Текст книги "Тот, кто стоит за спиной"

Автор книги: Евгений Покровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Когда немного успокоенная и удовлетворенная разговором «супружница» укатила домой, Половцев подумал, что спешить на самом деле не стоит.

Он вполне может встретить Андрея и, скажем, пробыть с ним до самого вечера на рыбалке, пока не прикатит мамаша. «Думаю, она, – размышлял Половцев, – не станет кричать, если застанет меня еще на даче. А потом я быстренько смоюсь, чтобы только не слышать ее ангельского голоска…»

Жена Половцева, Елена Максимовна, была полной противоположностью своему вяловатому и задумчивому мужу. Она была ответственным работником компетентных органов. С утра до ночи Елена Максимовна пропадала на работе, где неудержимо, как июльский боровик после теплого дождичка, росла, пробираясь все выше по служебной лестнице к зияющим вершинам власти и материального достатка.

О своем муже с сослуживцами Елена Максимовна говорить не любила, но когда ее о нем спрашивали, сверкнув глазами (всегда аккуратно подкрашенными), отправляла любопытствующих к журналам «Урал» и «Волга», где, кажется, в восьмидесятых годах у ее мужа-литератора печатались повести для юношества.

Но не только говорить о своем муже не любила Елена Максимовна, она вообще не любила Половцева. Половцев был ее девической ошибкой, наваждением, заблуждением…

Как раз когда в начале восьмидесятых годов писатель для простого советского человека еще был настоящим пророком, жившим на соседней улице, любимым и мудрым наставником, а также полубогом в самых обыкновенных скороходовских башмаках (Боже, неужели и он ел жареную картошку и пил «сучок» по три шестьдесят две?), Елена Максимовна и совершила эту трагическую ошибку.

Едва только познакомившись с этим пророком областного масштаба на вечере, посвященном Дню милиции, она, молодой лейтенант, даже не приглядевшись к инженеру человеческих душ, тут же попросилась у него замуж. Ведь пророк-то был покамест никем не занят!

Молодая Елена Максимовна втайне питала надежду на неизбежный в таких случаях собственный взлет (хотя бы на крыльях мужа-пророка!).

Но Половцев оказался совсем не орел, и она возненавидела тихоню мужа, который в самый ответственный момент убоялся обыкновенной человеческой славы и спрятался в тину семейного болота…

Осознав свой стратегический просчет, жена Половцева после некоторых мучительных раздумий решительно, как генерал Монштейн на Курской дуге, в одиночку начала свое почти отвесное восхождение. О, сил для этого было предостаточно в этой миниатюрной, даже хрупкой, но тщеславной девушке!

Но тут неожиданно (Половцев и сам себе удивился: неужели получилось?) у Половцевых родился сын Андрей. И, естественно, сын стал для нее помехой. Правда, не такой досадной, как это могло показаться сначала, поскольку все «воспитание», то есть стирание, пеленание и выгуливание, за исключением, конечно, кормления грудью, смиренно принял на себя тишайший толстячок от среднерусской литературы.

Если принимать как должное естественный ход событий и следовать природе человеческих страстей, то можно сделать справедливый, хотя и не очень приятный вывод, что когда ослепительная красота деловой женщины блекнет, она – так и быть уж! – готова наконец стать матерью своим детям, даже если является на данный момент важным государственным человеком. Посему на пороге своего сорокалетнего рубежа – что же теперь поделаешь?! – жена Половцева, уже зрелая и волевая руководительница, вдруг ощутила, что у нее растет сын.

Удивляясь себе, она стала сначала робко интересоваться его уроками, а потом брать с собой в загородные поездки, предлагая ему сложную компанию капризных детей сослуживцев с шашлыками и разговорами «чей пахан круче».

Ну а Половцева-воспитателя отправили в ссылку на дачу в Васкелово.

