Текст книги "Император Пограничья 24 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Стало быть, ты сам к ним пришёл, – констатировал я.

– Сам пришёл и подписал бумаги, – подтвердил Пожарский, и в этих словах я расслышал не раскаяние, а холодную усталость, которая приходит, когда человек давно перестал себя винить и примирился с собственным ошибочным решением. – Дальше они меня увезли в Детройт.

– Так какой у тебя дар? – спросил я напрямую.

Стефан мрачно хмыкнул. Уголок потрескавшихся губ приподнялся, и получившееся подобие усмешки вышло кривым.

– Тоже будешь меня на полосы резать?

– Да нахер ты мне сдался, – грубовато ответил я и покачал головой. – Не хочешь говорить, дело твоё.

Собеседник мотнул головой и промолчал.

– Сколько ты у них пробыл? – спросил я.

Пленник прикрыл глаза, шевеля губами.

– Не считал точно, – ответил он, – раз сейчас две тысячи десятый, значит, чуть больше двадцати лет.

Я замер. Посмотрел на его лицо заново, пристальнее, отмечая каждую складку и каждую тень. Передо мной лежал мужчина тридцати с небольшим, который биологически выглядел именно на свой возраст: ни морщин старика, ни дряблости кожи, ни седины. Двадцать лет в подвале Гильдии, и за всё это время тело толком не состарилось и не превратило его в калеку. Регенеративный Талант подавлял увядание?

– Что именно они с тобой делали? – спросил я.

Пожарский долго молчал. Потом ответил, и голос у него стал будничным, лишённым каких бы то ни было эмоций, словно он зачитывал список покупок.

– Чего только не делали. Резали. Жгли. Замораживали. Травили. Заражали болячками. Кормили моей кровью своих воспитанников.

Я стиснул челюсти. Двадцать лет систематических пыток, замаскированных под научный эксперимент. За эти годы через его тело прошли сотни циклов, каждый из которых свёл бы с ума обычного человека. Маршан выстраивал свои опыты с методичностью академического учёного, и перед глазами у меня мелькнула запомнившаяся неадекватная полуулыбка француза, с которой тот сидел в кузове замыкающей машины.

– Зачем? – спросил я всё так же бесстрастно.

– Изучали, как я заживаю, – ответил Стефан. – Хотели понять механизм. Отдельно пробовали скопировать дар или Талант на других людей. У них не получалось.

– Кто их курировал?

– Маршан, – произнёс Стефан, и при этом имени его пальцы на одеяле сжались в кулак и разжались. – Старший исследователь. Год за годом, день за днём. И тот, что выше него.

– Соколовский, – отозвался я.

Пожарский повторил имя шёпотом, словно пробуя его на вкус, перекатывая слоги во рту.

– Соколовский. Да. Я его видел всего трижды за все эти годы. Приезжал, смотрел, давал указания и уезжал.

– Он мёртв, – сказал я. – Я его убил.

Стефан медленно выдохнул. Грудная клетка под армейской курткой опала, и что-то в его лице изменилось. Скулы чуть расслабились, уголки глаз стали мягче. Совсем ненадолго, на пару ударов сердца, и пленник снова подобрался, выпрямив спину на заднем сиденье.

– Ты мне должен, получается, – произнёс собеседник с неожиданным вызовом в голосе, и на потрескавшихся губах обозначилось подобие улыбки. – Я его сам хотел прикончить. Этими вот руками.

Я коротко рассмеялся. Не ожидал от человека, которого сняли с пыточной платформы меньше часа назад, такой реплики.

– Я тебе должен, не наоборот?

– Может и наоборот, – Стефан качнул головой, помолчал. – А Маршан? Жив?

– Жив, – подтвердил я. – У меня в плену.

Собеседник кивнул. Я ждал, что он попросит выдать ему пленника, или выскажет желание отомстить, или хотя бы выругается. Ничего подобного не последовало. Пожарский принял информацию, переварил и отложил.

– Хорошо, – сказал он. – Маршан полезнее живой.

