Текст книги "Император Пограничья 24 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

– Ой, простите, я заблудилась! – пропищала Василиса, глядя на охранника широко раскрытыми глазами, и для убедительности икнула, изображая опьянение. – Тут так много коридоров, у меня голова кружится…

Охранник молча указал рукой направо. Голицына поблагодарила его сбивчивой скороговоркой и пошла обратно, стараясь не ускорять шаг. Сердце колотилось так, что она ощущала пульс в горле, в запястьях, в кончиках пальцев, которые едва заметно дрожали. Она сжала руки в кулаки, пряча дрожь в складках платья, и вернулась в игровой зал.

Сигурд сидел за столом, методично проигрывая фишки за карточным столом с выражением скандинавского божества, уставшего от человеческих забав. Принц играл рассеянно, почти не глядя на карты, и это выглядело настолько естественно, что Василиса на мгновение позавидовала его способности носить маску, не выдавая себя ни единым движением лицевых мышц.

Когда княжна подошла и села рядом, он поднял на неё глаза и спросил одним взглядом. Не словом, не жестом, просто посмотрел ей в лицо и увидел всё, что нужно было увидеть.

– Уходим, – сказала она тихо.

Принц положил карты на стол рубашкой вверх, поднялся и протянул ей руку. Они вышли из зала, спустились по лестнице и прошли через вестибюль мимо гардеробщика, мимо швейцара, мимо фонарей на подъездной аллее, к автомобилю, который ждал их на парковке.

В машине Василиса откинулась на спинку сиденья, и только когда огни Чёрного Вигвама скрылись за поворотом, позволила себе выдохнуть. Руки всё ещё дрожали. Сигурд молчал, глядя на дорогу, и его молчание было лучше любых слов. Он не засыпал её нетерпеливыми вопросами. Вместо этого ждал, пока она будет готова рассказать.

Княжна закрыла глаза, прогоняя в голове всё, что удалось узнать.

Прохор должен был услышать об этом как можно скорее.

* * *

Лифт остановился на нижнем уровне с мягким гидравлическим выдохом, и двери разошлись, открывая коридор из серого бетона. Виссарион Соколовский шагнул в прохладу подземелья, привычно отметив работу вентиляции: воздух двигался ровным потоком, без сквозняков и застойных карманов, прогоняемый магическими нагнетателями через систему фильтров. Температура держалась на четырнадцати градусах, и Соколовский, одетый в тёмный пиджак без галстука, почувствовал знакомый холодок на шее, но не стал поднимать воротник.

Коридор тянулся метров на сорок, прежде чем разветвлялся на три направления. Стены покрывала цементная штукатурка, в которую тончайшими жилами была вмурована аркалиевая паутина. Едва заметная при обычном освещении, при магическом взгляде она проступала сетью нефритовых нитей, образуя сплошной экранирующий кокон. Ни одно заклинание не могло пробиться наружу, ни одна поисковая магия не дотягивалась сюда извне. Лаборатория существовала в слепом пятне магического восприятия, невидимая для прорицателей, геомантов и любых сенсорных техник, которыми располагал современный мир. Именно так строились все объекты Гильдии Целителей, от московского «Гиппократа» до этой базы, и Виссарион лично утверждал стандарт стыковки экранирующих пластин двадцать три года назад.

Рунные замки на каждой двери реагировали на его ауру автоматически, и он проходил, не замедляя шага. Светокамни в потолочных панелях давали ровный белый свет, стерильный и лишённый теней, от которого ныли глаза при долгом пребывании внизу. Виссарион проводил здесь в среднем четыре часа в сутки и успел привыкнуть.

Детройтская лаборатория существовала больше двадцати лет. Задолго до того, как Платонов разгромил московскую инфраструктуру, Виссарион позаботился о запасном плацдарме на другом континенте. Де Понтиак, пришедший к власти около пятнадцати лет назад, обеспечивал прикрытие: его оппозиционная сеть, его связи в торговой палате, его постоянная нужда в деньгах и ресурсах для негласной борьбы с главами Бастиона делали маркиза идеальной ширмой. Исследовательские материалы из тех, что можно было показать широкой публике, проходили под грифом «научной программы», финансирование растворялось в торговых операциях де Понтиака, а персонал въезжал в страну по приглашениям департамента внешней торговли как «консультанты».