* * *

Лавина боли ударилась в НЕГО и повлекла куда-то вниз, бешено закрутив, как в мельнице, вместе с песком, обломками скал и тяжелыми валунами. Но боль ОН чувствовал лишь мгновение. Потом боли не стало, и ОН погрузился в кромешную тьму…

И вдруг тяжелое, как якорь, собственное тело, словно толстая железная кора, отвалилась от НЕГО, и ОН, набирая скорость, помчался вверх, рассекая густую тьму и ощущая при этом невиданную легкость. Но самым удивительным было то, что ОН чувствовал при этом: ОН чувствовал, что летит к выходу из тьмы. Где-то высоко впереди должен был хлынуть свет.

ЕМУ стало спокойно и радостно. Радостно настолько, что ОН забыл все: родителей, друзей, предыдущую жизнь и даже собственное имя. И еще: ОН потерял всякий интерес к себе. Странно, но ОН даже не знал, что ОН такое?

Без сомнения, ОН был существом разумным, чувствующим, но был ли ОН при этом человеком?

ОН летел в каком-то полумраке вверх, и чьи-то черные крючковатые клочья – что-то вроде перепончатых лап с острыми когтями и членистые хвосты с чешуей, извивавшиеся как осьминожьи щупальца, – пытались остановить ЕГО в этом отвесном туннеле, не пустить наверх, к свету… Эти лапы и хвосты были агрессивны. Они растягивались и разрывались пополам, но действительно несколько замедляли его стремительное восхождение. Возможно, они и задержали бы ЕГО, если бы не ЕГО воля к свету и мольба о чуде, которые переполняли ЕГО.

Наконец впереди показался свет – сначала маленькой точкой, потом ослепительным диском, который быстро возрастал, превращаясь в солнце, которое и было новым Небом.

Свет уже затопил весь мир, и огромные золотые ворота медленно отворились перед НИМ, приглашая войти. Кто-то впервые увиденный ИМ и все же очень знакомый стоял вместе с ним перед золотыми воротами и терпеливо ждал. То, что открывалось там впереди, передать словами было невозможно. ОН невольно потянулся туда, в эти волшебные сады, напоенные светом и сладким пением, где – ОН теперь знал это! – и была абсолютная, всепобеждающая любовь.

Но там, внизу, на Земле каждую минуту, каждый миг, строка за строкой, нота за нотой гениальный по замыслу спектакль шел к своей кровавой развязке…

И вдруг ОН услышал внутри себя голос: «Сделай это, тогда войдешь…»

ОН еще не знал, что именно ОН должен сделать. ЕМУ было трудно, ведь ни зла, ни добра для него уже не существовало. Пропала та тонкая грань между добром и злом, которая проходит через человеческое сердце.

Внезапно подъем прекратился. Тело вновь обрело вес. ОН медленно опустил голову и посмотрел вниз: под НИМ в голубоватой медленно ползущей над поверхностью дымке в черной яме космоса плыла огромная Земля.

«Вот она, Скандинавия! А вот Балтика…» И тут ОН увидел то, что искал. Увидел и весь превратился в зрение. «Туда, еще правее… Да, здесь!»

Земля начала медленно приближаться к НЕМУ, затопляя серо-голубым мерцанием черноту космоса. Сначала ОН видел только лесные массивы и моря с озерами (горы лежали где-то ниже, у него под ногами, и ОН даже боялся смотреть на них), потом начал различать реки, каналы, пестрое лоскутное одеяло полей.

Города лежали перед НИМ, как игрушечные, под оранжевыми и сизыми туманами. ОН увидел ТОТ город: кварталы с золотыми шпилями и куполами, проспекты с ползущими вдоль них автомобилями…

Но ЕМУ нужно было не сюда, а чуть левей и выше – к затерянному в сосновом лесу поселку, разбросавшему свои деревянные строения вдоль берега озера с извилистыми берегами, к дому, стоящему на берегу озера.

И вдруг ЕМУ стало ясно, что именно должно произойти здесь.

* * *

Половцев выглянул в окно и посмотрел на небо: солнце уже взобралось на самую вершину и теперь щедро изливало полуденный зной.

Старенькая «Спидола» врала что-то об ожидаемом урожае в стране и террористических актах на Ближнем Востоке. Сельское хозяйство не интересовало Половцева, который добывал хлеб и молоко магазинах, зато террористические акты, если только вдуматься в них, вызывали мурашки на коже.