Я посмотрел на него внимательнее. Эта реплика не принадлежала жертве. Жертва сказала бы «убей его», «дай мне до него добраться» или, в лучшем случае, «пусть гниёт». Стефан же произнёс слова командира, привыкшего думать категориями допросов и полезной информации, который знает цену живого пленника и не станет разменивать её на минутное удовлетворение собственных желаний. Я запомнил это.

Пожарский, видимо, почувствовал мой взгляд. Заметил свою же интонацию и чуть отвернулся к окну, добавив другим, более мягким тоном:

– Он много знает. Ублюдок бессердечный, но если хочешь понять, что здесь натворила Гильдия, он всё расскажет.

– Расскажет, – согласился я. – Куда он денется. Этот упырь уже не в том положении, чтобы молчать.

Пауза вышла длинной. За окном замелькали огни пригорода, фонари стали чаще, и в их свете я видел, как Стефан изучает проплывающие мимо силуэты, словно видит всё это впервые за двадцать лет. Возможно, именно так и было.

– Ты мне не всё рассказал, верно? – спросил я спокойно.

Мой визави отвернулся от окна. Посмотрел на меня, и во взгляде его, лишённом прежней настороженности, появилось нечто иное. Острое, изучающее, почти жёсткое. Он молчал три удара сердца, прежде чем заговорить, а когда начал, голос его изменился. В нём появилось напряжение, которого раньше не было.

– А ты?

– Что я? – переспросил я.

– Ты сказал, князь Угрюмский из Содружества, – произнёс Стефан медленно, словно взвешивая каждое слово. – Это ведь тоже не всё? Кто ты на самом деле?

В вопросе не было праздного любопытства. Пожарский ждал конкретного ответа. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как он жадно подался вперёд, едва заметно, на пару сантиметров, и по тому, как сузились его зрачки.

Я прищурился, перебирая варианты. Лгать не имело смысла: мои титулы были достоянием публичного пространства.

– Прохор Платонов, – ответил я, загибая пальцы по привычке. – Из рода Платоновых. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский, Костромский, Суздальский. Владыка Бастиона Гаврилов-Посад. Воюю с Гильдией Целителей больше двух лет. Здесь оказался по своим делам, а потом узнал про их вторую штаб-квартиру.

Стефан слушал. Внимательно, ловя каждое слово. Я заметил, как по мере перечисления титулов что-то в его лице менялось: он ждал от моих слов чего-то конкретного и не слышал этого. Лицо у пленника дрогнуло, губы на мгновение сжались, плечи слегка обмякли. Совсем чуть-чуть, на доли секунды, и я не поручился бы, что заметил бы это, если бы не следил специально. Потом он снова взял себя в руки.

– Платонов, значит, – повторил он, и голос звучал ровно, как мостовая под сапогом. – Из Владимирских земель. Хорошо.

В этом «хорошо» не содержалось ни одобрения, ни облегчения. Он просто поставил точку в каком-то внутреннем подсчёте, и итог его явно не совпал с ожиданиями.

Я зафиксировал разочарование и попробовал понять его природу. Собеседник ждал чего-то от моего ответа, чего-то вполне определённого, и не получил. Оставалось выяснить, чего именно.

– Ты ждал другого имени? – спросил я напрямую.

Стефан молчал. Подбирал слова, перекатывая их, как камешки во рту, прежде чем выложить.

– Я слышал о новом князе на Руси, – проговорил он наконец. – Давно, где-то год назад. Охранники говорили. Будто кто-то поднялся, объявил себя потомком Рюрика, родовой меч его признал.

Он запнулся. Взгляд ушёл мимо меня, к спинке переднего сиденья, и я увидел, как дёрнулись мышцы на его горле.

– Я подумал… – начал Стефан и замолчал. – Мне стало интересно, кто это. Мечтал увидеть вживую.

– Увидел, – ответил я спокойно. – Это я и есть. Потомок Ростислава, младшего сына Всеволода Большое Гнездо, из последней боковой ветви Рюриковичей. Потому меч мне и покорился. Узнал мою кровь.

