Текст книги "Звездная рапсодия"

Автор книги: Евгений Закладный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Еще более ослепительной! – отфыркиваясь и отплевываясь, заверил Гаррисон. Он поплыл к лодке, но Лола отбросила ее еще на полтора метра.

– Вы хотите, чтобы я последовала вашему примеру?

– Могу ли я мечтать... Но позвольте, я возьмусь за борт, так мне будет легче.

– Ну, так я выполняю ваше желание, Морис, – она сбросила с себя то, что можно было и че сбрасывать. – Как теперь? Но я боюсь вас, Морис, не приближайтесь!

– Но, Лола...

– Никаких «но». Держитесь на расстоянии, будьте джентльменом.

– Боюсь, вы переоцениваете мои силы... Я ведь слабовато плаваю... Постойте...

– Как женщина, я очень боюсь недооценить вас... Вдруг вы...

Гаррисону почти удалось коснуться кончиками пальцев кормы, но лодка снова ушла из-под самого его носа.

– Лола, это может показаться смешным, но я начинаю бояться.

– А вам не было страшно, когда вы топили меня?

– Я-а? Вас?!

– Вы посмели приписать мне шкурничество, мистер Гаррисон, Вы осмелились дописать за меня и подписать за меня чушь, к которой я не имела ни малейшего отношения. Кто вас заставил сделать это?

– Клянусь вам...

– Морис, до берега три мили,

– Это все Монтэг... Позвольте мне... Я смертельно устал.

– Молитесь. Об отпущении грехов рабу божьему Морису Гаррисону – вольных и невольных, тяжких и легких, прошлых, настоящих и... В будущем вы намерены проводить ту же политику?

– Лола, умоляю, не убивайте! Клянусь: высшие гонорары, все ваши материалы, без малейших исправлений...

– Говорят, здесь водятся акулы... К вечеру они обычно чувствуют голод, и тогда... Вода очень мокрая?

– Неужели вы мне не верите? Я гибну и готов на все!

– Абсолютно. Не верю. И все же готова предоставить в ваше распоряжение еще один, последний ршанс. Полезайте... Вот так, хорошо. Дышите глубже – это успокаивает. И не забывайте: это в самом деле ваш последний, самый последний шанс, Морис...

Она перестала грести, положила весла на борта и спокойно наблюдала, как Морис тяжело перевалился на кормовую скамью, сел и, натужно дыша, ставился в нее ненавидящим взглядом. Лола повяла, что отныне им двоим места на планете не будет ни на земле, ни в океане, ни в воздухе...

И приготовилась.

Морис бросился на нее, не отдышавшись и не передохнув. Это было грубейшей ошибкой, Лола спокойно подставила ему под брюшной пресс лопасть весла, а вторым нанесла сокрушительный удар по корпусу. Мистер Гаррисон, редактор отдела «Новости», тяжело плюхнулся в воду, чтобы впредь никогда уже не показываться на ее поверхности.

Лола опустила весла и мысленно вознесла молитву: «Хороший был человек Морис Гаррисон, особенно когда спал зубами к стенке. Прими, господи, душу его. Аминь».

С некоторых пор одиночество для Аверина становилось все более невыносимым, тяжким. Днем он почти не чувствовaл пресса могучего потока требований, информации, обязанностей, которые несет на себе любая «текучка», даже если она далеко не ординарная. И поток этот не столько давил, сколько нес его по жизни, поддерживал на поверхности. Но стоило ему хоть немного ослабнуть, как Аверин оставался один на один со своими мыслями и вопросами, нэ которые никак не мог найти ответа.

«Природа не терпит пустоты»! Закон этот универ сален, и вакуум в знаниях, в понимании заполняется порой чем угодно, вплоть до мистических предстаьлений и положений, однако вакуумом оставаться не желает ни на каких условиях.