Без унизительной дрожи в коленях литератор просто не мог представить себя в роли заложника некоего полоумного террориста или – хуже того! – несчастной обезображенной жертвы террористического акта. Как это его, такого тихого, толстого и совсем безобидного человека, потащат, держа за горло, через всю площадь к автомобилю, приставив к виску дуло пистолета, царапая и сдирая им кожу над ухом и крича, что если они (они – это группа захвата) только тронутся с места, он вышибет ему (то есть бедненькому толстячку Половцеву!) мозги? И, конечно, найдется какой-нибудь двадцатилетний сорвиголова, который захочет сейчас же прославиться и под прикрытием своих товарищей бросится спасать заложника. А террорист, сам не меньше, чем заложник, испуганный, снесет заложнику, то есть ему, невинному толстячку, полголовы, разбрызгав по банальному асфальту столь возвышенное содержание черепной коробки людоведа!…

Скривившись, как от зубной боли, Половцев выключил приемник…

– Ну что, проглядели Хромова? Почему никто из вас с ним не поехал? – едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, прорычал полковник, сверкая глазами на своих подчиненных – троих плечистых ребят с покаянно опущенными головами, нерешительно переминающихся с ноги на ногу на пороге кабинета полковника.

– Так вышло, Вадим Анатольевич, никто не мог подумать, что… – сказал один из них, лет тридцати пяти, светлоглазый, со свежими ссадинами на лице. – Эх, Валера, Валера…

– Что «Валера»?! – все же сорвался полковник, вскакивая из-за стола. – А где был ты, Беркович? Ведь я звонил вчера, предупреждал! И потом, разве я не говорил, что мы теперь одна команда, и всем нам надо быть настороже, что вас, голубчиков, могут теперь запросто перещелкать, как орехи?

– Говорили, но…

– Что «но»? В Управлении люди из центра, проверка идет: от всех только пух летит, а они, понимаешь, «никто не мог подумать»!

– Что стоите? Садитесь, – полковник одними глазами указал подчиненным на стулья вокруг Т-образного стола. – Кстати, Борис Борисыч, что это у тебя за раны? – вдруг встрепенулся он, глядя на майора Берковича.

– Да сегодня утром, когда выходил из дома, повздорил кое с кем, – уклончиво ответил майор.

– С кем повздорил? Ну, давай, выкладывай!

– Я же вам говорил, Вадим Анатольевич, уже месяц чувствую на спине чей-то заинтересованный взгляд, даже в метро кто-то стоит за спиной! Если говорить о вчерашнем нападении, то можно, конечно, предположить, что это обыкновенные хулиганы. Но почему в восемь утра, а не в час ночи? В восемь утра все хулиганы спят… Не понимаю…

– Зато я понимаю! Я знаю! Скажи спасибо, что еще жив остался! Все, больше нельзя тянуть… с этим… – неожиданно успокаиваясь, полковник сел и откинулся на спинку стула, закуривая сигарету.

– Как это случилось с Хромовым, Вадим Анатольевич? – спросил Беркович полковника после некоторой паузы, понимая, что его больше ни о чем расспрашивать не будут, что гроза миновала.

– Соседка нашла Валеру в его доме с проломленной головой. Орудовали туристским топориком. С топора уже сняли отпечатки пальцев. Соседка описала предполагаемого убийцу: она видела, как он ночью лез в окно хромовской дачи. Не понимаю, как в наше время можно убить человека из-за старенького приемника и магнитофона? – Вадим Анатольевич все никак не мог ощутить вкус сигареты: ну дым – и только!

– В наше время, Вадим Анатольевич, за бутылку убивают! – сказал майор Беркович.

Полковник внимательно посмотрел на него и ничего не ответил. Наконец-то (только со второй сигареты!) Вадим Анатольевич распробовал вкус верблюдистых «Кэмел»! Теперь он наслаждался сигаретным дымом и неспешно размышлял о чем-то своем. Его подчиненные расслабленно сидели за столом и, опустив глаза, молчали. Только сидящий по правую руку от полковника майор Беркович был болезненно бледен и напряжен. Взяв карандаш, он от руки старательно чертил на листе бумаги квадраты и треугольники, которые у него выходили ровненько, как в учебнике геометрии. И вдруг одной быстрой линией Беркович провел окружность. Окружность получилась идеальной. В изнеможении отбросив карандаш, Беркович слабо улыбнулся и вздохнул.