Борегар появился позже и закрыл другую потребность. Когда Виссарион выбрал участок за городом, у Великих озёр, именно Борегар организовал строительство: сначала вырыли котлован и возвели подземные этажи, а уже потом, поверх всего этого, поднялся бревенчатый комплекс казино. Проект подавался как загородный клуб для состоятельной публики, и ни одна инспекция не усомнилась в глубине фундамента, которая, судя по документам, объяснялась винными погребами и техническими помещениями. Рабочие, участвовавшие в монтаже нижних уровней, потом исчезли. Соколовский не спрашивал, каким именно способом Борегар обеспечил их молчание, потому что знал его методологию достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов.

Годами лаборатория работала в тишине. Здесь не случалось облав, утечек и внезапных визитов инспекторов. Здесь можно было заниматься наукой, не оглядываясь через плечо.

Подземный комплекс Гильдии занимал площадь, сопоставимую с небольшой фабрикой. Три блока, каждый со своим назначением и степенью доступа: исследовательский, тюремный и ритуальный. Персонал составляли три десятка учёных, отобранных за годы из лучших выпускников Бастионов трёх континентов. Каждый прошёл проверку, которая заняла от полугода до двух лет: биографию, связи, мотивы, психологический профиль. Каждый знал, чем занимается Гильдия, и каждый сделал её цели своими. Соколовский не доверял наёмникам и карьеристам. Люди, работавшие в этих стенах, делали это не ради денег. Таким людям всегда можно предложить больше денег, а вот убеждённых фанатиков перекупить нельзя.

Он остановился у развилки. В тишине подземелья, нарушаемой только ровным гулом вентиляции, мысли сами возвращались к тому, от чего Виссарион отмахивался при подчинённых. К потерям, которые за последние два года превратили Гильдию Целителей из тайной империи в горстку выживших.

Железнов погиб в бою под Владимиром вместе с тремя десятками усиленных бойцов и химерами, в которых Гильдия вложила годы работы и сотни тысяч рублей. Неклюдов, Долгорукова и Одоевский оказались в плену у Платонова, и давно сдали всё, что знали: имена, явки, связи, маршруты, финансовые потоки. Каждый пункт их показаний превращался в удар по остаткам сети, которую Гильдия выстраивала полвека, от закрытия филиалов Фонда Добродетели и Общества Призрения до арестов контактных лиц по всему Содружеству. Из всего руководящего совета на свободе остались трое: он сам, Шереметьев и Скуратов-Бельский.

Первый порвал все отношения с организацией, сбежав, по слухам куда-то в Европу, где и залёг на дно. Второй продолжал действовать в Содружестве. Недавно организовал покушение на Платонова в Гавриловом Посаде. Увы, безуспешное, как и все предыдущие. Константин Петрович доложил об этом сухо, без оправданий, перечислив причины неудачи с методичностью человека, привыкшего препарировать собственные ошибки. Виссарион выслушал и ничего не сказал, потому что говорить давно было нечего. Скуратов делал то, что умел, и делал хорошо. Просто Платонов умел выживать на порядок лучше.

Виссарион тяжело вздохнул и двинулся по левому коридору к тюремному блоку.

Потери были чудовищны. За два года один человек уничтожил инфраструктуру, которую Гильдия наращивала десятилетиями. Выпотрошил сеть Общества Призрения, расколол союзных князей, разгромил лаборатории и перебил элитных бойцов. Забрал людей, деньги, влияние, оставив от некогда могущественной организации обгорелый остов. Однако у Гильдии сохранялось то, чего не было ни у кого в мире, и это единственное перечёркивало любые потери.

Тюремный блок начинался с тамбура, отделённого от коридора дополнительной дверью с двойным рунным контуром. Соколовский приложил ладонь к сенсорной пластине, и замок разомкнулся с тихим щелчком. За дверью дежурили двое охранников, подобранных Борегаром из отставных военных, которые умели стоять на посту, держать язык за зубами и не задавать лишних вопросов. Именно такие тут и требовались. Оба вытянулись по струнке при виде Верховного целителя. Тот прошёл мимо, не удостоив их взглядом.

Камеру усилили после недавнего побега. Старую стальную дверь заменили на новую, сваренную из бронированных плит толщиной в два пальца. Аркалиевые наручники, которые Объект сумел расшатать, заменили на почти средневековые цепи, с удвоенным сечением звеньев.