Пленник медленно поднял голове. Посмотрел на меня заново, другим взглядом, и в нём я прочёл удивление, за которым вернулось то самое узнавание из первых секунд разговора, отброшенное и похороненное, а вслед за узнаванием пришёл страх. Я почувствовал его отчётливо, хотя лицо Стефана тут же разгладилось, закрытое маской безразличия, выстроенной быстро и привычно. Страх был направлен не на меня. Стефан боялся чего-то иного, связанного с тем, что он узнал или вспомнил при моих словах.

Серые глаза стали пустыми, и я успел увидеть, что под ней скрывается, только потому, что всю жизнь, обе жизни, учился читать лица быстрее, чем их владельцы учились прятать свои эмоции.

– Хорошо, – сказал собеседник тихо. – Поздравляю. Мы, выходит, с тобой дальние родичи.

Кривая ухмылка исказила его лицо на мгновение.

– Потому как родоначальником Пожарских был Иван Всеволодович, младший сын Всеволода Большое Гнездо, – добавил он ровным, будничным тоном.

Знание генеалогии у человека, который якобы вырос в американском пригороде и не получил должного образования, зацепило меня, и я отметил это про себя. Тон при этом был дежурным, слова расставлены правильно, улыбка удержана на месте. Всё выглядело убедительно для стороннего наблюдателя. Для меня убедительным не было, потому что я видел, как у Стефана дрожат пальцы. Мелкая, частая дрожь, которую он сам заметил спустя пару секунд и остановил, сжав кулак.

Я не торопился. Сидел молча, давая тишине заполнять пространство между нами. Через минуту спросил мягко:

– Ты меня знаешь?

– Нет, – ответил Стефан коротко.

– Ты что-то ждал.

– Я в этом подвале двадцать лет задницу отсиживал и ждал всякого, – огрызнулся он, и в голосе мелькнула злость, слишком яркая для лжи. – Не обращай внимания.

Я кивнул. Видел, что пленник на грани. Любая попытка надавить сейчас загонит его в угол, и я получу либо молчание, либо ещё одну ложь, более тщательно подготовленную. Усталость и страх боролись в нём с упрямством, и упрямство пока побеждало. Ломать его сейчас не имело смысла. Лучше было отойти и дать ему время.

Стефан сменил тему сам. Приподнялся на локте, поморщившись от боли в каком-то незажившем участке тела, и заговорил деловито.

– Со мной сделали какой-то странный ритуал, – сказал он. – Перед тем как ты появился. Кристаллы по кругу, платформа, механизмы. Судя по всему, он требовал длительной осознанной боли, потому что кристаллы Маршана работали на некроэнергии, генерируемой страданием. Я был в сознании до последнего, а потом провалился. Не знаю, чем всё закончилось.

– Закончилось тем, что мы все сейчас в огромной заднице, выражаясь твоим языком, – мрачно ответил я. – Соколовский открыл портал за Грань, и оттуда вылез Абсолют. Он остался возле казино. Так что Детройту предстоят весёленькие деньки.

Пожарский подобрался мгновенно. Тело, секунду назад полулежавшее на сиденье, напряглось, плечи развернулись, голова поднялась, и глаза, только что полуприкрытые от усталости, распахнулись.

– Абсолют⁈ – выдохнул он. – Ты уверен⁈

– Совершенно, – подтвердил я.

– Абсолюта никто в Детройте не сразит, если, конечно, здесь не появился свой Гранд, пока я сидел в плену, – проговорил Стефан, и фраза прозвучала не вопросом, а утверждением, брошенным с уверенностью человека, который точно знает, о чём говорит.

– Ты поразительно осведомлён, – заметил я, чуть наклонив голову, – для того, кто не знает, с какого конца браться за свой магический дар.

Намёк был прозрачным. Я не верил ни единому слову про «просто парень из пригорода, у которого проснулся дар после ножевого ранения», и давал собеседнику это понять открытым текстом. Человек, который не получил магического образования, не стал бы оперировать термином «Абсолют» и соотносить его с рангом Грандмагистра. Подобные знания не приходят из обрывков подслушанных разговоров охранников.

Стефан выдержал мой взгляд. Лицо у него стало непроницаемым.