– Странно только, что ни документы, ни деньги преступник не взял. Возможно, соседка его спугнула, – произнес полковник как бы в потолок.

– Возможно… – протяжно произнес Беркович.

– Топорно сработано, товарищ… генерал, – устало усмехнувшись, задумчиво произнес Вадим Анатольевич и внимательно посмотрел на своих подчиненных. Он явно чего-то не договаривал. – Мертвых не вернуть, а у нас тут дела поважнее. – полковник натянул на лицо маску деловитости и даже чуть изменил голос. – О вчерашнем убийстве в районе станции Васкелово слышали? Четверых рэкетиров у одного частного магазина в упор расстреляли из автоматического оружия. Прямо в машине.

– Думаю, это обыкновенные бандитские разборки: две банды один магазин не поделили, – уверенно сказал майор Беркович.

– Так, да не совсем так. Из-за такой мелочи, как мзда с сельского предпринимателя, не убивают. Ругаться – ругаются, угрожают, но не убивают. Это же не «Метрополь» и не «Пулковская»! Тут даже не передел сфер влияния. Тут другое… – полковник смотрел перед собой невидящими глазами и курил сигарету за сигаретой. – Некоторые из покойных у нас в розыске были. В общем, крутые ребята. Так вот, это дело об убийстве теперь наше. Пивень уже в курсе. Кстати, Богдан, ты не против взять это дело на себя?

– Есть, – хрипло и немного вяло ответил рыжеусый крепыш, сверкнув большими залысинами круглого и крепкого, как фундук, черепа.

– Поедете к тому магазину, и допросите всех, кого нужно. Список людей у Богдана. Повторяю, это дело нам передали только потому, что оно выходит за рамки обыкновенной уголовщины. В детали я сейчас не буду вдаваться. Пивень в курсе… Да и еще одно дело: после того как закончите со свидетелями поедете вот по этому адресу – это там же. Нужно взять под охрану вот его, – полковник протянул фотографию Берковичу. – Это приказ. Есть основания полагать, что готовится какая-то провокация: похищение или убийство…

– Да ведь это же… – начал, округляя глаза, Беркович.

– Да, это он. Держи себя в руках, майор. Его мать обладает информацией, которая кое-кому не дает спать по ночам. Рентгеновский лазер – оружие будущего. Министерство обороны уже запросило у нас тетрадь этого пропавшего физика Солнцева. Кстати, сегодня вечером Елену Максимовну вызывают наверх: с ней будет работать комиссия. Ты знаешь, что от правдивости и объективности показаний этой женщины, – полковник с нажимом произнес последние слова, постаравшись придать голосу металлический оттенок, – зависит и наша с тобой судьба, майор. Кто-то ведет в конторе двойную игру и при этом хочет подставить нас. Надо схватить его за шиворот прежде, чем он сыграет над нами скорбного Шопена. Мы лишь берем под контроль ситуацию: страхуемся на случай всяких непредвиденных обстоятельств. Важно вовремя взять инициативу в свои руки, верно?

– Ну возьмем мы его под охрану, а что потом? Что мы потом-то делать будем? Куда нам потом?! – майор почти кричал…

* * *

Мистер Гордон сидел в зале ожидания, развалясь «по-американски» в одном из кресел, и ждал, когда наконец объявят регистрацию его рейса. Вчера вечером после очередного «сеанса связи», когда ему стало ясно, что именно он должен предпринять, чтобы наконец обрести свободу в этой варварской стране, сковавшей его по рукам и ногам, он тщательно распланировал свой сегодняшний день.