Соколовский остановился у смотрового окна. Стекло было армированным. Через него он видел камеру: четыре на четыре метра, голые бетонные стены, потолочная лампа в защитном кожухе, ведро. Никакой мебели. Объект лежал на бетоне, лицом к потолку, с закрытыми глазами. Новые цепи тянулись от запястий и щиколоток к кольцам, вмурованным в стену. Длины хватало, чтобы дойти до ведра и обратно. Больше ни на что.

Виссарион смотрел на Объект и думал о том, как Гильдия его заполучила.

Молодой человек без семьи, без документов, без прошлого. Бродяга, попавший в одну из заокеанских благотворительных структур Гильдии, которые существовали не столько ради благотворительности, сколько ради доступа к людскому материалу, которого никто не хватится. Врач при приюте обратил внимание на аномалию: рваная рана на предплечье, полученная в драке, затянулась за несколько минут. Не магическое исцеление с его характерным свечением и остаточным следом, а просто плоть, сросшаяся сама с собой. Врач оказался достаточно опытным и достаточно умным, чтобы не списать увиденное на последствия усталости. Он доложил наверх, и доклад прошёл по цепочке, добравшись до Маршана, а от него попав на стол к Соколовскому.

По обрывкам информации, которые Виссарион собрал впоследствии, вырисовывалась примерная картина: молодой человек сходил с ума от невозможности умереть. Что-то грызло его изнутри, какая-то вина или память, от которой он не мог избавиться, и бессмертие превращало эту муку в бесконечность. Он скитался, искал помощь у врачей, у магов, у шарлатанов, у кого угодно, готовый ухватиться за любую протянутую руку, и в итоге прибился к приюту, где его и подобрала Гильдия. Когда Объекту предложили «изучить его состояние и найти лекарство», он согласился с облегчением, которое показалось Виссариону подозрительным уже тогда, но на которое тот не обратил должного внимания: слишком уж ценным был экземпляр, чтобы копаться в его мотивах. Двери закрылись за спиной Объекта, и «лекарство» оказалось аркалиевыми наручниками и столом вивисектора.

Когда Объект понял, что за помощь его ожидает, он перестал говорить. Замкнулся, словно внутри захлопнулась дверь, обшитая железом. Не рассказал о себе ничего. Ни имени, ни происхождения, ни причины, по которой его тело восстанавливалось после любого повреждения. За десятилетия экспериментов, включавших процедуры, от описания которых у любого нормального человека опустошило бы желудок, Объект не произнёс ни единого слова о своём прошлом. Кричал, скрежетал зубами, однажды откусил себе язык, который регенерировал за полчаса. Молчание было абсолютным, непробиваемым, и оно раздражало Виссариона на протяжении всех этих лет, потому что механизм регенерации невозможно было понять до конца, не зная, что произошло с телом до попадания в лабораторию. Загадка, которая не давалась, и упрямый безумец, который держал ответ за стиснутыми челюстями.

За годы Гильдия перепробовала всё, что позволяла изобретательность десятков учёных и значительный опыт самого Виссариона. Расчленение: отсечённые конечности регенерировали в течение нескольких часов, каждый раз с одинаковой скоростью, без малейших признаков замедления или адаптации. Удушение: сердце останавливалось, мозг прекращал активность, тело лежало мёртвым пять, десять, пятнадцать минут, а потом грудная клетка вздрагивала, и процесс запускался снова. Яды: нейротоксины, коагулянты, алхимические составы, которые могли убить мага ранга Магистра за считаные секунды, Объект расщеплял их за считаные минуты, словно обычную воду. Некротические заклинания: живая ткань начинала отмирать, чернела, разлагалась, а затем обновлялась с той же непостижимой неизбежностью. Полное обескровливание: тело белело, сосуды сжимались, после чего откуда-то изнутри начинала поступать новая кровь, и через час гемоглобин возвращался к норме.

Механизм не укладывался ни в одну известную модель. Магический дар, как и Талант, у пленника имелись, исключительной силы, если быть честным, но дело было вовсе не в них. Аркалий успешно подавлял магическое ядро, а регенерация всё равно функционировала. Алхимия тоже отпадала: в крови не обнаруживалось следов Реликтов, зелий или стимуляторов. Виссарион лично проверял, не стоит ли за регенерацией чужое вмешательство, и собственный дар Архимагистра позволял ему утверждать с уверенностью: тело Объекта не несло на себе отпечатка чужой биомантии.