Оказавшись на планете, в родной стихии напряженного труда и ответственности, Аверин снова и снова вступал в мысленный диалог с пришельцами – слишком много вопросов появилось у не именно теперь, когда ответить на них было некoму. Порой он досадовал на себя за это «лестничное остроумие», подумывал даже о том, что не вредно было бы сделать «перерыв» и отправиться по собственной инициативе, без специального приглашeния, на базу, задать десяток-другой вопросов. Должны же они в конце-то концов, понять его? Человек простo не может существовать в неопределенности, в информационной невесомости: ему нужно знать не только, где «верх: или «низ»; нет, ему обязательно нужна ясность во всем, на что падает его пытливый взор, с чем он имеет дело. И, прежде всего, ему нужна ясность и определенность во времени и взаимоотношении времен.

Даже засыпая, Аверин ловил себя на том, что продолжает вести мысленный диалог, готовый перейти в ожесточенный спор. А просыпаясь, с удивлением убеждался, что в результате что-то для него прояснилось, хотя и понимал отлично, что разговаривать с кем бы то ни было во сне он не мог разве что вести разговор с самим собой. Но диалог – это не монолог. А его монологи были внутренне противоречивы, парадоксальны... Порой ему казалось, будто его подхватывает какая-то могучая сила и несет куда-то, за тридевять земель или небес, чтобы подарить новое, более глубокое понимание. Иногда же он вдруг начинал чувствовать легкое покалывание в затылочной части, в области зрительного нерва, после чего в сознании всплывало вдруг нечто совершенно неожиданное, блестящее, новое и... К великому сожалению, далеко не во всех случаях понятное. Интуитивно чувствуя значение полученной информации, Аверин старался обращаться с нею как можно бережней: он не отбрасывал ее с порога в силу непонимания, а аккуратно укладывал в архивы памяти, снабжая «ярлыком» какого-либо известного и понятного символа. Он знал, что придет время, и эта информация сработает... А потом засыпать под аккомпанемент таких вот мыслей стало для него если не жизненной потребностью, то привычкой.

И все-таки он снова и снова вступал в мысленный спор с пришельцами, хотя и был почти уверен, что именно они снабжают его информацией, тянут в будущее. Что ж, спасибо. И все-таки не нужно бы им летать к нам на всяких тарелках и принцах, не надо смущать нас непонятным могуществом и способностями, – ведь мы очень хотим остаться просто людьми! Вы хотите понять, что это означает?

Я расскажу вам. Разумное существо может научиться очень и очень многому, его способности могут обостряться до крайности, и тогда их называют талантами, и существу этому может быть не чуждо вдохновение... Однако все эти достоинства не в состоянии заменить одного, самого главного: человечности. Ибо человечность – это самый ценный дар, требующий, однако, неустанных забот.

Вам непонятно? Ну, так слушайте дальше. Мы очень ценим талантливых и способных, трудолюбивых и отважных. Но – только ценим. Они полезны, они нужны обществу: один быстро считает, другой отлично рисует, третий пишет хорошую музыку или ставит спортивные рекорды... Но вот любим мы (а не просто «ценим») только тех, кто, по нашему убеждению, всегда готов выполнять основной закон всякого сообщества живых существ, совершенно независимо от степени их разумности: сделать. для всех и каждого все, что в его силах. Мы любим и считаем людьми только тех, кто в любой момент готов забыть о себе и всех своих достоинствах, своих увлечениях, своих заслугах в прошлом и возможностях в будущем, чтобы прийти на помощь здесь и теперь, в настоящем, просто как человек к человеку, как человек к людям, отдать себя до конца.

Конечно же, вы очень разумны, а мы... Мы даже не знаем, есть ли предел вашему могуществу, где он. Но мы можем сколько угодно восхищаться вами, в какой-то степени даже преклоняться перед вашим могуществом, вашими способностями...

Больше того – даже следовать вашим советам, как-то подчиняться вам, пусть иной раз даже слепо, не отдавая себе отчета в правомерности и необходимости своих действий под вашим руководством.

Пусть! Но вот полюбить вас мы не сможем. Не сумеем. Почему? Да просто потому, что у нас не было и нет уверенности в такой вот вашей готовности, в вашей человечности. И ничего тут нельзя поделать: это не зависит ни от ума, ни от могущества. Это совсем другое. Мы, люди, называем это человечностью, душевностью, отсюда и проистекают наши понятия добра и зла, любви и ненависти, наша...