Во-первых, он послал по некоему адресочку одного из своих «мальчиков», которых уже давно держал на привязи, как щенят, подкармливая эту скулящую братву дешевыми подачками в виде многословных уверений в их талантливости и ничего не значащих обещаний устроить их бедные судьбы в богатой и сердобольной Америке. «Мальчик» должен был кое за кем проследить. За это «мальчик» получал твердые гарантии в самом скором времени получить брайтоновскую прописку. «Мне бы самому ее получить!» – думал мистер Гордон и только диву давался, искренне не понимая, как можно верить всей той ерунде, которую он не уставал повторять этим «гениальным» идиотам.

Во-вторых, он купил авиабилет. Мистер Гордон должен был успеть за сегодняшний день провернуться с одним деликатным «дельцем», потом вернуться сюда и уже здесь, в Петербурге, совершить свой последний «подвиг». И этим откупиться от всепожирающего злого духа, буквально по пятам преследующего мистера Гордона последние несколько месяцев. Действительно, что может быть проще, чем парочка невинных агнцев, брошенных в разверстую пасть чудовища, ангельской кровью выкупающих тебя у злого рока?!

И все-таки как он устал! Устал от этих бесконечных сеансов модемной связи, этих «маленьких просьб» и «необременительных поручений» своего анонимного «друга» и тайного соглядатая, который тянул из него жилы.

Поначалу мистер Гордон несколько раз пытался выехать из Петербурга, чтобы затаиться в каком-нибудь цивилизованном уголке России, но его бегство всякий раз срывалось. То его задерживали в аэропорту, обнаружив в багаже не принадлежащие ему подозрительные пакетики и бутылки с резко пахнущей жидкостью: тогда человек в штатском просил его пройти в соседнюю комнату и там предъявлял ему обвинения в терроризме или контрабанде наркотиков. Когда мистер Гордон начинал кричать, ему показывали «интересные» фотографии, которые обещали передать не только местным органам правосудия, но и в Интерпол, если только мистер Гордон не оставит свои возмутительные намерения покинуть Северную Пальмиру.

Бывало и так, что его билет на скорый поезд куда-то пропадал из портмоне. Но зато на месте билетов расстроенный американец обнаруживал письмо, в котором его в любезной, даже изысканной форме просили задержаться в Санкт-Петербурге еще на неопределенное время и уверяли, что его «бизнес» (в письме грубо намекали на связь Гордона с иностранными разведками и спецслужбами) непременно пойдет в гору в счет оплаты его морального ущерба.

В письме также сообщалось, что если мистер Гордон все же решится тайно уехать из города на Неве, то уже никто не сможет поручиться за его жизнь. Поскольку существует очень большая вероятность, что американец, выехав без спросу из пункта А, никогда уже не прибудет ни в какой, даже в самый распрекрасный пункт Б! Из этих писем также следовало, что о нем уже знают более чем достаточно, чтобы упрятать его в этой стране лет на двадцать пять куда-нибудь на свежий воздух в Мордовию. Гордон понимал, что кто-то готовился поймать крупную рыбу. А в качестве наживки должен был выступить бедненький мистер Гордон, простой полуамериканец, любящий деньги, шедевры мирового искусства и женщин гораздо больше, чем национальный флаг. Да-да, его до поры сохраняли для какой-то миссии или держали «на мясо» – хотели подставить утонченного американца под грубые русские пули.

После таких писем хотелось уйти на дно и забыться. Но его держали на слишком коротком поводке. Тот, кто стоял за спиной, горячо дышал Гордону в затылок. Он знал об американце все: и о его делах в Западной Европе, и о его американских «художествах».

Поэтому, когда ему на вчерашнем «сеансе» предложили «вольную» за парочку обыкновенных убийств, он с радостным трепетом откликнулся на заманчивое предложение. Ведь перегрызть барану глотку и сбежать в лес было куда как проще, чем изо дня в день «служить» хозяину за жидкую похлебку…

* * *

– Не причитай! Закудахтал, как курица! – полковник раздраженно смотрел на бледного майора Берковича, рот которого был полуоткрыт, а глаза испуганы. – Что и куда – это моя забота! Все будет нормально, а если произойдет какая-нибудь заминка – поедете ко мне на дачу. Она недалеко от тех мест. Будете ждать меня там. Богдан, ты помнишь, где она?