Единственная зацепка, обнаруженная на шестой год исследований, заключалась в остаточных маркерах некротической энергии, намертво вплетённых в клеточную структуру. Некроэнергия присутствовала в каждой клетке, в каждом митохондрии, в каждой молекуле ДНК, словно впечатанная в саму архитектуру организма. Тело помнило некое состояние, в котором находилось до попадания в лабораторию. Состояние, природу которого Объект отказывался раскрывать.

Именно эти маркеры привели к главному открытию.

Виссарион отвернулся от смотрового окна и направился в исследовательский блок, расположенный по центральному коридору. Охранник у двери тюремного блока провожал его равнодушным взглядом. Верховный целитель шёл ровным шагом, заложив руки за спину, и выглядел в точности так, как выглядел последние тридцать лет: зрелых лет мужчина с аристократическими чертами лица, безупречной осанкой и змеиной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Перстни на пальцах поблёскивали в свете ламп. Три камня из пяти были не украшениями, а артефактами: два защитных и один боевой, способный испепелить живую ткань в радиусе трёх метров.

В исследовательском блоке его ждал доктор Леон Маршан. Старший исследователь детройтской лаборатории сидел за столом, заваленным бумагами и кристаллами Эссенции, и при виде Соколовского поднялся. Маршан был невысоким французом лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, из тех людей, чья внешность не задерживалась в памяти. Работал здесь больше пятнадцати лет, не уступая Неклюдову в квалификации, а по надёжности превосходя его на порядок.

Маршан принадлежал к той породке учёных, которых не нужно мотивировать, контролировать и направлять. Дай ему задачу, подопытного и оборудование – через полгода он принесёт результат, о котором не додумались бы трое коллег вместе взятых. За пятнадцать лет он ни разу не спросил, зачем нужны его исследования. Его интересовало только «как».

Ни разу он не поднимал вопрос об этике экспериментов. Не из цинизма – Соколовский встречал циников и хорошо умел их использовать. Леон просто не видел этического измерения в работе, как математик не видит морали в уравнении. Регенератор для него являлся задачей, а не человеком, и именно это делало француза незаменимым

– Обновлённые результаты, – произнёс учёный, протянув ему скрижаль с данными. – Третья серия калибровочных тестов завершена. Отклонение от расчётных значений составило ноль целых три десятых процента.

Виссарион взял носитель и сел в кресло напротив. Столбцы цифр, графики, схемы рунных контуров отобразились на экране бледно-голубым свечением. Он читал данные молча, строчка за строчкой, и параллельно позволил мыслям вернуться к тому, как всё началось.

Гильдия десятилетиями изучала ткани Бездушных и ткани Объекта параллельно, как два направления одного проекта. Некротические маркеры в обоих случаях оказались похожи, родственны по структуре, но всё же не идентичны. Маршан сравнил их с диалектами одного языка, и метафора оказалась точнее, чем предполагал сам француз. Три года назад, проводя очередную серию микроскопического анализа клеточных мембран Объекта, Леон обратил внимание на микроструктуру, проявлявшуюся при определённом увеличении и специфическом магическом освещении: повторяющиеся узоры. Паттерны, как обозначил их Леон. Регулярные, повторяющиеся, слишком упорядоченные для биологического шума и слишком геометричные для случайности.

Маршан принял их за погрешность оборудования. Перепроверил. Паттерны остались. Изменил тип освещения, длину волны, интенсивность. Паттерны изменились в ответ, перестроились, приняли иную конфигурацию, оставаясь столь же регулярными.

Помехи оборудования и искажения Леон исключил после третьей перепроверки. В клеточных мембранах Объекта обнаружилась закодированная информация на уровне, который обычная магическая диагностика попросту не различала, потому, что никто прежде не знал, куда смотреть.

Пять лет ушло на расшифровку. Пять лет кропотливой, монотонной, сводящей с ума работы, в которую Маршан вгрызался с упорством гончей, вставшей на след. Паттерны оказались формулами. Магическими конструкциями, записанными не на бумаге и не в чернилах рунных кругов, а в живой ткани. Формулы описывали процесс, о котором Гильдия Целителей могла только мечтать: добычу, конденсацию и стабилизацию некроэнергии. Перевод рассеянной энергии мёртвого мира в концентрированную, пригодную для использования форму. Промышленная добыча ресурса, который превосходил кристаллы Эссенции на порядки.

