эту гору дотла, чем отступили на шаг. И все это, было особенно поразительно в контрасте с проникновенной лекцией Нима. Такую отборную ненависть, видимо, можно было взрастить только в колбах генетиков и не за одно поколение. Впрочем, судя по исторической справке от наставника, у этих двух славных духовных традиций, на это вполне хватило бы времени.

  Кайзи же, словно спокойно принимающий смерть, самурай, остался на месте, не дрогнув ни одним лицевым мускулом. Он все равно не видел, куда ему бежать и уже хорошо зная обеих воительниц, видимо, посчитал это бессмысленным. Расчетная зона поражения была слишком велика для спасения.

  – Стоп-стоп! – торопливо закричал Хану, рефлекторно пригнувшись, – Вопросов больше не имею, потом разберемся, мы же находимся в храме!

  Немного поколебавшись, Инна снова бесшумно скользнула в свой сумрачный угол, а Мира с видимым усилием, словно с большим трудом, сейчас втягивала в себя что-то страшное и темное, что мигом ранее, уже начинало, буквально просачиваться из пор ее тела. Она нервно, но благодарно кивнув ему, с достоинством села на место. Видимо, понимание того, что они находятся в зале медитации, смогло предотвратить, казалось бы, неминуемую схватку.

  Повисла неловкая и вязкая тишина. Отдача от такого эмоционального взрыва, наверное, все же успешно добралась до какой-то части их мозга, которая, наконец, смогла сопоставить это столкновение льда и пламени, с контекстом слов учителя, наполнив его хотя бы тенью раскаяния. Возможно, даже Нима предполагал такую реакцию, но предпочел выпустить хотя бы часть этого раскаленного пара, чтобы не допустить спонтанной и уже не контролируемой эмоциональной реакции уже в менее священном для них обеих месте.

  Почтительное уважение и строгое соблюдение временных обетов во время ретрита, очевидно было воспитано у этих девушек с самого детства и имело для них сакральное значение и высшую ценность. Наверное, поэтому и был выбран именно ретритный центр. Других вариантов для того, чтобы все они могли остаться целыми и здоровыми, Хану себе сейчас не представлял.

  Поэтому, когда истекли эти опасные и непростые пять минут, разрешенные им для общения, все облегченно встали и разошлись, в полной мере осознавая, что они только что, возможно, спасли храм от хаоса и разрушения.

  На этот раз, Хану вынужденно засыпал один. Вымученный медитациями за этот день разум, мягко и бесшумно выскользнул из этого мира и он заснул.

   Хотя, мой гуру есть действительное воплощение будды, я думаю о нем как об обычном человеке.

   Я забываю доброту, с которой он дарует мне важнейшие наставления.

   Если он не дает мне то, что я хочу, я теряю веру.

   Я омрачаю самого себя, рассматривая его поведение сквозь сомнения.

   Гуру, думай обо мне! Скорее посмотри на меня с состраданием!

   Даруй мне свое благословение, чтобы моя преданность не уменьшалась, а возрастала.

   Хотя, мой ум – будда, я этого не осознаю.

   Хотя, мои мысли – это дхармакайя, я не постигаю это.

   Хотя, несотворенность является присущей, я не могу ее поддерживать.

   Хотя естественность – это мое собственное состояние, я в этом не убежден.

   Гуру, думай обо мне! Скорее посмотри на меня с состраданием!

   Даруй мне свое благословение, чтобы естественное осознавание было самоосвобождено.

   21

  Хану проснулся от внутреннего дискомфорта и почти физического ощущения тяжелого и недоброго взгляда. Было очень неудобно, как будто злобный и большой тролль, подвесил твое голое тело в гигантском пинцете и теперь, слегка поворачивая, пристально рассматривал его на предмет скрытых дефектов, чтобы решить какой из кулинарных рецептов использовать.