– Смутно…

– И я не знаю! – сказал майор, заметно нервничая. Ему не нравилось это новое «дело» начальника.

– Не скули, Борис Борисович, сейчас нарисую, – полковник быстро набросал план и протянул его майору. Майор несколько секунд внимательно изучал его. Потом план взял со стола Пивень и молча положил его себе в карман.

– Не нравится мне все это, – мрачно сказал майор. – Там ведь кто-нибудь еще обязательно будет. И что мы ему скажем? Или тоже «возьмем под охрану»*¹

– Там никого не будет. Его мать не любит делить дачу еще с кем-то. Сначала приедет он, а уже ближе к вечеру – она.

– А откуда это известно? – не унимался майор.

– Московская комиссия назначила ей «встречу» на завтра. Но она попросила перенести ее на сегодняшний вечер в связи с семейными обстоятельствами. Сказала, что если срочно понадобится, она будет в Васкелове с сыном.

– И все же не понимаю, зачем все это? Зачем??? – майор скорбно покачал головой.

– Нас хотят завалить, майор, неужели ты этого не понимаешь? От меня перья полетят, но и тебя на дыбу вздернут!

– Но отвечать…

– Я же сказал – не причитай. Исполняйте приказ и ждите. Я позвоню вам туда и скажу, как дальше быть. Вы делайте свое дело там, а я здесь буду договариваться. Думаю, что договорюсь, – полковник поднял голову и задержал свой взгляд на Берковиче. – Слушай, майор, ты что такой бледный сегодня. Заболел, что ли?

– Второй день подряд крутит меня всего, ломает. Грипп, что ли? В общем, инфекция какая-то по телу гуляет…

– Надеюсь, не трихомонадная или гонококковая? – едва заметно улыбнувшись, спросил полковник. Все присутствующие, включая майора, тихонечко засмеялись, принимая эту казарменную шутку начальника как команду «вольно».

– Надеюсь.

– Но ты, Борис Борисыч, все же зайди сейчас к врачу, а то вдруг тебе дома надо лежать да пилюли глотать, а я тебя тут на работу посылаю.

– Хозяин, – обрел дар речи Богдан Пивень, поднимаясь из-за стола, – а кто повезет нас? Путь-то не близкий!

– Ты, Богдаша, бросай свою хамскую манеру обращения к старшим не по званию! Это тебе не пивная, и не воровская «малина», и даже не лагерь усиленного режима… Вот ты и повезешь.

– Я водить не могу. Меня всю жизнь самого возили! – ощерился Пивень.

– Тогда ты, лейтенант, – полковник кивнул третьему, самому молодому, до сих пор не проронившему ни слова.

Лейтенант поднял правую руку: кисть руки была загипсована.

– А ты где успел? – вскочил с места полковник, бросая сигарету в пепельницу.

– Я, товарищ полковник, на тренировке кисть сломал.

– Как сломал?

– В лоб попал спарринг-партнеру, а кулак сжать не успел.

– Ну и дурак, что не успел. На фронте таких, как ты, лейтенант, к стенке ставили – за членовредительство. Э-эх! – и полковник махнул рукой в сторону лейтенанта, опустившего голову. – Тогда ты, Беркович, повезешь, если, конечно, медицина даст добро. Ты, брат, один остаешься.

– А может, Пахомов? Я его вчера видел на тренировке, – робко спросил лейтенант.

– Так он же в отпуске. Хотя… Давайте, берите Серегу. Ты, Валентин, с ним свяжешься? – обратился полковник к лейтенанту. – Лучше уж он здесь, с нами будет, чем где-то… Ты что, Боря? – полковник посмотрел на Берковича, который сидел, опустив голову на стол.

– Может, не ехать мне? Ребята там и без меня справятся. Плохо мне, знобит что-то.

– Они, может, и без тебя справятся. Да тебя-то, даже больного, на съедение отдавать не хочется! Надо, чтобы вы теперь все вместе были. И если мы переживем этот критический момент, то все будет как на праздник солидарности трудящихся – и выпивка, и закуска! Так что давайте вместе вперед! А я уж тут как-нибудь один справлюсь. Такой кусок, как я, никому за один присест не съесть! – полковник вышел из-за стола и подошел к своей «команде».