Виссарион потратил месяцы на верификацию. Привлёк двоих дополнительных специалистов, посвятив их только в ту часть данных, которая требовалась для проверки. Формулы оказались внутренне непротиворечивы. Математика сходилась. Механизм аварийного прерывания был встроен в саму структуру ритуала, что говорило о продуманности, которая выходила за рамки экспериментального нащупывания. Кто бы ни создал эти формулы, он знал, что делал, и предусмотрел последствия.

Единственное необъяснённое требование, выделявшееся на фоне безупречной логики остального, касалось «стабилизатора конденсации». Для его работы необходим был непрерывный источник интенсивных… страданий.

Виссарион за годы экспериментов научился различать градации в этом вопросе с точностью сомелье, оценивающего выдержку вина. Дискомфорт – бессонная ночь на каменном полу, неприятно, но организм привыкал и переставал реагировать. Боль – выдернутый ноготь или сломанная рука; мучительно, однако энергетический отклик угасал, стоило телу приспособиться к повреждению. Страдание начиналось там, где тело разрушалось быстрее, чем успевало приспособиться: вскрытая грудная клетка, содранная кожа, раздробленные суставы, и так непрерывно, час за часом, пока жертва не прекращала кричать и не начинала выть. Обычный человек не выдерживал такого режима, потому что умирал за считаные минуты от болевого шока.

Тысячи жертв, сменяющих друг друга на платформе, были логистически затруднительны, хотя сама по себе цена не смущала Виссариона. Победа человечества стоила дороже, чем любое количество отдельных жизней. Эту арифметику Виссарион освоил давно: когда на одной чаше лежали около миллиарда жизней всего человечества, а на другой – жалкие тысячи, весы не колебались.

Объект подходил идеально. Бессмертный регенератор, чьё тело генерировало некроэнергию при повреждении, мог служить стабилизатором неограниченно долго. Каждая рана причиняла ему боль, а регенерация восстанавливала тело для новых страданий. Замкнутый контур, не требующий замены расходного материала.

Откуда формулы оказались вписаны в клетки Объекта, Виссарион не знал. Рабочая гипотеза Маршана, которую француз изложил полтора года назад на одном из ночных совещаний, звучала так: паттерны являлись следствием некоего события в прошлом Объекта, того самого прошлого, о котором он молчал с абсолютным упорством. Некий контакт с некроэнергией настолько глубокий и длительный, что информация записалась на клеточном уровне, впечаталась в ткани, как форма отпечатывается в воске.

– Ноль целых три десятых, – повторил Виссарион, не отрывая взгляда от проекции. – Допустимо. Что по финальной калибровке?

Маршан сел обратно и сложил руки на коленях.

– День, – ответил он. – Максимум полтора, если четвёртый контур потребует перенастройки.

Виссарион кивнул и деактивировал скрижаль. Он поднялся и направился в ритуальный блок.

Третий коридор вёл в самую глубокую часть лаборатории. Здесь даже воздух ощущался иначе: тяжелее, гуще, пропитанный остаточным фоном рунных контуров, которые покрывали стены, пол и потолок камеры. Виссарион вошёл и осмотрелся.

Камера была почти готова. Рунные круги на полу светились бледно-зелёным, соединяясь в узловых точках с защитными контурами на стенах. Шестнадцать кристаллических матриц высотой в полтора метра окружали платформу, готовые принимать и сжимать поступающую некроэнергию. Сама платформа, низкая и массивная, стояла в центре камеры, и Виссарион задержал на ней взгляд. Крепления для запястий, щиколоток, груди и лба фиксировали тело неподвижно. Вокруг платформы, на поворотных рычагах и выдвижных штангах, были смонтированы механизмы, которые Маршан проектировал с дотошностью хорошего часовщика. Режущие, давящие, прижигающие, вытягивающие – каждый тип воздействия запускался в произвольной последовательности, чтобы нервная система Объекта не успевала адаптироваться к одному виду боли, прежде чем её сменит другой. Процесс не требовал участия оператора и мог работать автономно столько, сколько потребуется для заполнения энергоререзвуаров.

Виссарион прошёлся вдоль решёток, проверяя каждую визуально. Он остановился в центре камеры, у самой платформы, и посмотрел на крепления, думая о своём.