– Коленька, проснись! Коля... Лена погибла...

– Что-о?! Да ты думаешь, что говоришь?

– Леночка, Ленуся наша... Какая-то там «черная дыра». Она вела спортивный самолет, и...

Аверина подбросила пружина страшной силы.

Как был – ни в чем – бросился к телефону.

– Срочно дежурного мне!

– Слушаю, Николай Антонович.

– На пределе сил и возможностей – корабль на нуль-пространственную связь с «Черным Принцем»... Готовность – тридцать минут, через пятнадцать буду... Да, сам! Что-о?! Утром явитесь в кадры, пусть вам запишут выговор! Что? Не сдохну! Спасибо. И выговор – с предупреждением. Все! Теперь совсем все. Кому что снится? Прямо скажем, что в этом деле до сих пор не наведен порядок. Человек, допустим, хочет увидеть одно, а показывают ему совсем другое, о чем он даже понятия не имеет. Потом, бывает, оказывается, что сон был «в руку» или «со значением». Однако любые попытки подвести хоть какую-то теоретическую базу, нащупать каналы связи, информации и управления между сновидениями и объективной реальностью так и не привели ко сколько-нибудь обнадеживающим результатам. Как бы там ни было, мы никогда не удивляемся, что бы ни приснилось. Дело это, как говорится, безответственное, сон есть сон, что с него возьмешь?

Случается даже так, что очень умным снятся совершенно дурацкие сны, а бывает и наоборот. Можно, конечно, надеяться, что в будущем с этим будет покончено, мир наш станет предельно детерминированным, упорядоченном... И каждый будет заранее знать, что ему сегодня будет сниться... Но вот не будет ли это скучно? Может быть, имеет смысл оставить неожиданные сны? Ведь они – как подарки, вся прелесть которых в неожиданности! Нет, наверное, проект детерминации сновидений не пройдет даже в самом отдаленном будущем – кто ж это согласится, ложась спать, заглядывать под подушку и подсматривать сон, который должен присниться? Ведь это то же самое, что заглянуть в конец книги, после чего пропадает всякое желание читать. Вот и Воронов, отправляясь ко сну после очередного сумасшедшего дня, даже не предполагал, что под его подушкой – такой сон: «Здравствуй, человек по имени Кирилл!»

– Здравствуй, Мур!

«Мы сворачиваемся, уходим Нужно попрощаться. Придешь?»

– А черт его знает, Мур. Работы по горло. Может, и вырвусь.

«Ну, мы сами вас вытащим... Ладится?»

– Еще как, Мур!

«Тогда до встречи, Кирилл. Здравствуй... Я хотел сказать – будь здоров».

– Ты тоже будь здоров, Мур.

Обычно люди занятые не так уж часто рассказывают друг другу о том, какие им снятся сны. Разве что сны эти совершенно необычные. Либо если эти слишком привыкли делиться друг с другoМ большим и малым... Воронов решил поделитьcя сном с Невским.

– Знаешь, Серега, а я ведь скоро, пожалуй, cвихнусь.

– Вот обрадовал! А что, имеются сдвиги?

– Сон, понимаешь, смотрел Вполне идиотский.

– Мура видел?

– А ты откуда знаешь?!

– А он мне, понимаешь, тоже приснился. Или, может быть, я сам себе его «снил». Уже дважды.

– И что сказал?

– Один раз сказочку рассказывал. Ну, это по мoему заказу. А второй раз – а порядке самодеягeльности. Звал прощаться.

– А ты ему что?

– Времени, говорю, маловато.

– А он?

– Вытащим, говорит... Смотри!

Воронов всем телом повернулся к раскрытому oкну и вздрогнул: сверху медленно спускался иссиня-черный мячик, окруженный радужым сиянием. Потом замер, как-то сразу, скачком yвеличился в несколько раз, и в ту же секунду неэеодолимая сила приподняла людей, властно потянула вперед, к окну, распластывая над полом их тела...