– А мне он не нравится, – мрачно произнес Богдан, глядя на пол.

– Кто «он»? – полковник остановился против Пивня и с интересом посмотрел на него.

– Серега ваш, Пахомов. Не лежит к нему душа, и все тут!

– Ты его просто не знаешь, Богдан! Вон лейтенант с ним боксом занимается. Лейтенант, что скажешь о Пахомове?

– Классный боксер. Мастер спорта и мой товарищ! – восторженно ответил лейтенант.

– Ну вот видишь, а ты: не доверяю. Брось, Пивень, мы на работе, а не в парке на прогулке! – и похлопав мрачного Богдана по плечу, полковник вернулся на свое место. – А ты, Борис Борисович, – обратился он к майору, – иди к медикам: посмотрим, что они тебе скажут. Не нравишься ты мне: позеленел весь, как Фантомас. Оттуда позвонишь мне сюда, что у тебя: простуда или тиф. Ладно, шучу! Давай, действуй. Может, помочь?

– Не надо, сам дойду…

Когда майор вышел, полковник обратился к оставшимся Богдану и лейтенанту.

– Пока все. Через час жду у себя на инструктаж. Да, Богдан, задержись на минутку. Присядь-ка. Что, жарко?

– Парит, – сказал Пивень, резко меняя свой залихватский тон на сдержанно-деловой, снимая пиджак и вешая его на спинку стула.

– Надеюсь, ты понимаешь, что все должно быть так, чтобы комар носа не подточил? – спросил Вадим Анатольевич.

В кабинете зазвонил телефон.

– Слушаю, – думая о чем-то своем, полковник медленно поднес трубку к уху. – Что? Тридцать девять и пять? Ну тогда отбой! Езжай домой, Борис, лечись… Ах да, домой лучше не ехать. Слушай, у тебя есть куда ехать? Куда? Ага, вот и езжай, только прихвати антибиотики. Отлеживайся. Может, уже завтра понадобишься… Беркович выпадает, – озабоченно произнес Вадим Анатольевич. – Медицина отправляет его лечиться. Тогда вас будет трое.

– Так даже лучше.

– Слушай, Богдан, а что ты так на Пахомова накинулся? – с интересом спросил полковник. – Чувствую, что-то есть между вами! – полковник усмехнулся. – Да, как ты думаешь, кто твоих ребят угробил? – Вадим Анатольевич говорил почти шепотом: – Жаль, хорошие были ребята. И «бабки» теперь уплыли… Кто же это такой смелый… Богдан, неужели всех сразу наповал?

– Да… Никто даже пикнуть не успел, – едва слышно ответил Богдан.

– Но кто это? Кто???

– Спинным мозгом его чую! – глаза Богдана сверкнули. – Это тот, кто в курсе моих дел, тот, кто крутится где-то рядом: подглядывает, вынюхивает… И не зря ведь он ударил именно в этот момент!

– Пахом?! – полковник вытаращил глаза на Богдана и застыл.

* * *

После того как весь мокрый от пота и сверкающий глазами Богдан покинул кабинет полковника, изложив ему свои соображения, Вадим Анатольевич вытащил из кармана радиотелефон й набрал один московский номер.

– Сивцов? Привет! Вадим из Питера беспокоит… Вот-вот. Да ничего. Только комиссия от вас до сих работает. Сам понимаешь, немного нервирует. Да… Слушай, Петя, у меня к тебе просьба. Найди мне Паукова Андрея Львовича. Ваш московский. Программист. Судя по всему, работает на различные крупные фирмы. С одной из таких у нас был контракт в прошлом году на постановку в наши компьютеры систем защиты информации. Да, Петя, примерно так… Только, Петя, все это должно остаться между нами. Не нужно поднимать на ноги своих людей. Проведи частное расследование: так надежней, да и клиент пугаться меньше будет. В общем, давай, бери его осторожненько за рога и коли, но нежно, Петя, нежно… Да, верно, делай что-то вроде общего массажа. Сделаешь? Ну вот и хорошо. Жду звонка… Да, только ты мне не по служебному, а по радио, да, по домашнему. Есть он у тебя? Звони-звони, он всегда у меня в кармане. Все, отбой!