  Он еле разлепил заспанные глаза, еще даже не представляя, где сейчас находится и кто он такой. Обрывки сна причудливо мешались с реальностью. Но один крупный объект перед ним, сильно выбивался из общего ряда и только еще разогревающийся мозг, не сразу дал команду на фиксацию и фокус цели. Наконец, все получилось и расплывчатый силуэт обрел четкие очертания – это был Гридик. В Хану сейчас больно упирались немигающие и холодные рыбьи глаза директора.

  Слабо замычав, он перевернулся на бок к стене, чтобы спешно сменить кошмары утреннего сна на что-то более позитивное и жизнеутверждающее: 'На гибкую Инну в кружевном нижнем белье, залитую солнечным светом. А лучше и с нежною Мирой на мягкой траве, не скованной строгим обетом. Втроем мы пойдем наверх в небеса, и смеха рассыплются волны. В горячих объятиях жарких ночей шутить они будут фривольно...'.

  Этот утренний эротический псевдо-поэтический бред его полусонного воображения, мог бы о многом рассказать его психоаналитику, но тем не менее, никак не мог отрицать или отменить ту жестокую реальность, против которой сейчас так яростно протестовал его ум, пытаясь ее панически заместить этой милейшей и возбуждающей картинкой небольшого и сплоченного коллектива, в который унылый в своей жуткости Гридик, уже никак не вписывался.

  Тем не менее, он тут был, и с этим ничего нельзя было поделать. Очень хотелось бы знать способ стереть его из этой реальности и переписать ее заново. Уже только с Мирой и Инной, бесконечным звездным небом и брызгами восторга и счастья, охапками разбрасываемыми ими в друг друга. Или как делают все дети – просто спрятать голову под одеяло и подождать, пока это страшилище само не растает и не уберется обратно в свой платяной шкаф, из недр которого оно только что вылезло.

  – Собирайся, – скучно сказало чудовище, вставая со стула, с которого оно, все это время на него пялилось. – Мы скоро едем.

  Хану вышел из своего маленького жилища, словно списанного с домика кума Тыквы из сказки о Чипполино. Теперь эта крошечная избушка казалась милой, но уже очень далеким и призрачным сном в чудовищном контрасте с оцеплением людей в темной униформе с эмблемой белого лотоса, опутавшим липкой и гадкой черной паутиной все здания ретритного центра.

  'Принц Лимон', в исполнении Гридика, стоял в окружении своих боевиков рядом с дочерью. Инна, старательно избегая встретиться глазами с Хану, с окаменевшим лицом смотрела вниз на долину, где на границе леса, в облачках пара беспомощно сновали маленькие черные точки солдат.

  По ярким вспышкам пламени, столбам дыма в джунглях и изредка доносившемуся глухому звуку грохота взрывов, были отчетливо видны замысловатые петли траектории, с боем уходившей Миры.

  Хану услышал четкий доклад запыхавшегося командира отряда:

  – В ее доме было лишь чучело, сэр. Она не ночевала там. Мы теряем много людей.

  – Свертывайте операцию. Отход, – процедил Гридик, с досадой пнув невинный куст лопуха под ногами. – С ней бесполезно сражаться в лесу, она легко положит там всех.

  Хану грубо запихнули в закрытый тентом кузов небольшого грузовика, с ним же туда запрыгнула пара солдат. Брезент снова откинулся и в щели света показалась голова Инны, коротким повелительным жестом приказавшая им выметаться. Они, ни секунды не мешкая, моментально исчезли за пологом.

  Девушка села на скамейку напротив и машина поехала. Хану молчал, он не знал, что сказать.

  – Я не буду извиняться, – тихо сказал она. – Операция задумывалась так с самого начала. Это мой долг перед своей страной и народом.

  Хану не проронил ни слова. Если это и было все так, то не ему, сейчас ее осуждать. С самого начала зная, что его используют, он не хотел себе в этом признаться. Это не было предательством с ее стороны, это было работой и призванием, а он только приманка и пешка в этой сложной многоходовой игре.