Гоны усиливались. Каждый последующий превосходил предыдущий по масштабу, по количеству тварей, по мощности Жнецов и Кощеев. Статистика за два века, которую Виссарион собирал лично, показывала нарастающую кривую. Интервалы между Гонами постепенно сокращались. Численность Бездушных в каждой волне увеличивалась. Появлялись новые типы тварей, которых не фиксировали предыдущие поколения. Традиционная оборона, стены и маги, стрелки и пулемёты, артефакты и Бастионы, работала до сих пор, справлялась, держала линию. Вопрос заключался не в том, сработает ли она в следующий раз, а в том, когда именно перестанет.

Через пятьдесят лет, через сто, может, через двести. Виссарион видел расчёты. Он единственный среди живых, кто их видел, потому что остальные предпочитали не смотреть. Князья строили стены и нанимали магов, полагая, что так будет вечно. Бастионы копили Эссенцию и совершенствовали вооружение, полагая, что технический прогресс опережает угрозу. Никто не задавал вопроса, что произойдёт, когда тварей в одном Гоне окажется больше, чем смогут уничтожить все оборонительные линии всех Бастионов вместе взятых. Никто, кроме него самого.

Концентрированная некроэнергия представляла собой субстанцию, из которой состояли сами Бездушные. Их кровь, их плоть, их управляющие импульсы были производными одного источника. Научившись перерабатывать и направлять некроэнергию, можно было создать оружие, работающее по принципу самого врага: некротические барьеры, подавляющие поля, управляющий сигнал, аналогичный импульсу Кощея. Перейти от обороны к наступлению, от отражения волн к контролю над ними. Бить противника его же оружием. Буквально.

Жертва одного бессмертного существа против спасения миллионов. Этот вопрос даже не стоил раздумий. Если для этого придётся разобрать Объект по кускам, щедро поливая острым соусом в процессе, Виссарион сделает это столько раз, сколько потребуется. И проведёт за этим занятием столько ночей, сколько понадобится.

Он вышел из ритуальной камеры, запечатав дверь за собой, и направился к лифту.

Наверху Чёрный Вигвам жил своей ночной жизнью. Приглушённый свет, стук рулетки, клубы дыма, перемешанного со сладковатым привкусом Чёрной Зыби, который оседал на языке, стоило подняться из лифта в служебный коридор первого этажа. Виссарион прошёл мимо охранника и свернул к лестнице, ведущей в приватную часть здания.

Дезире Борегар, владелец заведения, не интересовал Соколовского как личность. Он являлся всего лишь инструментом. Идеальным инструментом, лишённым моральных колебаний и этических сомнений. Борегара мало занимала миссия Гильдии, философия борьбы с Бездушными, судьба человечества и прочие абстракции. Его интересовали деньги и власть, которые ресурсы Гильдии, вложенные в его заведение, обеспечивали с избытком. Наркотики, проституция, медовые ловушки из несовершеннолетних для влиятельных граждан Детройта, чьи пристрастия становились потом рычагом давления, пропадающие люди, которых никто не искал, потому что искать их было некому, периодические убийства конкурентов или свидетелей, которые Дезире организовывал с деловитостью мясника, разделывающего тушу. Для него всё это было рутиной, и Соколовский ценил именно это качество.

Маркиз де Понтиак ждал Соколовского в отдельном кабинете на втором этаже, обставленном с той претенциозной роскошью, которую Борегар считал признаком хорошего вкуса, а сам Верховный целитель находил вульгарной. Ренар сидел в кресле с бокалом коньяка и был в приподнятом настроении, что выражалось в чуть более быстрой речи и оживлённой жестикуляции.

– Месье Соколовски, – начал де Понтиак, как всегда слегка обрубив фамилию собеседника, едва тот опустился в кресло напротив, – у меня прекрасные новости. Новый партнёр. Русский князь, владелец собственного Бастиона. Контролирует уникальный ресурс, который я давно пытался получить для наших целей.

Маркиз говорил, расписывая детали с увлечённостью человека, привыкшего считать себя единственным стратегом в комнате. Рассказал о торговой миссии, о показанных исследовательских материалах, которые произвели на партнёра впечатление, о перспективах торгового сотрудничества. Де Понтиак уже видел, как совместными усилиями они сместят Хранительницу: внешнее давление нового союзника в сочетании с внутренними ресурсами маркиза расшатает Совет. Соколовский слушал с профессиональным спокойствием, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы на колене. Новый союзник де Понтиака его не интересовал. Маркиз и прежде приводил «перспективных партнёров», ни один из которых не задержался дольше полугода. Все они приходили с амбициями и уходили с разочарованием, столкнувшись с реальной расстановкой сил в Детройте.