Вадим Анатольевич положил трубку и, ухмыльнувшись, принялся рисовать в раскрытом ежедневнике треугольники и квадраты, как это еще час назад делал майор Беркович, сосредоточенно готовясь одним взмахом провести окружность…

* * *

На скамье перед домом сидел чернявый молодой человек лет сорока-сорока пяти и не знал куда ему деть свои нервные руки с тонкими подвижными пальцами. Он подкладывал их себе под задницу, и тогда со стороны это выглядело так, словно интеллигентный воспитанный человек очень хочет в туалет, которого нет в радиусе трех километров; так хочет, что даже встать не может, и что, вероятно, сейчас он от этого своего несбыточного желания кончится в судорогах прямо на скамейке. Потом он прятал их в карманы куртки и сжимал в карманах кулаки, и все проходящие мимо него думали что это сидит наемный убийца, поджидающий жертву, или террорист, который сегодня непременно должен бросить в кого-нибудь свою бомбу и тем самым восстановить попранное достоинство идиота. Молодой человек наблюдал за одним из парадных входов.

Ах, как ему хотелось сейчас улететь, унестись из этой нищей пустыни к далеким берегам сытости и достатка незаметной птичкой. Но он должен был еще отработать это право беспосадочного перелета через океан тоски и горьких разочарований, чтобы обновленным вступить в райские кущи демократии, свободы и бесплатных бифштексов по воскресеньям.

Это был Эдуард, тот самый «именинник», которого ласково трепал за щечку «ценитель прекрасного» Вадим Анатольевич.

Последние десять лет в своих жизнеудручающих полотнах Эдик пытался нарисовать для себя окно в Америку. Но то ли рука его была не той силы, то ли окно не подходило по размеру, но только Америка плевать хотела на очередного бездомного подкидыша. И вдруг американец, столько лет только обещавший Эдику взять его с собой, сообщил, что дело его теперь «в шляпе». Скоро они отбывают за океан с его картинами, чтобы произвести, фурор в мире искусства. Все это было сказано в почти аристократической манере полунамеков с целым букетом лестных эпитетов в его адрес. Только сначала надо было выполнить одно малюсенькое поручение мистера Гордона – проследить за одним человечком. И все, дальше – Америка, лучшие галереи, слава…

Наконец из парадного вышел мальчик. Он был одет именно так, как следовало из описания. Мальчик отправился пешком к метро.

Эдик вскочил со скамейки, словно ужаленный в одно место, и отправился следом. В его обязанности входило незаметно проводить мальчика до железнодорожной платформы и там посадить в электричку.

Идя вслед за мальчиком, Эдик моментально вспотел: он чувствовал в этом поручении какой-то страшный подвох, и уже от этого его трясло, как злодея на электрическом стуле.

* * *

Половцев с удовольствием тесал березовое полено, которое он мыслил в качестве новой ножки для табурета. Внезапно он подумал о сыне, и ему вдруг стало как-то не по себе. Парень один ездит на электричке из города, а потом еще идет около часа от станции по шоссе или минут сорок пять лесом. А вдруг по дороге ему кто-нибудь встретится, какой-нибудь ненормальный тип, которых теперь развелось, как собак нерезаных?

Настроение у Половцева мгновенно испортилось. В нем поселилась тревога, которая сразу стала взвинчивать ему нервы, натягивая их до предела, словно гитарные струны. В голову полезли всякие неприятные и даже страшные мысли.

Половцев вытащил из нагрудного кармана рубашки часы-луковицу и открыл крышку. По его прикидкам, до приезда Андрея оставалось еще около часа. Часы спели литератору нехитрую мелодию, напомнив о тех хлебосольных временах, когда жить человеку с писательским билетом в кармане было сытно и вольготно на Руси-матушке. Кстати, часы эти попали к Половцеву именно в те благословенные времена при странных, даже страшных, обстоятельствах.