  – Мы потеряли большую часть населения во время последнего кризиса и едва ли бы могли пережить новый, – продолжила Инна, не смотря в его сторону. – 'Санпе' стремительно набирали силу, а их агентурная сеть и возможности значительно выросли, угрожая окончательно дестабилизировать город. Мы уже знали, что в Бюро был их 'крот' и подозревали Марту. Мне пришлось сблизиться с Кайзи, использовав вслепую для хорошей легенды. Я знаю его с детства, но никогда не испытывала к нему настоящего чувства. Он уже давно даже не друг. Кайзи, словно часть моего собственного тела – полностью предан мне и я могу делать с ним тоже, что без колебаний сделала бы и с собой, если бы это потребовалось. Возможно, это звучит банально и пафосно, но иногда мы должны жертвовать собой, ради своего народа. Собственным счастьем, ради счастья других, иначе эта ничтожная жалкая жизнь не имела бы смысла и цели. Ты помнишь, что говорил нам Нима об эгоцентризме? Но, я пока еще не умею и не могу чувствовать все это на таком абсолютном и безусловном уровне, как он. Но хотя бы, жертву ради блага собственного народа, я хорошо понимаю. Пока хоть это.

  Инна замолчала, эмоционально переживая все сказанное. Она, действительно верила во все это и говорила уже от чистого сердца с каким-то революционным надрывом и отречением.

  – К несчастью, они выкрали Кайзи и план был на грани провала. Он ничего не знал об этой операции, но всю свою жизнь Кайзи любит меня и без колебаний принял бы любое решение. Риск был велик, но мы рискнули продолжить операцию. Следующей возможности, могло бы и не быть.

  Хану заметил, что он со странным облегчением, выделил и для себя отметил то, что она никогда не любила Кайзи. Как странно устроен человеческий ум – даже сейчас, его почему-то еще до сих пор очень интересовало то, что чувствует эта роковая красавица. Сколько раз он уже успел обмануться на ее счет... Но, каждый раз, Инна сказочным фениксом воскресала из осколков его разбитых чувств и пепла надежд, чтобы построить свой новый хрустальный и дивно сверкающий образ в лучах его воображения, чтобы уже в следующий момент, вдребезги разбить его снова!

  Хану устал в рваном ритме метаться в ее лабиринтах тупой и бестолковой мышью. Неужели все это, могло быть таким сложным, когда любить ее было так просто? Ничего не требуя, не заставляя, не претендуя, не забирая?

  Говорить не хотелось, в душе было пусто. Хану не знал, чего она от него ждала сейчас – эмоционального взрыва? Чтобы он ее обнял, утешил, простил или наоборот наорал?

  Задним числом, уже так легко распутать все нити. Стало понятно, почему она устроила ту паузу и послала его именно к Марте, у которой, как раз тогда, шла ее лекция. 'Санпе' не смогли не клюнуть на это. Спектакль был показан на славу, а ее заунывная первая речь, видимо, опиралась уже на представленный наверх отчет Эддички и была специально выстроена в тоне, который Хану даже не слушал. Оставалось только красиво исполнить выход на террасу над 'бродячими' и мастерски разыграть сцену спасения жертвы на алтаре, чтобы вскрыть очень важную часть вражеской агентурной сети. Бедный Таши, Марта, мусорщик, команда корабля, Сван. Все они уже наверняка арестованы. Мира, однако, пока оказалась не по зубам. Ну, так они еще что-нибудь придумают, но хватило ли им наглости тронуть учителя?

  – Нима знал обо всем этом? Он шепнул тебе что-то в том зале, – спросил Хану с внутренней уверенностью, что наставник свободно читал у всех мысли.

  – 'Делай, что должна, все будет в порядке', – ответила Инна. – Я была очень удивлена, но этот учитель, несомненно, владеет многими сиддхами. Я уверена, что он знал, о чем говорит.

  – А что ты сказала Кайзи, когда он пришел к нам в отеле? – снова спросил Хану.