«Ведь мы же отказались, – успел еще подумать Човский. – Так какого же они черта?.. Да еще в таком виде, без корабля...»

Аверин вошел в кабину, проверил герметичность пкжов и бросился к пульту. Еще не сев, с лету нажал зеленую кнопку. Он хорошо знал, что это кнопка и что должно последовать за его движением... Хотя так и не успел до конца разобраться, что теперь будет происходить с пространством, cо временем, да и с ним самим, – Генеральным структором космических кораблей Авериным, 1959 года рождения, членoм КПСС, русским, действительным членом... знал лишь одно: Григорий и Лена систематичео пользуются этим кораблем, и ничего страшного ними не случается.

«Все, кажется, поехали...»

Жизнь, смерть, смерть, жизнь... Жизнь!

– А вот и Николай! Эо, теперь собирай из падкого полушария. Кажется, у Николая серьезные вопросы.

Аверин быстро оглядел зал, увидел Лену, улыбнулся ей – все будет в порядке. Потом снова повернулся к Гаалу, нашел его глаза, взглядом уперся в третий.

– На этот раз ты ошибся, Гаал: вопросов вам задавать я не стану. Я буду обвинять! – он мягко отстранил Лену, которая быстро подошла и взяла его за руку. По лицу Эо скользнула улыбка, Гаал молча кивнул. – Да, я буду обвинять! – твердо повторил Аверин. – Прежде всего: зачем и по какому праву вы вмешиваетесь в жизнь, в становление и развитие разума на нашей планете? Вы отдаете себе отчет в том, что принимаете на себя чуть ли ни функции бога и тем самым обедняете нас, лишая чувства ответственности за собственное развитие? Ведь если мы начнем «уповать» на вас, то в результате превратимся в моральных, нравственных рабов, марионеток, бездумных исполнителей воли вашего «высшего разума»! Отвечайте! Я имею право призвать вас к ответу!

Гаал взглянул на Эо и сел. Эо встала.

– На эти вопросы разреши ответить мне, (Николай. Ты спрашиваешь: по какому прасу мы вмешиваемся? Я правильно поняла? – Аверчн кивнул, глотнул неожиданно подступивший к горлу комок обиды, – уж слишком мягно, снисходительно звучал голос Эо. Ему вдруг показалось, что на глаза могут навернуться слезы – слезы унижения человеческого достоинства и бессилия... Только этого еще не хватало! Нет, он готов драться с ними, и он будет драться, пусть даже они за такую дерзость превратят его в горстку пепла! Но он умрет стоя, как подобает человеку! Им не удастся согнуть его, поставить на колени. Пусть хоть так убедятся, что человечества им не победить, как бы могущественны они ни были!

Эо продолжала что-то говорить, но смысл еа фраз с трудом доходил до сознания Аверина. Он воспринимал ее слова с каким-то запаздыванием, они долетали до его слуха будто сквозь вату,..

– Прежде всего, Николай, постарайся успокоиться. Эмоции – плохой советчик разуму. Они способны не только подстегивать мышление, но и тормозить его. Я понимаю тебя: необычность ситуации, психологический шок, а тут еще исчезновение Лены... Но ведь ты видишь ее здесь живой и невредимой, до сих пор мы не причинили никому из вас ни малейшего зла. Так что все развивается нормально, хотя и несколько необычно. Теперь о наших правах. Я отвечаю тебе, а через тебя – всем людям: мы вмешиваемся по праву старших. Старших не по времени, а по развитию, по сконцентрированности информации и возможностям энергетического характера, по мудрости и постоянной готовности прийти на помощь младшим. По тому же самому праву, Николай, которым пользуетесь вы повседневно, воспитывая своих детей. Вы их растите, лелеете, передаете им свой опыт. Вы запрещаете или разрешаете, наказываете или поощряете по праву старших. Вы страстно хотите и верите в исполнение этого вашего желания: ваши дети должны быть умнее вас! Но для этого вы обязаны научить их, как и каких ошибок им следует избегать. Вы считаете себя взрослыми, но часто ведете себя хуже детей. Ты же не будешь отрицать, Николай, что вы портите биосферу? Если ваши дети, играя, насорят и не уберут за собой, вы их накажете... А кто накажет вас? Как же, вы – взрос-лы-е! Как можно вас отшлепать, если вы научились ворочать такими энергетическими мощностями, а ваша «детская площадка» – весь Шар Земной и Ближний космос в придачу! И вот теперь приходит кто-то со стороны и пытается внушить вам, что так поступать нельзя. А вы сразу на дыбы: «Кто дал вам право?!» Дело в том, Николай, что вмешиваться мы не имеем права лишь вообще. Но бывают ситуации, когда мы просто не имеем права не вмешаться. Точно так же, как вы не имеете права оставаться равнодушными, когда видите, как дети, – пусть не ваши, пусть «чужие» дети, – наносят вред себе или друг другу. Мы – старше вас и несем за вас ответственность. Пойми: когда-нибудь и вы окажетесь в таком же положении. И разве тогда вам будет безразлична судьба младших по отношению к вам цивилизаций?