– Просто наслушался всякого, – ответил он.

– Так или иначе, – продолжил я, решив не дожимать, – сейчас в городе станет очень жарко. Каждый боец будет на счету. А ты, я вижу, каким-то образом добрался аж до ранга Магистра, не зная ничего о магии.

Я позволил последним словам повиснуть в воздухе. Стефан дёрнул щекой, сжав зубы, и промолчал. Отрицать факт, который я мог проверить прямым сканированием, было бессмысленно, и пленник это понимал. Подтверждать тоже не стал.

– Подраться я всегда готов, – сказал он, и в голосе мелькнула грубоватая решимость. – Пожрать только дайте. Эти выродки меня на голодном пайке держали.

Я хмыкнул. Двадцать лет пыток, прорыв Абсолюта, бегство из разрушенного казино, и первое требование освобождённого пленника – еда. В этом была своя логика, приземлённая и честная, которую я мог уважать.

– Организую, – сказал я. – Если что-то понадобится, скажешь моему человеку. Зовут Федотом, – я кивнул в его сторону.

Командир гвардии, услышав своё имя, коротко обернулся через плечо. Его длинноносое лицо ничего не выражало, однако я знал, что он уже составил в голове первичную оценку пленника и запомнил каждое слово разговора. Бабурин вообще редко забывал услышанное.

– Почти приехали, князь, – доложил командир гвардии негромко.

– Хорошо, – отозвался собеседник, и это «хорошо» прозвучало так, будто он соглашался не с Федотом, а с самим фактом возвращения в мир живых людей.

Я наклонился чуть ближе. Негромко, чтобы слышал только он.

– Стефан.

Пленник поднял голову. В серых глазах стоял настороженный, выжидающий взгляд.

– Я не знаю, что ты там прячешь, – произнёс я ровно, без нажима, – если у тебя есть, что мне сказать, лучше скажи добром. Я подожду. Только не очень долго.

Пожарский смотрел на меня молча. Лицо его не изменилось, и ничего нового в глазах не появилось, однако мне показалось, что за этой маской идёт быстрая, напряжённая работа, результаты которой он выдаст не раньше, чем будет к этому готов.

Машина замедлилась, свернула, и за окном возникли огни Детройта: вывески лавок, фонари бульваров, припаркованные у обочин автомобили, рекламный щит над крышей бакалейной лавки. Городская жизнь, спокойная и ничего не подозревающая о том, что в нескольких километрах отсюда из воронки на месте бывшего казино поднимается существо, чьё имя вскоре узнает каждый человек на сотни километров во все стороны.

Я откинулся на спинку сиденья и начал прокручивать разговор заново. Потомок русского рода-эмигранта, маг с неизвестным даром и регенеративным Талантом, отсидевший двадцать лет в подвале Гильдии. Каждый элемент биографии по отдельности укладывался на своё место в этой мозаике. Реакция на упоминание нового князя на Руси тоже была объяснима: человек, запертый в камере годами, услышал от охранников новость о далёкой родине, ухватился за неё и держался. Мечтал увидеть. Встретил. Обрадовался и одновременно разочаровался, потому что мечта сбылась иначе, чем он себе нарисовал.

Дрожь в пальцах при упоминании Рюриковичей и родового меча тоже можно было объяснить: человек услышал про редкое оружие, существование которого подтверждало древнюю легенду его собственной семьи. Потрясение, нервы, долгие годы без нормального человеческого контакта. Всё это годилось в качестве объяснения, и каждое из них было разумным. Рюрикович, да не тот. Спаситель приехал, а оказался просто князем с шестью титулами и военной свитой.

Однако кое-что не складывалось.

Взгляд, с которым пленник встретил меня с самого начала, был изучающим, сравнивающим. Так не разглядывают человека, которого видят впервые в жизни. Что именно за этим стояло, я не понимал. Вдобавок Стефан уверенно оперировал терминами «Абсолют» и «Грандмагистр», хотя подобные знания невозможно почерпнуть из болтовни тюремных охранников. Командирская интонация проскочила у него в оценке Маршана, а знание генеалогии Рюриковичей прозвучало с ходу, будто речь шла о чём-то хорошо знакомом.