  – Правду, – сухо ответила Инна. – Я ему все рассказала. Его появление было очень неожиданным, но я знала, что он поймет, хотя могла бы вообще не объяснять ему ничего. Он никогда не ждет и не требует ответа, благодарности или извинений. Ему достаточно того, что я вообще есть. Кайзи, лишь моя собственная боль. Меня беспокоила только Мира. Она непревзойденный, расчетливый, умелый убийца и лучший боевик 'санпе'. Таких еще не знала история города. Это настоящая легенда. Лучшим исходом всей операции могла бы быть ее нейтрализация. Но, к сожалению, не вышло.

  Кайзи, теперь напоминал Хану адаптированную к этому миру, версию 'Квазимодо', отягощенного еще и кодексом 'бусидо'. Но вот от поверхностной Эсмеральды, в Инне можно было найти лишь только внешность.

  – А что бы они могли сделать с Кайзи? – он уже задавал ей ранее этот вопрос про себя, но сейчас она была откровенна и скорее всего, сейчас сказала бы правду.

  – 'Санпе' бы использовали его, точно так же, как нас, а потом бы выкинули, ненужным мусором, других вариантов быть не могло, – девушка пожала плечами.

  – Как вы? – Хану пытался заглянуть ей в глаза.

  – Как и мы, – ответила Инна с вызовом, наконец повернув к нему лицо.

  Оно было все в слезах. Эта сильная девушка плакала. Все маски сброшены и сейчас уже не было никакого смысла играть, а значит, ее слезы могли означать только то, что она к нему неравнодушна.

  Машина тряслась по разбитой дороге. Солнечные лучи, пробившиеся через дырочки тента, плотно заполнены танцующей пылью. Она скрипела на зубах и толстым слоем покрывала их лица и кузов. Они оба молчали, им нужно было время подумать.

  Хану не был тонким знатоком женской психологии и поэтому, не знал, считала ли она сейчас, что любит его и так ли это было на самом деле, но так и не смог разобраться даже в собственных чувствах. Любит или любил ли он сам? Что это такое вообще – любовь?

  Мы любим очень многие вещи – близких, себя, дружбу, еду, власть, деньги, секс, хорошую погоду, путешествия, уважение, признание окружающих, милых животных, хорошую работу, юмор, бои без правил и еще сотни самых разных вещей и объектов. Мы любим все, представляющее для нас некую ценность, все то, с чем не хотелось расстаться. Всегда что-то внешнее по отношению к нам. Любовь это векторная величина, она всегда куда-то направлена. Но откуда тянется вектор, что объединяет все это многообразие? Не имеем ли дело с одной и той же вещью, выраженной так разнообразно и многолико – с собственным умом и игрой его проекций?

  Хану знал, что в некоторых языках, существуют десятки слов и понятий, обозначающих различные виды любви, но все это, можно было выразить лишь одной формулой и связкой – ум и желание. Ясная и неподвижная прозрачность своего ума и желание, как всего лишь движение в нем. Словно из бездонного чистого озера, отвалился крохотный камешек и ничтожная, еле заметная струйка воды начала ручеек, реку и в конце концов, уже мощным водопадом и через тысячи рукавов образовала грандиозное и колоссальное зрелище бушующего эмоционального моря качающее на своих бурных волнах все события этого мира. Никто уже даже не знает, да и не вспомнит про тихое озеро, родившее жизненный хаос и эти потоки. И самый мощный из них бурлит, омывая собой, свой же собственный образ, который сам и создал своим же бурным течением. В конце концов, ум любит лишь сам себя и ничего более. Свои иллюзии, свои фантазии – все это только кажется внешним. Что же любит он в Инне – характер, глаза, уши, руки, все тело, комплект всего этого? Где в этом сложном, изменчивом и составном объекте, та суть, то неизменное, к чему направлено его желание? Как можно в непостоянстве искать вечность? В пустой иллюзорности – несотворенную реальность? Цепочка от Нимы – 'незнание, эго, желание', казалась сейчас очевидной и очень доходчивой.