Аверин выслушал монолог Эо молча, опустив голову. Несколько раз он порывался возразить, но как-то незаметно для себя самого поддавался мягкому, молчаливо сдерживающему влиянию, которое исходило от сидящей рядом и по-прежнему не отпускавшей его руку Лены... Конечно, в словах Эо – своя логика, свой резон, но были, по мнению Аверина, и слабые места, «какая-то изначальная липа», как считает Иван Алексеевич. Но вот если бить только по этим слабым местам, не будет ли это выглядеть мелочным, недостойным? Наверное, надо еще и еще подумать.

– Наберись мужества, Николай, – продолжала Эо, – и сознайся: вы еще не настолько взрослые, чтобы отвергать советы со стороны. Вы еще не прониклись чувством ответственности не только за будущее, но даже за свое настоящее. Хоть вы и стали на этот путь, однако все еще допускаете тяжелые срывы, в ряде случаев действуете недостаточно решительно, энергично. И еще. Ты сказал: «принимаете на себя функции бога». Не слишком ли сильно? Все ваши мировые религии вкладывают в понятие бога нечто принципиально непознаваемое. Мы же с самого начала всеми силами старались объяснить вам, что у нас нет ничего сверхъестественного – такого, чего рано или —поздно вы не могли бы понять, чем не сумели бы овладеть. И ты убедишься, – мы сделаем это, когда здесь появятся ваши коллеги из Западного полушария, – что сумеем внести полную и окончательную ясность абсолютно во все, что произошло с вами и между нами. В том числе и в некоторые особенности нашего пространства-времени, – она улыбнулась, – я ведь знаю, что именно это больше всего тебя беспокоит.

– А теперь, – вызывающе поднял голову Аверин, – попрошу ответить на такой вот вопрос: если вы и в самом деле такие добрые и ответственные, могущественные и всезнающие, то как же вы могли допустить такие накладки в нашей истории, нашем развитии? Где была ваша «родительская», указующая и направляющая десница во времена святой инквизиции? Как вы смели спокойненько «собирать информацию» во время фашистских путчей и разгула фашизма, опустошительных войн и ядерных взрывов, унесших сотни тысяч, миллионы жизней ни в чем не повинных людей? «Не имели права не вмешиваться»! Так где же тогда оно было, это ваше вмешательство?!

Рядом с Эо стремительно поднялся Гаал.

– Я отвечу тебе, Николай. Но отвечу вопросом на вопрос: не задумывался ли ты о том, что могло бы случиться, если бы все из перечисленных тобой зол развивались по экспоненте?

– Человечество само находит в себе силы для борьбы! – вскинулся Николай. – Уж не хотите ли вы сказать, что это вы нас спасали?