Порознь каждое наблюдение допускало невинное объяснение, однако вместе они складывались в картину, которую я пока не мог прочесть целиком, потому что не хватало ключевого фрагмента. Стефан Пожарский знал обо мне что-то, чего не хотел говорить, ждал от меня чего-то конкретного и не дождался, а потом испугался того, что узнал, и спрятал страх за каменным фасадом.

Я отметил кусочки головоломски и отложил. У меня тут чёртов Абсолют в пригороде, и в ближайшие дни тысячи Бездушных потянутся к нему на Зов Хлада со всей округи. Загадки пленника подождут.

Машина въехала в Детройт.

Пора было поговорить по душам с Хранительницей, о том, как нам всем пережить ближайшие сутки.

Глава 14

Кортеж из трёх бронированных машин миновал оцепление на перекрёстке. Полицейские посмотрели на номера, на флажки Совета на капоте головного внедорожника, и подняли шлагбаум без единого слова. За кордоном улица выглядела почти обычно: горели фонари, из-за стёкол кафе пробивался свет, на углу стоял газетчик с охапкой свежих газет под мышкой. Обычная, в общем-то, жизнь, от завершения которой этот город отделяли считаные часы.

Я листал ленту местного Эфирнета на магофоне, пока машина ползла по забитой улице. Горожане стекались к экранам маговизоров в витринах магазинов, в подъездах жилых домов, у стоек кабаков. Последнее обращение Совета Двух Огней висело на всех каналах: «Полицейская спецоперация в районе Великих Озёра. Обрушение здания в результате взрыва газового баллона. Гражданам сохранять спокойствие и воздерживаться от поездок в северо-западные пригороды до особого распоряжения». Формулировка-затычка, рассчитанная на час-два, пока руководство Бастиона выгадывает время и решает, что именно и в каком объёме сообщить широкой публике. Я знал этот приём. В Содружестве поступали ровно так же, когда не понимали, как объяснить населению катастрофу, масштаб которой ещё не успели оценить.

Пару минут я смотрел на проплывающие за окном вывески, на лица людей, на кирпичные фасады трёхэтажных домов с цветочными ящиками на подоконниках. Четверть миллиона человек – рабочие, торговцы, ремесленники, дети, старики. Все они спали сегодня ночью в своих кроватях, пока в подвале казино этот недоумок Соколовский открывал портал за Грань. Ни один из них понятия не имел, что в получасе езды от центра города из воронки на месте Чёрного Вигвама поднялось существо, способное уничтожить всё живое на сотни километров во все стороны.

Я мог бы уехать. Эта холодная мысль, лишённая каких-либо эмоций не могла не прийти мне в голову. Де Понтиак и Соколовский мертвы, Маршан в плену, лаборатория уничтожена. След кукловода, стоящего за Шереметьевскими дронами, оборвался вместе с ментальной закладкой в голове маркиза, и все цели поездки оказались либо выполнены, либо поставлены на паузу. Портал в Москву всё ещё работает. Через сутки я мог бы сидеть в Угрюме, качать на руках Михаила, слушать ровное дыхание Ярославы и планировать следующий ход. Дома ждали недавно запущенный Бастион, Орден, академия, десятки тысяч людей, которые зависели от меня лично.

Вот только…

Абсолют, оставленный без противодействия, сожрёт Детройт за неделю. Без Грандмагистра гарнизон Бастиона сможет замедлить процесс, растянуть агонию, не более. Четверть миллиона трупов шустро поднимутся в виде Трухляков и Стриг, после чего армия Бездушных под руководством Хлада превратится в силу, которую не остановят ни стены Бастионов, ни океан. Абсолют продолжит расти, как богами проклятая опухоль. Бездушные продолжат безудержно плодиться. Зов Абсолюта будет звучать, притягивая тварей со всего континента. Через год, может два, волна докатится до восточного побережья, хлынет через океан и доберётся до Содружества. До Угрюма и колыбели моего сына.