  – Хочешь, мы сбежим сейчас вместе? – вдруг спросила Инна, прервав поток его высоких, словно небо мыслей.

  Она вновь, искусно высекала из его грубого мужского разума, очередную дивную статую ее нового образа, тонким, очаровывающим резцом женской красоты и желания. Хану, вдруг окончательно понял, что он ее по-настоящему любит. Любит, потому, что ему было уже безразлично, что она делает. Создает и ломает, манит и отталкивает, предает и спасает – он любит все это разом. Скорее вопреки, чем за что-то. Просто за то, что она сейчас есть. Без условий, метаний, сомнений – отчаянно и сильно, глубоко и спокойно. И это было очень красивое и вдохновляющее чувство, даже при ясном понимании его механизма и силы. Даже мираж, способен быть иногда самой прекрасной картиной. Он стал вдруг спокоен и счастлив, словно избавившись от тяжелого груза, который таскал за спиной с момента их встречи. Мир распахнулся и стал безграничным, а ум был свободен и ясен. Вдохновение переполняло Хану и он вдруг вспомнил, что в таком влюбленном состоянии, обычно принято тут же заняться поэзией и первые строчки, в каком-то слегка завывающем тоне, не заставили себя долго ждать: 'Прервался бег мыслей кружащий, в пространстве рассеялись тучи, диск солнца пел свою песню, любви безусловной, могучей...'.

  – Хочешь, мы сбежим сейчас вместе? – беспокойно повторила Инна, с тревогой смотря на его лицо с застывшей на нем расслабленной и идиотской улыбкой.

  Она немного встряхнув, на всякий случай потрясла его, чтобы стереть это тупое и мечтательное выражение с того места, которое ранее, вроде бы занимала его голова. Инна сейчас винила себя и всерьез опасалась, что он от всего пережитого, окончательно слетел с катушек.

  – С тобой, все нормально? – она уже почти кричала ему и занесла было руку, чтобы звонко отвесить пощечину и попытаться вернуть его заблудившийся разум обратно.

  Хану отрицательно покачал головой и чуть не задушив, крепко обнял ее. Он мог бы даже ничего не говорить – она уже и так, прекрасно поняла его, впившись в его губы своими.

  – Я люблю тебя, глупая! – прошептал ей Хану, как только смог это сделать.

  Ей тоже не требовалось ничего отвечать. За нее это сделало ее тело на пыльной и твердой скамейке в кузове прыгающей на ямах машине, петляющей по горному серпантину, заросшей лесом дороги. Обнимая сейчас ее, Хану уже отчетливо понимал, как он любит каждую частичку этого сказочно красивого существа, а его сердце громко отстукивало общий ритм их дыхания. Они были полностью опьянены, нет – скорее, безнадежно больны друг другом и это был тот редкий случай, когда такой диагноз их полностью устраивал, а симптомы болезни пока еще дарили лишь счастье и наслаждение.

  Снаружи шумела, билась и пульсировала какая-то жизнь, но им до этого, сейчас не было дела. Их мир сократился до размера их сросшихся тел. Было тепло и спокойно. Летевшая из щели полога мелкая пыль, смешавшись с ее слезами, украсила лицо причудливой коричневой татуировкой, а позади на брезенте обрисовала их двойной силуэт.

  Вжавшись друг в друга, они так могли просидеть, казалось бы, целую вечность, словно качаясь в маленькой лодочке, выхваченной пятном прожектора, посреди бушующих пенящихся волн темного и равнодушного океана страшной реальности. Свет скоро погаснет, а черная и неумолимая бездна неизбежно разобьет их шлюпку о скалы, но пока они еще вместе и это все, что у них сейчас было.

  Чуть позже, у Хану было время подумать о предложении побега. Эти слова не были для него неожиданными. Он уже думал об этом. По реакции солдат, он понял, что она обладала в Бюро заслуженно большим авторитетом и уважением. Как говорила Мира, была 'крупной рыбой' и скорее всего, со временем заменит отца.