– Мы делали все, что могли и на что имели право, Но мы не всемогущи, наши силы не сверхъестественны. Мы можем эффективно помогать лишь там, где функционирует система, компоненты которой постоянно и целеустремленно совершенствуют себя и систему в целом. Но вот там, где царит – хаос, где в качестве компонентов выступают варионы множества, которые то и дело меняют свои параметры, работая лишь «на себя», там мы бессильны. Мы не издаем законы, Николай, – они существуют объективно. И мы, и вы находимся в прямой зависимости от этих законов. Но вот относительно вас мы оказываемся в роли смягчающего звена, назначение которого – коррекция, ускорение либо замедление... Вообще же сама категорическая постановка вопроса «вмешательство или невмешательство» неправомочна: могут быть ситуации, в которых никакое вмешательство не может иметь места; и обратно – бывают случаи, когда позиция стороннего наблюдателя, невмешательство равнозначно преступлению. Мне кажется, это элементарно. Истина всегда конкретна – во всех своих аспектах и следствиях, а потому везде и всегда вопросы вмешательства или невмешательства должны решаться, исходя из конкретной ситуации... Подумайте, мы не торопим вас. Если вы останетесь уверенными в том, что никогда не сумеете согласиться с нами, – будем говорить еще и еще. Мы не имеем права уходить до тех пор, пока в наши отношения не будет внесена полная ясность.

– Пока Эо собирает остальных, – сказал Гаал, – я займу вас иллюстрациями некоторых положений, высказанных нами ранее. В частности, постулата необходимости борьбы а каждом человеке, в необходимости его сознательного подъема над тем, что досталось ему в наследство... Это к вопросу о свободном времени. Юон, помоги мне, а вы, друзья, подойдите ближе, сюда.

Гаал и Юон стали друг против друга, соединили раскрытые ладони рук, уперлись в них взглядами.

Людям показалось, что воздух над этими ладонями сгущается, образуется какая-то светлая полусфера, в которой видны многоэтажные здания, проспекты, вереницы автомобилей, деревья... Все это было крошечное, почти микроскопическое, но видимое с поразительной отчетливостью, реальностью.

– Есть тут один прелюбопытнейший человечек, за которым мы уже давно наблюдаем, – вполголоса продолжал говорить Гаал, не отрывая взгляда от ладоней, – И если нем сильно повезет...

Невский и Воронов обменялись быстрыми удивленными взглядами, одна и та же мысль-воспоминание пришла им в голсву: несколько дней назад они вместе листали альбом репродукций картин Чюрлениса, и эта сцена живо напомнила им теперь картину, названную художником «Короли». Только обстановка там, как и внешность самих «королей», была несколько иной: Чюрленис изобразил двух почтенных старцев на фоне предзакатного неба, в старом лесу... Но смысл был точно такой же: на их раскрытых и сомкнутых ладонях сияла небольшая, залитая солнечным светом полусфера, в которой можно было различить крохотную фигурку человека, идущего по дороге от маленького домика...

Что это могло означать? Откуда мог Чюрленис взять этот сюжет? Что, если его вот так же несколько десятилетий назад пригласили на борт базы, чтобы показать что-то интересное?

И вдруг полусфера на ладонях Юона и Гаалв стремительно расширилась, и люди увидели себя в большом городе; увидели так, что поняли: сами – невидимы. Действие развертывалось стремительно, и так же стремительно каждый из них входил в обстановку, в смысл событий, Потом им показалось, будто кто-то комментирует происходящее; доброй иронией ведет рассказ от третьего лица, лишь изредка оживляя его репликами действующих лиц...

... Иван Семенович проснулся с тяжелой головой и таким ощущением во всем теле, будто накануне по нему проехался, не спеша, асфальтовый каток.

А ведь выпили они всего ничего: пару-другую «Столичных» на троих да баллон пивка... Придавили сверху... И вот – на тебе. «Стареть, что ли, начал?» – грустно подумал Иван Семенович, разглядывая в зеркале постороннюю одутловатую физиономию с каким-то пещерным взглядом.

По дороге на службу он «для прояснения» опрокинул в киоске кружечку пивка, куда предварительно влил сто граммов, и почти сразу же осознал этакую двойственность своего существования, своего «я»: вроде бы один «он» шел по улице и всему, что есть, удивлялся, а другой «он» смотрел на этого удивляющегося и удивлялся его удивлению, только спокойно, как-то даже безразлично...