Сентиментальность тут была ни при чём – я просто умел считать на три хода вперёд. Угрозу нужно давить в зародыше, здесь и сейчас, пока она не выросла в нечто, с чем не справится никто.

Была и вторая причина, которую я формулировал для себя без прикрас. Из всех живущих на этой земле я единственный когда-то лично бился с Абсолютом. В первой жизни я убил Мора и то лишь потому, что знал повадки, тактику и слабые места твари. Любой другой Архимагистр будет бить наугад. Если я уеду, эти люди погибнут, потому что не понимают, с чем имеют дело, при том что сил у них, возможно, хватило бы. И это будет на моей совести.

Третья причина звучала приземлённо и достаточно эгоистично, зато честно. Если Детройт падёт, Угрюм потеряет единственного заокеанского поставщика высокотехнологичного оружия, с которым я почти навёл мосты. Месяц переговоров, инвестированных в этот процесс, и выстроенные отношения с Мари-Луиз сгорят безвозвратно. Мне нужен был этот город целым, поэтому я оставался и собирался биться за него.

Федот обернулся с переднего сиденья.

– Прохор Игнатьевич, подъезжаем.

Ворота резиденции Хранительницы распахнулись заранее. У крыльца, в полосе утреннего света, ждала сама Мари-Луиз Текумсе-Дюваль. Я отметил перемену ещё из машины. За те часы, что прошли с момента нашей беседы ночью, её лицо осунулось так, как обычно лица меняются за годы. Скулы обострились, под тёмными глазами залегли серые тени, губы сжались в линию. Медальон с силуэтом койота висел на прежнем месте, поверх наспех надетого платья. Бирюзовых бусин в волосах не было. Волосы перетянуты простой лентой, наспех и без привычной тщательности.

Я вышел из машины. Стефан остался внутри, слишком ослабевший, чтобы ходить самостоятельно.

– Хранительница, – произнёс я, встав перед ней на расстоянии шага.

– Князь, – ответила Мари-Луиз, и голос, обычно ровный и властный, прозвучал тише, чем я привык.

Я не стал тянуть.

– Соколовский мёртв, – сказал я. – Дезире Борегар арестован вашим спецназом, лаборатория уничтожена. Из портала, открывшегося в подвале казино, вышел Абсолют. Тварь закрепилась в кратере, окружила себя кольцом льда и расширяет зону влияния. Пока она закрепляется на месте, но это временно. Дальше начнётся планомерная экспансия.

Я излагал факты коротко, по одному, давая каждому время осесть в чужой голове. Мари-Луиз выслушала молча, не перебивая и не переспрашивая. Когда я закончил, она спросила одно:

– Что нам делать?..

В этот момент передо мной стояла не властная правительница. Секунду, может, две, я наблюдал потерянную женщину, которая осознала, что в её арсенале нет ни одного инструмента против угрозы подобного масштаба. Потом слабость ушла. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся, потерянный вид исчез и передо мной снова стояла Хранительница Двух Огней. Мари-Луиз, следовало отдать ей должное, не тешила себя иллюзиями о масштабах собственной компетентности конкретно в этом вопросе.

– Три вещи немедленно, – ответил я. – Полная эвакуация небоеспособного населения. Введение военного положения. И экстренный созыв всех доступных Архимагистров и сильных Магистров из дружественных и нейтральных Бастионов. Без согласованной работы могущественных боевых магов Детройт падёт за неделю.

Лавалле, приехавший на одной из машин вместе с нами и до этого момента молчаливо слушавший, переменился в лице. Немолодой советник выглядел скверно: левая рука в шине после штурма казино, волосы растрёпаны, камуфляж в бурых пятнах. Он держался прямо, несмотря на перелом, и голос его звучал твёрдо.

– Хранительница не уполномочена принимать подобное решение в одностороннем порядке, – заявил Этьенн. – Военное положение, впуск иностранных войск в Бастион через порталы, принудительная эвакуация – это прерогатива Совета. Впускать в город толпу чужих бойцов политически опасно.

Я посмотрел на него долгим и тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что я думаю о его рекомендациях.