Затем де Понтиак упомянул Сумеречную сталь, и Виссарион ощутил, как в груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Холодное, тяжёлое, оно поднялось откуда-то из области солнечного сплетения и замерло, ожидая подтверждения.

– Как зовут вашего князя? – спросил Виссарион ровным голосом, не меняя позы.

– Прохор Платонов, – ответил де Понтиак, отпив из бокала.

Два удара сердца Виссарион потратил на то, чтобы загнать всё, что поднялось внутри, обратно за стену самоконтроля. Множество лет на посту руководителя Гильдией, четыре пережитых покушения, три Гона, десяток переворотов и заговоров приучили его контролировать тело в моменты, когда внутри всё рушилось. Единственное, что мог бы заметить внимательный наблюдатель: пальцы Верховного целителя, сложенные на груди, на секунду побелели.

Прохор Платонов… Человек, который в одиночку разгромил инфраструктуру Гильдии на территории Содружества. Человек, ворвавшийся в их штаб-квартиру с горсткой бойцов, перебивший элитную охрану на десяти этажах и добравшийся до кабинета руководящего совета. Дравшийся с Виссарионом лично, один на один, и не проигравший. За двадцать лет Платонов оказался единственным, кто продержался против Виссариона дольше нескольких минут, а за всю жизнь Верховного целителя – единственным, кого Архимагистр с даром биомантии и Талантом Адаптации, полвека щедро раздававший смерть собственными руками, не сумел убить.

Страх поднялся изнутри. Виссарион знал этот страх, отличавшийся от рационального расчёта рисков, к которому Верховный целитель привык и которым пользовался ежедневно. Этот страх жил не в голове, а в теле, в мышцах спины и в глубине живота, и сидел там с того дня в Москве, когда его кости трещали под давлением металломантии, а тело регенерировало и ломалось снова. Звериное чутьё внушало ему подсознательную уверенность, что этот человек найдёт его, где бы он ни спрятался. Что целый океан являлся недостаточным расстоянием. Что Платонов принадлежал к породе людей, которые не оставляли работу незавершённой.

И вот он здесь. В Детройте. Совсем рядом…

Виссарион задавил страх привычным усилием воли, вогнав его обратно, под рёбра, туда, где тот мог скулить, не мешая думать. Лицо Верховного целителя осталось неподвижным, а голос сохранил привычную бесстрастность.

– Что именно вы ему показали? – спросил Виссарион.

Де Понтиак перечислил. Соколовский слушал и молча оценивал ущерб. Документы были очищены от идентификаторов. Стандартная процедура, которую Маршан выполнял при подготовке любых материалов для внешнего использования.

– Имена сотрудников? – уточнил Виссарион.

– Разумеется, нет, – качнул головой де Понтиак, и в его голосе прозвучала лёгкая обида. – Я знаю, как работать с конфиденциальными данными, месье Соколовски.

– Адрес лаборатории?

– Нет.

– Прямые ссылки на Гильдию?

– Обижаете… Всё подано как независимые исследования оппозиции.

Соколовский замолчал. Формально Платонов не мог привязать материалы к Гильдии Целителей. Загвоздка, однако, заключалась в том, что настойчивы князь плотно вцепился в Гильдию… Его люди не раз изымали документы при зачистке их лабораторий. Он видел отчёты Неклюдова… Он, вероятно, знал почерк Гильдии. Даже очищенные от идентификаторов, документы сохраняли структуру, логику построения и терминологические привычки, которые невозможно было замаскировать полностью. Вопрос заключался не в том, сможет ли Платонов узнать этот почерк, а в том, когда именно он его узнает.

Де Понтиак, не заметивший ни единой перемены в собеседнике, продолжал с энтузиазмом расписывать перспективы союза с русским князем. Соколовский его не слушал, размышляя о дальнейших шагах. Камера почти готова. Калибровка займёт день, может, полтора. Платонов находился в Детройте с торговой миссией и горсткой людей, а не с армией и не со всей поддержкой своего княжества за спиной. Другое дело, что этот безумец вполне способен развязать войну в чужом Бастионе, наплевав на все последствия и голос разума.

Так или иначе, если действовать быстро, можно было завершить подготовку и провести первый цикл до того, как князь доберётся до подвала Чёрного Вигвама. Вся арифметика сводилась к скорости.