Потом этот «он» вдруг решительно повернул от заводских шумов и побрел по улице, тараща глаза на прохожих, задевая женщин и выискивая, где бы чего пожрать. После нескольких довольно сомнительных встреч и переговоров Иван Семенович оказался в участковом отделении милиции, где совсем молоденький, но ужасно аккуратный и корректный лейтенант осведомился:

– Где же это вы, папаша, так изволили наугощаться с утра? – На что Иван Семенович вполне резонно возразил ему: – И не с утра вовсе, а еще... Нынче-то что у нас, понедельник? Вот видишь! А мы в пятницу шабашим. Значит, считай, вечер пятницы, всю субботу, опять-таки воскресенье. А сегодня что? Сегодня так, для тонуса. Улавливаешь?

– Улавливаю, – потянул носом аккуратненький лейтенант. – И удивляюсь: до чего ж вы, папаша, не по-хозяйски распоряжаетесь своим богатством.

– А что богатство? – рванул рубаху Иван Семенович. – Что в нем есть? Сегодня, глядишь, есть, завтра нету. А мне для друзей...

– Так я не о том богатстве, – улыбнулся лейтенант. – Я о вашем свободном времени. А вот если бы вам, папаша, дать не два выходных, а четыре... Вы бы их тоже? Туда же?..

– А если с друзьями – почему нет? – несказанно удивился Иван Семенович. Лейтенант кротко вздохнул и начал читать протокол.

– Значит, так: «Появление в нетрезвом состоянии в общественном месте, оскорбление словами м действиями лиц женского пола, одно разбитое окно в витрине и изъятие с оной тамбовского окорока с попыткой употребления последнего в пищу, пререкания с директором магазина и постовым милиционером, попытка к сопротивлению, нецензурная брань...» Все правильно? Подпишите.

И только когда лейтенант протянул ему протокол, Иван Семенович понял, что попал прямо-таки в непонятное.

– Так это ж не я! – стукая себя в грудь, возопил он. – Это ж какой-то, понимаешь ты, вселился в меня и принялся командовать. А я что? Я себе смотрю и удивляюсь: во дает!

– Ну-у, это уж совсем интересно, – склонив голову набок, улыбнулся лейтенант. – А вот в добрые, старые времена, папаша, люди решили бы, что это и в самом деле не вы, а бес внутри вас творил, – вселился в вас, оккупировал, так сказать. И стали бы его изгонять? Знаете как? О, целая наука была! Сперва голодом вас поморили бы, при том всяким пыткам подвергли, еще что-нибудь придумали бы... А вот в наше время такие специалисты по изгнанию перевелись. Так что придется мнe для начала выписать вам путевочку на пятнадцать cуток, а вы уж там займитесь изгнанием этого беса в порядке самодеятельности. Не получится – поcтавим диагноз расщепления личности и станем лечить. Может быть, очень долго... Вы все поняли, иван Семенович? Ну, значит, все у нас будет славненько... Уведите задержанного, – обратился он к дежурному. – До свидания, Иван Семенович, выздоравливайте!

– Сарынь, на кичку! – заорал Иван Семенович из коридора. И сам себе удивился.

– А вот и Лола!

– Лола, где же ты пропадала? Тут было столько интересного!

– Здравствуй, подружка. Мне было тоже... Не скучно, в общем-то. Что случилось, Эо? Последнее время я совсем перестала тебя чувствовать... Отключилась?

– Когда-нибудь нужно и прощаться, Лола. Время пришло

– А как же... я?

Эо рассмеялась.

– Сначала ты отказывалась принять меня, потом собиралась царапаться, теперь вот не хочешь отпускать...

– А где Петр?

Гаал улыбнулся: Лола очень четко различала их, хотя в ее присутствии он и прятал глаз временного видения.

– По нашим данным, Петру предстоит выполнение довольно секретной миссии по ведомству мистера Докована. Но он будет в курсе всего, что мы, сообщим вам здесь... Лола, а где твои мальчики?