– Если тянуть резину, через пару дней Хранительнице будет не перед кем отчитываться, советник, – произнёс я.

Лавалле стиснул челюсти, и на скулах вздулись желваки. Я не дал ему вставить слово.

– Вы уже показали свою экспертизу минувшей ночью, – продолжил я тем же тоном, каким разговаривал с провинившимися воеводами в первой жизни. – Я предупреждал вас об усиленных бойцах Гильдии. Вы отмахнулись, сославшись на современное вооружение Бастиона. Результат: семнадцать похоронок. Если бы Хранительница не отдала приказ об отступлении, вы положили бы в землю ещё сотню. Вы не готовы к угрозе такого уровня, потому что никогда не имели с ней дела. Я – имел.

Этьенн побледнел. Скулы заострились, пальцы здоровой руки сжались в кулак, и я видел, как у него дёрнулся мускул на шее. Он хотел ответить. Чертовски хотел. Его прямо распирало от желания. Мне были знакомы подобные люди. Упёртые, как бараны, военные, привыкшие командовать на своей территории и болезненно воспринимающие чужую правоту, особенно когда на ошибки им указывают публично. Советник промолчал. Собственные промашки отняли у него какое-либо право на возражения.

Мари-Луиз не стала тратить время на утешение подчинённого. Повернулась к Лавалле и произнесла негромко, на языке оттава, три фразы. Суть её короткой речи сводилась к тому, что если он ещё раз откроет рот не по делу, будет долбить лопатой лёд на Аляске.

Затем она начала отдавать приказы.

– Личным указом объявляю режим чрезвычайного положения, – сказала она ровно, обращаясь одновременно ко мне, к Лавалле и к караульным за спиной. – Советник Лавалле, переведите гарнизон в режим повышенной боевой готовности. Совет будет уведомлён в положенные сроки. Совещание по оперативной обстановке состоится через четыре часа, в моём кабинете. Ночь была долгой, нам всем стоит сомкнуть глаза до тех пор.

Лавалле коротко поклонился, развернулся и ушёл, прижимая пострадавшую руку к телу. Хранительница проводила его взглядом и посмотрела на меня.

– Четыре часа, князь, – повторила она. – Я пришлю за вами.

Мне отвели ту же комнату в гостевом крыле. Федот помог мне подняться по лестнице, потому что левая нога от бедра до колена отзывалась тупой болью при каждом шаге, а левый бок, стянутый металлическими швами Железной крови, казался деревянным. За дверью я опустился на край кровати и впервые за много часов посмотрел на себя.

Зрелище было скверным. Одежды не осталось – Соколовский оживил ткань заодно с панцирем из Костедрева, обратив и то, и другое против меня, и я сорвал с себя обе вещи прямо в ходе боя. На мне были запасные армейские штаны, одолженные кем-то из гвардейцев по дороге, и чужая куртка поверх голого торса. Под курткой моё тело напоминало карту неудачного вскрытия. В плече, чуть ниже ключицы, темнела борозда от костяной иглы Соколовского, стянутая тонкой металлической нитью, проросшей сквозь стенки сосудов. На бедре, под штаниной, ощущался глубокий канал, оставленный шипом, дошедшим почти до кости. Левый бок выглядел хуже всего: широкий рваный провал в межрёберной мускулатуре, откуда я вырвал корень ожившего Костедрева вместе с куском мяса размером с ладонь. Металлические скобы стягивали края раны, не давая мышцам разойтись, однако каждый вдох отдавался в рёбрах сосущей болью. В животе, ниже пупка, сидел ещё один такой же провал, поменьше, а на спине от лопаток до поясницы мелкие отростки Костедрева добрались до самого позвоночника, прежде чем я успел их обезвредить. Их обломки оставались внутри, замурованные тонкой стальной сеткой Железной крови, отсечённые от живых тканей, но ощущавшиеся при каждом движении как горсть вбитых гвоздей.

Панцирь из Костедрева, служивший мне больше двух лет, погиб в подвале Чёрного Вигвама, и мне было его по-настоящему жаль, как верного боевого товарища. Редкий Реликт, обкатанный в десятках боёв до самого конца выполнял свою функцию, оберегая мою жизнь, а в итоге Соколовский обратил его в оружие против меня самого. Я сделал мысленную заметку: следующий доспех делать из материала, который никогда не был органикой.