– Спроси чего полегче. Или у Эо.

– Гаал, они уже провели эту акцию, а тепeрь дружески беседуют с мистером Донованом...

– Будем ждать?

– Наверное, придется.

«Грандиозный взрыв установки термоядерного синтеза»!

«Диверсия или недомыслие?»!

«Вот куда летят наши зелененькие»!

«Русские что-то прячут... Но что?»!

«Правда о научном сотрудничестве»!

Норман отбросил газеты, устало откинулся в кресле. События развивались в полном соответствии с намеченной ими программой. Три дня назад Вольфсон получил уведомление о поступлении не его текущий счет кругленькой суммы «от заинтересованных в дальнейшем развитии науки лиц», после чего имел весьма непродолжительную приватную беседу с представителем крупнейшей энергокомпании страны. И хотя прямо, в лоб, практически не было сказано ничего конкретного и существенного, «стороны пришли к полному взаимопониманию» и расстались весьма довольные друг другом. Два дня назад закончился монтаж оборудования для проведения решающего эксперимента, вчера состоялся пробный пуск установки, подключение к информации Солнца прошло вполне успешно, – установка начала уверенно давать ток. А ночью...

Ночью плазма вдруг взбесилась и превратила в пар первозданный хаос громадные сооружения, дорогостоящее оборудование. Жертв, к счастью, не было – Вольфсон сумел заблаговременно удалить весь обслуживающий персонал за пределы oпасной зоны под благовидным предлогом.

– Сегодня я не стану просить вас оценить поcтупающую информацию – сквозь зубы процедил Донован, помахивая текстом шифровки. – Это за нас сделают другие. Но вас я пригласил для того, гобы сохранить объективность, узнать ваше мнеле о причинах этого.., скажем так: досадного неэразумения. Прошу об одном: предельно ясно и, возможности, лаконично.

Норман пожал плечами, Вольфсон снял и принялcя протирать стекла очков, Петр задумчиво глядел окно.

– Итак? – нетерпеливо сказал Донован. Вольф вздохнул.

– Хорошо, постараюсь быть предельно лаконичным и популярным. Плазма вела cебя спокойно днем и взбунтовалась ночью. Логический вывод: степень корреляции пропорциональна устойчивости каналов связи. Иными словами, до тех пор, пока в объем реакции вводилась пoлучаемая от Солнца информация, все шло гладКо. А вот с заходом Солнца спектр частот, доступных приему, резко сузился: начиная с коротковолнового диапазона, все высшие частоты были автоматически отсечены, в результате чего образовался дефицит информации, который и привел к аварии.

– Но почему у русских установка работает круглосуточно?!

– Не забывайте, что по обширности эта страна втрое превышает нашу, – вмешался Норман. – К тому же они могли получать необходимую информацию и по линии СЭВ, от стран соцзапада. В среднем это могло обеспечить работу установки в течение восемнадцати часов.

– Еще шесть?

– Не знаю. В принципе всегда можно подключить спутники.

– Почему же вы не сделали этого?

Вольфсон надел очки, но посмотрел на Доновaна из-под них. Как тому показалось – свысока.

– Было поставлено условие: в точности копирoвать схему русских. В данной схеме спутники нe фигурировали.

– А если там не фигурировало еще что-то, нe менее важное?

Вольфсон пожал плечами.

– В таком деле, мистер Донован, додумывaть что бы то ни было наспех – дело весьма рискованое. Итак все предприятие носило несколько авантюрный характер, строилось без достаточной математической базы. «Выйдет – не выйдет», – я не привык так работать.

– Значит, у русских просто «вышло»? И «выходит» вот уже почти месяц? И можно предполагать, что они действительно что-то прячут, чего-то не договаривают?

– Н-не думаю. Хотя вполне допускаю, что некая «мелочь», ускользнувшая от их внимания и не нашедшая отражения в схеме, могла иметь решающее значение.

– А как бы вы отнеслись к предложению ознакомиться с положением дел на месте, чтобы поискать данную «мелочь»?