Федот привёл целителя через десять минут. Невысокая женщина лет сорока, с короткой стрижкой каре, личный врач госпожи Текумсе-Дюваль, вошла деловито, положила на стул кожаную сумку с артефактами и попросила меня снять куртку. Я стянул её, и целительница замерла с руками на полпути к моему боку.

Секунды три она молчала, разглядывая сеть металлических нитей, скоб и швов, покрывавшую мой торс от подмышки до паха. Потом медленно обошла меня, осмотрела спину, присела, чтобы оценить бедро, и выпрямилась. Лицо у неё побелело.

– Кто это с вами сделал? – спросила она, имея в виду не раны, а металл внутри них.

– Жизнь… – философски ответил я.

Поняв, что мои шутки её интересуют в последнюю очередь уточнил:

– Я сам. Купировал повреждения, полученные в ходе боя.

Целительница провела ладонью над моим боком, не касаясь кожи. Пальцы её слегка дрожали, и я не мог определить, от гнева или от потрясения.

– Вы загерметизировали сосуды металлом, – проговорила она, подбирая слова так, словно пыталась не выругаться. – Стянули разорванные мышцы скобами. Замуровали инородные тела стальной сеткой. В животе. Рядом с кишечником.

– Альтернативой была смерть, – пояснил я.

Целительница выдохнула через нос, длинно и сосредоточенно, и раскрыла сумку. Следующие сорок минут она работала: размягчала металлические швы своей магией, аккуратно извлекала скобы, заращивала повреждённые сосуды и мышечные волокна слой за слоем. Межрёберную рану, самую тяжёлую, она обработала трижды, каждый раз качая головой. Обломки корней из спины вышли шестью кусками, и каждый целительница осматривала так, словно он мог ожить в её руках. С бедром и плечом она справилась быстрее, оставив лишь розовые полосы свежей кожи. Живот потребовал ювелирной работы – стальную сетку, окружавшую обломки, пришлось снимать фрагмент за фрагментом, чтобы не задеть кишечную стенку.

Когда всё было закончено, целительница выпрямилась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня взглядом, в котором профессиональная оценка боролась с обычным человеческим изумлением.

– Вам нужен покой, – сказала она. – Минимум трое суток. Лучше пять.

– У меня есть четыре часа, – со вздохом ответил я.

Целительница пробормотала что-то про чокнутых русских и не стала спорить. Собрала сумку, коротко поклонилась и вышла. Я лёг на застеленную кровать и закрыл глаза. Тело, избавленное от металлических заплат, ныло целиком, от макушки до пяток, тупой ровной болью. И всё же сон пришёл мгновенно.

* * *

Около двух часов дня я сидел за овальным столом в кабинете Хранительницы. Несколько часов сна выровняли мысли, хотя всё тело ощущалось так, будто меня скинули в карьер в завязанном у горловины мешке.

Вокруг стола расположилось высшее руководство Бастиона. Мари-Луиз занимала торцевое кресло, прямая и собранная, в карминовом платье с небольшим вырезом у шеи. По правую руку от неё сидел Лавалле, переодевшийся в свежий мундир, с рукой всё ещё в шине. По левую – Накомис Бижики, менталистка с жёстким лицом и тёмными глазами, в которых не читалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Рядом с ними примостились представитель промышленной гильдии – пожилой француз в сером сюртуке, с тонкими усами и настороженным взглядом, а также казначей Бастиона – худая женщина лет пятидесяти с пучком седеющих волос и очками на кончике носа. Дальше по кругу сидели двое, которых я видел впервые. Начальник портальной станции – сухощавый мужчина лет шестидесяти с длинным лицом и залысинами, представившийся Огастусом Перкинсом. Генерал Детройтского гарнизона – грузный чернокожий офицер по имени Натаниэль Дэвис, с квадратной челюстью, бычьей шеей и тяжёлыми руками, сложенными на столе.